Дмитрий Бугаев Анна

Глава 1

Клавикорд звучал ужасно. Не потому что инструмент был плох. Потому что за ним сидел Данте.

— Нет, нет, нет, да что ты делаешь вообще?! — Анна в сердцах ударила ладонью по крышке инструмента. — Это не драка на ножах.

— Я стараюсь придать музыке драматизма.

— Ты придал ей предсмертные судороги.

Данте лениво откинулся на спинку стула, рассматривая клавиши так, будто они нанесли ему личное оскорбление.

— Невероятно капризная штука. Почему половина звуков похожа на страдания умирающей птицы?

— Потому что ты бьешь по клавишам так, словно выбиваешь кому-то зубы.

— Ага. Значит, нужна нежность.

Он снова коснулся клавиш. На этот раз мелодия умирала медленнее и не в такой жуткой агонии.

Девушка закрыла глаза рукой.

— Господи…

— Но уже лучше, — заметил Данте

— Лучше было бы, если бы ты вообще не прикасался к инструменту.

Он усмехнулся. Вечная эта усмешка. Будто весь мир существует исключительно ради того, чтобы его развлекать.

Анне это действовало на нервы.

— Ты нарочно меня раздражаешь.

— Разумеется. Иначе зачем мне вообще здесь находиться?

Она хотела ответить что-то колкое, но, не успев открыть рот, замерла.Где-то далеко внизу раздался глухой удар. Они оба прислушались. Тишина. Спустя короткое время снова раздался удар. Сильнее прошлого. Будто что-то массивное ударялось о ворота.

Анна недоуменно нахмурила аккуратные брови.

— Поздновато для гостей.

Данте не ответил. Впервые за вечер с его лица исчезла привычная ирония. Снова удар, жалобно затрещало дерево ворот.

И почти сразу раздался истошный крик во дворе, приглушенный стенами дома, но быстро оборвавшийся.

Анна вскочила. Резной стул, стоявший рядом с клавикордом опрокинулся с грохотом.

— Что происходит?..

Данте подошел к окну и слегка отодвинул штору. Снаружи полыхал свет факелов. Много света, очень много

Во дворе мелькали неизвестные лица, переворачивали все вверх дном.

Люди тащили к фонтану в центре имения пожилого конюха, бедняга пытался отчаянно сопротивляться. Еще утром он передавал Данте поводья его лошади, теперь же он неподвижно лежал в белоснежном фонтане из мрамора.

— Неужели сейчас, почему так скоро?… — проговорил он про себя

— Что?

— Оставайся здесь.

Внизу раздался чудовищный грохот. И почти сразу дом наполнился ревом толпы.

— Смерть советникам! — Тащите ублюдка наружу! — Жечь все!

— В петлю его!

Анна побледнела.

— Отец…

Данте снял с пояса рапиру, отбросил легкие ножны, взмахнул несколько раз, разогревая кисть. Снизу донесся звук ломающейся двери, вслед за ним крики ничего не понимающих слуг.

— Какая досада, — сказал Данте. - Я только начал понимать, где у этой проклятой штуки правильные клавиши.

В коридоре второго этажа уже слышался топот.

Кто-то отчаянно заколотил в дверь комнаты.

— Госпожа Анна! Бегите! Они внутри!

Данте направился к выходу.

Анна схватила его за рукав.

— Их много.

Он посмотрел на нее через плечо.

— Тем интереснее.

Неделей раннее...

Мраморные ступени дворца были влажны после вечернего дождя, и золотистый свет фонарей ложился на них длинными полосами. Граф Лирано ди Неббиа и, по совместительству, советник по внутренней политике нынешнего канцлера, а также отец Анны поднимался неторопливо, опираясь на трость скорее по привычке, чем по необходимости. Его темный плащ мягко скользил по камню, а рядом, чуть позади, шел Данте — в черном камзоле и длинном плаще с бордовым подбоем. Рука его покоилась возле эфеса рапиры не из угрозы, а так же естественно, как у музыканта лежит ладонь на струнах инструмента.

— Ты называешь убийство искусством, — произнес граф с любопытством ученого. — Но искусство рождает красоту. Как смерть может быть красивой?

Данте едва заметно улыбнулся уголком губ.

— Красота не в смерти. Красота в исполнении. В точности. В понимании человека настолько глубоком, в знании, каким будет его последний взгляд, последнее движение руки, последняя мысль. Большинство убийц — мясники. Они ломают форму. Искусство же требует меры.

Отец Анны бросил на него внимательный взгляд.

— Значит, жестокость — не искусство?

— Жестокость - примитив. Искусство — это контроль. Почти милосердие. Настоящий мастер никогда не наслаждается страданием. Он создает завершение.

Они прошли под аркой внутреннего двора. Лакеи у входа учтиво склонили головы. Из открытых окон дворца лилась музыка клавесина и гул вечернего приема.

Навстречу им вышел седой дипломат в серебряном камзоле.

— Граф, какая неожиданная честь!

Лирано приветливо улыбнулся, коснувшись пальцами груди.

— Барон Леваль. Рад видеть вас в добром здравии.

Барон перевел осторожный взгляд на Данте и слегка качнул головой. Телохранитель графа ответил спокойным кивком, почти учтивым. Его знали многие во дворце, но лишь по слухам и домыслам, поэтому никто не спешил завязывать с ним знакомств. Данте был этому только рад.

— Ваш спутник все так же молчалив? — осторожно заметил барон.

— Напротив, — сказал отец Анны с легкой усмешкой. — Сегодня он рассуждает об эстетике смерти.

Барон нервно рассмеялся, не понимая, шутка это или предупреждение.

Они двинулись дальше по галерее дворца. Данте смотрел на картины старых мастеров почти с той же сосредоточенностью, с какой солдат изучает поле боя.

— Видите, — тихо произнес он, остановившись у огромного полотна с изображением города, с высыпавшими на улицу людьми, и страшного, в любую секунду готового взорваться вулкана, — художник убрал все лишнее. Оставил только миг перед катастрофой. Именно поэтому картина живая.

— И ты стремишься к тому же? — спросил граф.

— Да. Любое великое искусство — это умение отсечь лишнее. Даже в человеческой жизни.

Когда они наконец покинули дворец, город уже давно спал. Карета мягко покачивалась на пустынных ночных улицах, колеса глухо стучали по камню мостовой, а редкие фонари выхватывали из темноты мокрые после вечерней сырости стены домов. Изредка встречались идущие на встречу люди: ремесленники, поздно возвращающиеся с работы; пекари, допоздна делавшие заготовки на следующий день, чтобы с раннего утра снова приступить к работе.

Прием затянулся далеко за полночь. Для Данте это был один из тех вечеров, которые он ненавидел всей душой. Нескончаемые разговоры и фальшивые улыбки. Политические намеки, тщательно завернутые в любезности. Он почти весь вечер простоял у стены главного зала, лениво наблюдая за происходящим и отвечая на редкие вопросы ровно настолько, чтобы от него наконец отстали.

— Ты выглядел так, будто тебя приговорили к каторге, — мягко заметил советник по дороге домой.

— Каторга хотя бы честнее, — спокойно ответил Данте, глядя в окно кареты.

Когда они добрались до поместья, ночь уже окончательно вступила в свои права. Пожилой конюх перехватил поводья у кучера, и они вместе принялись распрягать лошадей, изредка тихо переругиваясь.

Сад утопал в темноте, только дорожки серебрились под луной. В небольших лужах отражался свет фонарей. Изредка по поверхности проходила небольшая рябь, когда с ветки соскальзывала небольшая капля.

Данте с наслаждением тянул носом прохладный и влажный от недавнего дождя воздух. Цвели глицинии и сирень. Особенно приятно это ощущалось после душного зала дворца, пропахнувшего литрами парфюма, который выливали на себя придворные дамы. Данте всегда отслеживал их перемещение на приемах и его первостепенной задачей было избежать любого контакта с ними, иначе запах останется с ним и его одеждой как минимум на следующий день.

Поднимаясь по ступеням к дому, они оба почти одновременно услышали клавесин. Одно из окон второго этажа было слегка приоткрыто, и прохладный ночной воздух выносил мелодию наружу.

Анна не спала.

Граф остановился на мгновение и устало покачал головой, но без настоящего раздражения.

— Опять сидит до ночи за инструментом, — произнес он скорее с мягкой обреченностью, — Когда-нибудь она окончательно перепутает день и ночь.

Он двинулся дальше к дверям. Данте пошел следом. А потом незаметно замедлил шаг всего на несколько секунд.

