Они знали, что этот праздник не сегодня – завтра кончится; знали оба и не заботились; может быть, потому, что перед ними еще был великий праздник юности. Он почувствовал как будто облегчение от признания девушки, как будто оно разом избавляло от всякого колебания и совестливости, как будто свободнее виделась впереди минута прощания… Об этой минуте часто думали оба, – спокойно, как о неизбежном, с покорностью – преждевременной и не предвещавшей добра. Покуда они друг друга еще любили и обнимались!.. Когда минута настала, вышло совсем другое.
Бедному малому были очень нужны сапоги и деньги. Его сапоги истрепались, бегая на грезами артистических снов и юношеского честолюбия, за этими гибельными грезами, которые толпами слетаются со всех концов Италии и гаснут у зеркальных окоп Галлереи в холодные зимние ночи, в печальные голодные дни. Дорого стоили Паоло бедные глупости его любви! В двадцать-пять лет, когда все богатство – голова да сердце, люди не имеют права любить, даже какую-нибудь Принцессу; ни на миг, под страхом свалиться в пропасть, не имеют права отвести глаз от роскошной, обольстившей иллюзии: она, может быть, звезда будущего! Вперед, все вперед, приковав взор к этому маяку, пристально, жадно, – идти, запереть сердце, не слушать, не уставать, – идти неумолимо, хотя-бы пришлось растоптать сердце… Паоло занемог и никто этого не знал; даже целые три дня не знала и Принцесса. Настали тяжкие, черные дни, когда люди уходят бродить по пыльным дорогам за заставу, глазеют в окна золотых дел мастеров, читают объявления вывешенные в полиции; дни, когда в голове мутит, глядя на реку под мостом, – а поднять голову – вечно в глазах эти иголки Собора!.. По вечерам, дожидаясь на улице Сильвио-Пеллико, вечером казался Паоло холоднее, часы длиннее прежних, походка Принцессы не так легка и привлекательна.
В это время, ему вдруг свалилось огромное счастье: ни много – ни мало – четыре тысячи лир в год; приглашали ехать играть на фортепиано в кофейных и концертах, в Америку. Он принял с таким удовольствием, как будто у него было выбирать что и получше. Потом, подумал о Принцессе. Вечером, позвал ее ужинать в отдельный кабинет, у Биффи, – как какой-нибудь, в самом деле, богач кутила. Он взял сто лир задатку и мотал. Бедная девочка таращила глаза на такой сарданапаловский пир, и после кофе, – головка у неё отяжелела, – уселась и прижалась к стенке, на диване. Она была немножко бледненькая, немножко печальна; но красивее чем когда-нибудь. Паоло все целовал ее в шейку, в затылочек. Она позволяла и смотрела на него испуганно, будто предчувствуя несчастье. У него сердце сжималось. Он хотел сказать, что ужасно ее любит, и потому спросил ее, что это будет, когда они больше не увидятся. Принцесса молчала, повернула лицо в тень, зажмурилась и не шевелилась, чтоб скрыть крупные, сверкающий слезы, которые у неё так и катились, катились по щекам. Молодой человек увидел и удивился: он в первый раз видел, что она плакала.
– Что с тобой? спросил он.
Она не отвечала, потом, задушонным голосом сказала: