Диана Ставрогина О чём он молчит

Глава 11

Апрель, теплый и солнечный, совсем не похожий на питерский — Катя и забыла, каково это: радоваться ясному голубому небу в пальто нараспашку и легкой обуви в середине весны, — иногда вполне ожидаемо омрачался медленно перетекающими в офисе из пустого в порожнее сплетнями и едва ощутимыми, подобно досадно полученной занозе, кознями некоторых ее новых коллег.

Для Кати, знакомой с точно такими же «приветствиями» с эпохи перевода в питерскую фирму, они не значили ничего. За внешне обозримые пределы корпоративной этики выйти никто не осмеливался — дураков в успешных юрфирмах долго не держат, — а слабые попытки помешать ее работе она легко игнорировала.

Подличали обычно в мелочах: при любой удачной возможности ее новые «поклонники и поклонницы» якобы случайно теряли часть корреспонденции и находили бумаги спустя пару часов, они же якобы ненамеренно готовили нужные Кате документы дольше, чем того требовала поставленная задача, забывали — якобы на самом деле — включить ее в общую рассылку на корпоративной почте или передать важную информацию. Пустяковые затруднения. Ничего по-настоящему вредного, к счастью, не происходило.

Катя, благоразумно не афишируя свою дружбу с Юрой Брестером, одним из юристов-партнеров, благодаря его своевременной помощи, ни разу не попала впросак, несмотря на все старательно вставленные в колеса палки извне. Она заранее знала, что риск подобных нынешней кампаний против конкурентов более чем возможен, и предпочла подстраховаться даже при возвращении в родную фирму.

Нужно быть наивной дурочкой, чтобы спустя столько лет взаимодействия с людьми юридических (и не только) специальностей не понимать: большинство печется только о себе. Плевать они хотели на то, что в суде Катя защищает пострадавших от беззаконья и каждая проволочка значима в первую очередь для конкретного человека, вынужденно попавшего в страшные и тяжелые обстоятельства, а не для ее карьерного роста.

Люди, находившиеся в поиске оправданий для собственных неудач, не могли пройти мимо удобной причины в ее лице. До повышения не доработали они, но проблема, конечно же в другом: в фирме появился лишний сотрудник. Они решили лишний часок вздремнуть и забить на многостраничный обзор практики, где прятался нужный им прецедент, но их профессионального рвения не заметили, потому что Катя — чья-то протеже, вот и ценится столь высоко как кадровый элемент.

Катя только усмехалась. Мысленно. У таких людей всегда виновным остается другой. Взять ответственность за собственную жизнь — это им было не по плечу. Тех, кого груз ответственности не придавливал к земле, а помогал найти в себе достоинство и волю, существовало немного — редкий, почти вымирающий вид человечества.

Сегодня исполнялся месяц ее возвращению в Москву. Юра ждал ее на Пушкинской для похода в один из облюбованных ими в студенчестве баров — дань ностальгии, но Катя не возражала. Может быть, в тридцать четыре года пить дешевый алкоголь в забегаловке для молодых и небогатых и не лучшая затея, но ей в столкновении с прошлым впервые за долгие годы виделось что-то сокровенное, ритуально-сакральное.

В Петербурге Катя первое время не желала иметь с прежней жизнью ничего общего, не хотела вспоминать, не хотела вернуться назад; напротив — имела надежду забыть, но, едва затихли первые волны боли, их место вдруг заняла — иногда с трудом выносимая — тоска по Москве. Единственным спасением в те дни, одинокие, безрадостные, стали мечты о посещении любимых мест и короткие визиты, в которые она пыталась насытиться родным городом на месяцы вперед. Позднее, конечно, привычка взяла свое, но сиротливая печаль, однажды поселившаяся у Кати в душе, не исчезла.

Она неторопливо прошла от метро по Моховой, Знаменке и Гоголевскому бульвару к Никитинскому и Тверскому, не переставая оглядываться по сторонам, и была в эту прогулку больше похожа на любопытного туриста, чем на коренную москвичку. Улицы воспринимались иначе, будто перемены коснулись их в меньшей степени, чем ее саму: всматривающуюся в новую плитку на тротуарах и затянутые тентами фасады зданий.