Музыка лилась из окна удивительно мягко. Анна играла не так, как придворные музыканты. Данте не любил их слушать. Их музыка была неживой и каждый раз звучала одинаково. На месте канцлера Данте уже бы давно выгнал таких музыкантов, относящихся к своей профессии как к ремеслу. У нее же мелодия всегда звучала живой. Что-то неуловимое делало ее совсем непохожей на мертвую музыку дворца.

Легкий ветер шевелил темные пряди волос, где-то в саду тихо стрекотали ночные насекомые, а музыка струилась сверху в ночную тишину.

Уже стоя у дверей дома, граф чуть повернул голову и спокойно произнес:

— Ты бы сказал ей когда-нибудь, что тебе нравится ее игра.

Данте моргнул, будто его поймали на чем-то совершенно недопустимом.

— Что?

В голосе впервые за вечер мелькнуло настоящее замешательство.

Граф едва заметно улыбнулся.

— Она бы обрадовалась.

— Не думаю, что Анна переживет такой удар, — быстро отозвался Данте, вновь возвращая привычную насмешливую интонацию. — Она и так слишком высокого мнения о своих талантах.

— Разумеется.

— К тому же, — продолжил Данте уже спокойнее, — если я начну ее хвалить, она станет совершенно невыносимой.

Граф тихо усмехнулся и открыл дверь.

— Не переживай. Я сохраню твою тайну — полушутливо произнес отец Анны

Данте только качнул головой, пряча внезапное смущение за привычной полуулыбкой. И вошел следом за графом.

Данте вставал раньше солнца.

Дом в эти часы стоял совершенно тихий, темный и сонный. За окнами только начинало сереть небо, сад утопал в прохладном предрассветном тумане, а слуги еще спали в своих комнатах. Именно тогда Данте просыпался. Резко, будто вообще не спал.

Однажды, спустя непродолжительное время после его появления, Анна столкнулась с этим почти случайно.

Она проснулась очень рано, еще до рассвета, и, недовольно кутаясь в теплую накидку, вышла из своей комнаты. Коридоры были темными, лишь редкие свечи тускло освещали стены. И именно в этот момент дверь комнаты Данте резко распахнулась.

Анна едва успела отшатнуться. Сам Данте, уже полностью одетый, на секунду замер, явно не ожидая встретить кого-то в такой час.

— Боги!

— Ты чего бродишь по дому как привидение?

— Это я привидение?.. — раздраженно прошептала она, поправляя волосы. — Нормальные люди вообще-то спят в это время.

Он только тихо фыркнул и быстро захлопнул дверь за собой. Но прежде чем дверь закрылась, Анна машинально скользнула взглядом внутрь комнаты, освещенной редким пламенем свечи. Кровать Данте представляла собой длинную и широкую лавку, остальные части кровати мирно покоились в углу рядом с ней. Ни подушки, ни одеяла, лишь тонкая мятая простынь висела поперек ужасной постели. Большего Анна не смогла рассмотреть. Она даже не успела ничего спросить.

А Данте спокойно пошел вниз по лестнице, будто ничего необычного в этом не было. Тогда это показалось ей просто очередной его странностью. Спустя время она осознала, что совершенно не представляет, как этот человек жил раньше. Он никогда не рассказывал, а она почему-то не спрашивала.

Каждое утро Данте начинал одинаково. Это утро не было исключением.

Первым делом с пробежки.

Затемно выбегал он из усадьбы, миновал дворянские и ремесленные кварталы, оказавшись за городом. Бежал по почти незаметной тропинке, которая вела к развалинам монастыря. От него остались лишь внешние стены, местами обвалившиеся, и кладка внутреннего двора. Всюду росли кустарники, по стене вился плющ. Весной стена внезапно оживала, начинала пестреть яркими красками, когда распускались дикие цветы, росшие из нее. Данте любил это место.

Потом он упражнялся в метании ножей. Раньше он делал это в стенах монастыря, но с наступлением народных волнений и крайне подозрительных смертей мелких дворян при дворе, стал как можно быстрее возвращаться после пробежки обратно в усадьбу. Не нравились ему события последних месяцев. Данте подумывал вместо бега до монастыря, заменить это наматыванием кругов вокруг имения.

Анна в это время мирно спала в своей постели. Рядом лежала полуоткрытая книга, одна рука лежала поперек страниц — она заснула читая. Кто-то заботливо потушил свечу, при свете которой она обычно читала по вечерам, хоть отец и пытался ей запретить читать при свечах.

Сквозь небольшую щель в закрытых шторах в комнату едва начал проникать солнечный свет. Коснулся ее лица, заставив немного поморщиться и перевернуться на другой бок.

И тут, среди идеальной тишины появился один повторяющий звук.

Тук.

Тук, тук.

Тук.

Анна резко села в постели раздраженно засопев. Вскочила, немного раздвинула тяжелые шторы.

Данте метал ножи в деревянный столбик, который он сам вкопал среди куста сирени к великому ужасу садовника. Ножи летели из разных положений, в кувырке или прыжке, из за спины, меняя хват и руки. Иногда метал сразу два одновременно.

Анна поймала себя на том, что уже некоторое время наблюдает за тренировкой. Все таки был в этом некий шарм, хотя она и убеждала себя в отсутствии интереса ко всем этим «железякам». Было в этом что то настоящее и живое, чего не хватало ей в занятиях при дворе. Одернув себя и напустив раздраженный вид, она выглянула из окна и сердито захлопнула его.

К тому моменту, когда Данте заканчивал тренировки, дом начинал просыпаться. Из кухни уже тянуло запахом свежего хлеба и трав. Кухарка ворчала на помощницу, торопя ее на рынок, чтобы успеть купить горячую выпечку, которую привозили к утру.

Садовник, мужчина в годах по имени Бернард, подстригал кусты в саду с таким сосредоточенным видом, будто занимался государственной важности делом. Хотя даже самый придирчивый человек не смог бы найти в этих кустах ни одной неровной ветки. Изредка косился он на столб среди кустов сирени, в котором торчали ножи.

Отец Анны обычно уже просматривал утренние бумаги за столом. Сейчас он сидел и неодобрительно качал головой. Беспорядки в некоторых регионах страны усиливались. Люди все больше были недовольны бесполезной и кровопролитной войной, которая слишком затянулась. Никто не хотел отдавать судьбу своего сына в руки какому-нибудь дурацкому военачальнику. Граф изо всех сил пытался донести свою позицию до канцлера, но все было тщетно, доводы разбивались о железную стену непонимания. Канцлер продолжал придерживаться политики отрицания проблем, каждый раз уверяя своего советника в излишней тревожности.

Данте неспешно пил кофе — странный горький напиток, который он покупал на рынке у очень смуглого старика. Анна краем уха услышала как то их разговор на южном диалекте. Данте говорил на удивление певуче и чисто. Ее ментор тоже знал этот язык, но говорил на нем совсем по другому.

— Откуда ты знаешь этот диалект? — спросила она еще давно.

— Я много что знаю — уклонился тот от ответа.

Данте варил его всегда сам, в специальной посуде, на подносе с насыпанным песком.

Анна неизменно появилась позже всех. С растрепанными после сна волосами.

— Если я однажды умру от недосыпа, — мрачно произнесла она, — виноват будет исключительно этот маньяк с ножами.

Данте, уже успевший поесть, поднял взгляд от чашки.

— Ты слишком драматична.

— Ты метаешь ножи на рассвете!

— Да, метко, кстати.

— Нормальные люди спят в такое время.

— Нормальные люди проигрывают поединки и умирают.

Анна со вздохом потянулась за чашкой.

— Когда-нибудь я выброшу все твои ножи в пруд.

— Тогда я начну метать вилки.

После завтрака все трое отправлялись во дворец. Анна —получать знания от своего ментора, а граф за новой порцией бумаг, с которыми следовало ознакомиться.

Карета мягко покачивалась на мостовой. За окнами медленно проплывали утренние улицы столицы: открывающиеся лавки, сонные ремесленники, спешащие куда-то слуги, редкие всадники городской стражи. Небо еще оставалось бледным после рассвета, город начинал оживать.

Граф сидел напротив дочери, углубившись в свои мысли, едва обращая внимание на происходящее вокруг. Анна уже минут пять раздраженно барабанила пальцами по подлокотнику. Данте сидел рядом с дверцей кареты, лениво наблюдая за улицей через окно.

— Если он сегодня опять начнет рассказывать про «государственный разум», — угрюмо произнесла Анна, — я выброшусь из окна кареты прямо на ходу.

Граф, оторвавшись от мыслей, устало ответил:

— Не преувеличивай.

— Отец, он способен час говорить так, чтобы не сказать вообще ничего.