Юру она заметила уже на подходе к Пушкинской. Махнув Кате рукой, он быстро сократил расстояние между ними. Поздоровавшись, они обнялись и побрели в сторону затерявшегося на пересечении переулков бара.

— Ну что, рассказывай, как прошел месяц на новом-старом месте? — Юра обернулся к ней, щурясь от ударивших в глаза солнечных лучей. — В одном здании работаем, а общаемся как будто еще меньше, чем живя в разных городах, а?

Катя показательно закатила глаза, но вместе с тем улыбнулась.

— Если я не работаю, то общаюсь с курьерами и всякими «мужьями на час». — Она потрясла головой, будто не веря умозрительному списку дел в голове. — Дома столько всего, оказывается, не работает или работает плохо. Как мы… — Она осеклась. — Как я раньше там жила и не замечала, не понимаю. Молодость, наверное. Сейчас я уже не готова терпеть подтекающий кран в ванной и бесячее «кап-кап» на кухне.

Юра рассмеялся и ответил голосом мужика из русских сказок:

— Строга ты, Катерина Сергеевна.

Катя слабо ткнула его в бок локтем.

— Ты у нас вообще аккуратист: я твою квартиру видела. Ни пылинки.

— Я наполовину немец, приходится соответствовать. — Шутка была настолько заезженной, что смеяться над ней — себя не уважать, — но Катя невольно фыркнула, просто по привычке.

В совсем другой жизни Юра и Денис прозвали себя с подачи последнего Штольцем и Обломовым, самым наглым образом вынеся из образов героев только ярлыки: Юра был Штольцем по происхождению, Денис Обломовым из любви к безделью; Катя, дочь преподавательницы русского языка и литературы, оскорбленная в лучших чувствах, тогда искренне пыталась объяснить, что Обломов лежит на диване вовсе не из лени, но никто ее не слушал. Мальчики изобрели шутку. Мальчики не готовы были с ней расстаться из-за занудства третьей стороны.

— Так что, — Юра, не погрузившийся в воспоминания от одной невинной фразы, быстро вернул Катю к неоконченному разговору. — Завистники не успокоились еще?

— А ты уже устал мне письма пересылать?

— Разумеется, — он ответил запредельно серьезным тоном. — Неоплачиваемый труд секретаря — тяжкое бремя.

Они обменялись взглядами и улыбками.

— Да нормально все, — Катя заговорила уже спокойно. — Мелочи, ничего, с чем нельзя справиться. Сам знаешь, как это бывает. Нам с тобой есть с чем сравнивать.

— Особенно тебе, — Юра сказал со значением.

— Вот не надо. Мы с тобой поначалу везде вместе лезли, если ты не помнишь.

— Лезли, но никто из нас не горел так, как ты. Это тебя же с места не сдвинешь.

С языка у нее так и рвались возражения, но она не знала, стоит ли втягивать в их беседу упоминание об одном из этих самых «нас».

— Вот уж не скажи, — Катя все-таки не удержалась. — Я тут… Помнишь, перед новым годом был форум в Сочи? Я туда еще ездила.

Юра кивнул.

— Там Денис выступал. Максаков, — она зачем-то добавила, словно сомневалась, что Юра сразу догадается, о ком зашла речь. — Я случайно его увидела, решила послушать второй доклад. Все так восторгались его первым выступлением: «Максаков то, Максаков это». Я ушам не поверила.

— Ты совсем не следила, чем он тут занимался? — За вопросом Юры угадывалась двойственность смысла, но Катя решила ее проигнорировать.

— Нет. Зачем? Но могу сказать, что была удивлена. Он в докладе много на собственную практику ссылался. Я готова признать, что впечатляет. Я от него не ожидала. — Она усмехнулась, не скрывая презрения и обиды. — Не после той подставы.

Юра замедлил шаг. Катя почувствовала, как едва заметно между ними в ожидании натянулось пространство: он, очевидно, хотел сказать нечто мало ей приятное.

— Кать…

— Что? — спросила она резко, заранее не желая слушать его, судя по всему, переменившуюся позицию.

Юра тяжело вздохнул.

— Мы же знаем, что он не хотел…

— Не хотел? — перебила она его яростно. — Он прекрасно понимал, чем это кончится! Он намеренно…

— Катя… Мотив у него был другим, ты же знаешь.