— Он один из лучших наставников столицы.

— Лучший наставник страны два часа рассказывал о природе государственного устройства, потом сам же запутался в собственных мыслях, а потом уснул!

— Звучит как выдающийся мыслитель, — выдал свою оценку Данте.

Анна тут же повернулась к нему.

— Вот! — победно ткнула в него пальцем Анна. — Даже Данте согласен со мной.

Граф покачал головой.

— Боюсь, мнение Данте в вопросах образования…

— Крайне объективно, — закончил за него Данте.

Так, за разговорами они добрались до заднего двора дворца. В дни, когда не было приемов, все заходили через Малый вход. Странная прихоть — отмечал его телохранитель, и граф был с ним согласен. У канцлера было много странных прихотей.

Днем дворец напоминал переполненный муравейник. Кто-то постоянно спешил, кланялся, шептался, пытался произвести впечатление на окружающих. Всюду носились слуги. Данте находил это утомительным. Суету он на дух не переносил. Потому теперь он сидел в дальней галерее второго этажа, подальше от главных залов, лениво развалившись на деревянной скамье возле высокого окна.

Снаружи медленно клонился к вечеру день. Золотистый свет ложился на мраморный пол длинными полосами.

Рядом на скамье лежала его рапира и раскрытая книга, которую он, судя по всему, давно уже не читал. Мимо периодически проходили придворные.

Часы пробили три. Вскоре после этого, слуга, мальчик лет двенадцати, сообщил, что занятие леди Анны затянется.

— Господин Данте, леди Анна просила передать, что ее занятие задержится

Данте тяжело выдохнул и махнул рукой, отпуская его. Когда мальчишка поспешно ушел, он запрокинул голову к потолку.

— Конечно. Почему бы и нет.

Коридор, ведущий во внутренний двор дворца, тянулся длинной полосой холодного камня, мрамора и золота. Высокие окна пропускали тусклый вечерний свет; он ложился на пол длинными бледными прямоугольниками, между которыми дрожали огни настенных канделябров. В это время дворец пустел.

Анна шла чуть впереди. Шаги эхом отражались в тишине длинного коридора. Темные, как ночное небо без звезд, волосы подергивались в такт. Глубокий синий бархат мягко переливался в свете свечей, а сапфиры в украшениях вспыхивали холодными искрами. Данте двигался рядом — руки за спиной, черный плащ лениво касался пола. На поясе покоилась рапира с тонкой гардой.

— Ты опять делаешь вид, будто не слышишь меня,— резко сказала Анна, не оборачиваясь.

Она вышла от ментора крайне раздраженной затянувшейся лекцией. Данте уже и не помнил из-за чего возник этот спор. Он не винил в этом Анну. Пожилой ментор наверняка любого мог бы довести до такого состояния.

— Я слышу каждое слово, — спокойно ответил Данте.

Она остановилась и повернула голову.

— Иногда ты ведешь себя как последний хам.

— А иногда ты споришь ради самого спора.

В ее глазах мелькнуло раздражение.

— Не все можно решать высокомерным молчанием и угрозой быть проткнутым твоей железкой.

Данте усмехнулся уголком губ.

— Забавно слышать это от человека, выросшего среди людей, решающих все титулами и фамилиями. Впрочем, в этом твоей вины нет.

Анна уже хотела ответить, но неподалеку раздался резкий звук каблуков.

Молодой офицер быстрым шагом вышел из боковой галереи. Его серебряные эполеты блестели почти так же ярко, как самодовольство в его глазах. Он был красив той безупречной, тщательно воспитанной красотой: идеально выверенная осанка, безукоризненно уложенные волосы, тонкие черты лица.

Он давно добивался внимания Анны. И давно ненавидел Данте.

Офицер остановился рядом, бросив на Данте взгляд, полный презрения.

— Леди Анна… — он коротко поклонился ей, — надеюсь, я ослышался.

Анна устало прикрыла глаза.

— Не сейчас.

Но офицер уже смотрел только на Данте.

— Как вы смеете говорить с ней подобным тоном?

— Очень просто. Открываю рот и говорю.

Офицер побледнел от ярости.

— Вы забываетесь.

— Нет, — лениво ответил Данте. — Я как раз прекрасно помню, кто я и где нахожусь.

— Вы — вооруженный мужлан, которого почему-то терпят рядом с ней! — голос офицера сорвался. — Человек без имени, без положения, без воспитания!

Данте развернулся и продолжил идти, словно слова вообще не касались его.

— Я требую сатисфакции! — выкрикнул офицер и с металлическим звоном выхватил шпагу.

Данте прошел еще несколько шагов. Потом остановился.

Медленно повернул голову через плечо.

— Я не собираюсь драться с птенчиком, — произнес он ровным голосом— Тебя хоть шпагу держать научили?

Офицер вспыхнул.

— Ублюдок!

И бросился вперед.

Анна вскрикнула:

— Прекратите оба!

Клинок офицера со свистом рассек воздух там, где мгновение назад была грудь Данте.

Данте не коснулся рапиры. Второй выпад. Третий.

Шпага мелькала быстро — офицер действительно был талантлив для своего возраста. Его движения были выверенными и техничными. Данте уходил от ударов лениво, почти оскорбительно легко. Поворот корпуса. Полшага назад. Легкий наклон головы — и острие проходило в сантиметре от щеки.

— Данте! — снова крикнула Анна. — Хватит!

— Если просят так настойчиво, — спокойно сказал он, уклоняясь от очередного удара. — Я удовлетворю его просьбу.

Они вышли во внутренний двор. Прохладный воздух ударил в лицо, факелы отбрасывали дрожащие тени на каменные стены. Несколько стражников замерли у арок, не решаясь вмешаться.

Шпага офицера двигалась все медленнее. Данте — нет. Он был не быстрее человека. Он был быстрее намерения. Каждый выпад офицера разбивался о пустоту. Каждая попытка достать Данте выглядела все более жалкой.

Наконец молодой дворянин тяжело вдохнул, подобрался и сделал отчаянный рывок вперед, нанеся резкий укол прямо в сердце. Данте, вместо того, чтобы отшатнуться от удара, шагнул навстречу клинку, в последний момент отклонил рапирой шпагу оппонента.

Вспышка стали. Офицер замешкался. Еще короткий шаг вперед. Взмах рукой, ложный выпад.

— Данте!

Офицер застыл.

Кончик рапиры Данте касался его шеи. Так легко, что сначала казалось — клинок вообще не дотронулся до кожи. Потом по белому воротнику скатилась тонкая капля крови. За ней вторая.

Офицер смертельно побледнел. Потом позеленел.Он даже не понял, когда проиграл.

Данте смотрел на него холодно.

— За то, что ты еще можешь вдыхать этот чудесный воздух, благодари леди Анну, —произнес он.

Офицер судорожно сглотнул, чувствуя острый холод стали у горла.

Данте убрал клинок одним плавным движением. Развернулся. И, проходя мимо, бросил через плечо:

— Счет за урок фехтования пришлю позже.

Офицер остался стоять неподвижно, с дрожащими руками и тонкой полосой крови на шее.

— Теперь он никогда ко мне не подойдет,— злостно шептала Анна, когда Данте подошел к ней. — Из-за тебя.

— Брось. Будто-то тебе есть до него какое-то дело, — буркнул Данте.

Утро следующего дня началось для Анны абсолютно так же, как и прошлого, только сегодня с самого утра шел мелкий дождь. Из окна немного тянуло холодом. Равномерный стук снова нарушил ее сон. Анна обреченно накрыла голову подушкой, но это помогло лишь чуть. Прошлепав босыми ногами и выглянув из окна, она застала ту же самую картину: Данте метал ножи, только сегодня он решил завязать себе глаза и делал бросок полагаясь на ощущения. Девушка еще немного злилась на него за вчерашнюю выходку, впрочем тот офицер был сам виноват, когда сунул нос не в свое дело. Где-то в глубине души она была почти благодарна. Теперь-то этот офицер вряд-ли будет оказывать ей знаки внимания. Анна поежилась и по инерции хотела что-то выкрикнуть из окна, как вдруг вспомнила что сегодня за день.

Подготовка к ежегодному турниру начиналась за неделю до самого состязания. В столице это событие любили почти так же сильно, как политические скандалы. По улицам уже развешивали знамена, кузнецы неделями не выходили из мастерских, а дворяне с азартом обсуждали фаворитов. Молодые офицеры хвастались новыми клинками, старики вспоминали поединки своей юности, а по тавернам расползались слухи о мастерах, прибывших из других городов. А с наступлением войны, это был один из немногих способов отвлечься и отдохнуть.