Она остановилась и быстро повернулась к Юре лицом, не в силах и дальше, как ни в чем ни бывало, составлять компанию остальным прогуливающимся в переулке. Сцепив зубы, она пыталась усмирить злость, почти забытую за давностью лет, но не исчезнувшую.

— Да мне плевать на его мотивы! С каких пор ты его оправдываешь? Он не господь бог, он не имел никакого права решать за меня. Я сделала выбор. Я решила, что дело важнее остального. Он знал, — она усмехнулась, поражаясь собственной эмоциональности, глупой, неуместной злости и безуспешности попыток взять ее под контроль. — Он знал, как все это важно для меня, и все равно посмел влезть. Он…

— Он пытался тебя спасти, — ровным и спокойным голосом Юра умудрился вклиниться в ее тираду, с видом более чем уравновешенным и достойным, пока Катю потрясывало от воспоминаний о прежней несправедливости.

— Он не имел права, — продолжила она безэмоционально, в раз успокоившись. — Он не имел права делать выбор за меня. Он не имел права мне врать. Он не имел права сливать мою позицию тем уродам и подставлять не только меня, но и мою подзащитную. Человек из-за него сел! — К концу речи громкость ее слов балансировала на грани гневного шипения и крика.

— Перед ним стоял слишком сложный выбор, Кать. — Юра скривился. — Слишком сложный.

Она возмущенно фыркнула и посмотрела на своего вроде бы лучшего друга пораженным взглядом.

— Неверно. У него, — последнее слово она выделила, — никакого выбора не было. Это был мой выбор, и я его сделала. Он не имел права вмешиваться. Я думала, это очевидно. Хотя бы для тебя.

Неуверенно пожав плечами, Юра объяснил:

— Было, — подчеркнул он, — очевидно. А теперь… — На мгновение задумчиво сжав губы в тонкую линию, он опустил взгляд к собственным ботинкам, прежде чем вновь посмотреть Кате в глаза: — Теперь я не знаю, что бы делал, оказавшись на его месте. Теперь я понимаю — не только тебя, но и его.

Катя могла только молча покачать головой.

— Тогда мне было легко судить, — явно неохотно Юра продолжил, осознав, что она попросту не желает понимать его внезапно обновившееся мировоззрение. — Тогда я слабо себе представлял, что чувствовал Денис, а теперь, когда у меня самого жена — жена, которую я люблю, безумно люблю, — признание из себя он выдавил с трудом, но Катя не собиралась печься о его эмоциональном комфорте, пока он занимается оправданием предателей. — Теперь, когда я пытаюсь представить, чтобы сделал на месте Дениса, я уже не чувствую былой оголтелой уверенности, Кать.

Непроизвольно вырвавшийся из ее горла звук было не разобрать.

— Из-за его «сложного» выбора невиновный человек сел, если ты вдруг забыл! Я чуть не потеряла адвокатский статус, моя карьера оказалась на грани краха, и, если бы не Александр Анатольевич, все пошло бы к черту. Меня разнесли в суде в пух и прах, я пришла домой, а там Денис, глядя мне в глаза, уверял меня, что не знает, как так вышло. И ты сейчас находишь это приемлемым, серьезно? — Катя взмахнула рукой в сторону Юры; тот слушал ее с тем же, откровенно раздражающим монолитным спокойствием.

Найти в себе прежнее равнодушие у Кати не выходило. Они столько лет не смели затрагивать эту тему в разговоре, дружно сохраняли обоюдное молчаливое согласие по поводу произошедшего из страха друг друга ранить. Как оказалось, согласие было не такое уж обоюдное.

— А как бы ты на его месте поступила? — Юра вдруг задал ей вопрос, и по его внимательному, напряженному взгляду она догадалась, что интересуется он не из желания перевести стрелку спора в ее сторону, а потому что хочет знать ответ. Ей никто ни разу не задал этот вопрос. Никто. Даже Денис. — Ты бы сидела и ждала, зная, что угрозы в сторону Дениса более чем реальны или что-нибудь сделала бы? Ты смогла бы бездействовать?

— Я бы, — заговорила она, чеканя слова, — помогла ему во всем, но никогда, слышишь, никогда не стала бы обманывать и решать за его спиной. Я никогда бы не предала его выбор, чего бы мне это ни стоило. Потому что он вправе решать сам, потому что для меня «свобода воли» — это не красивое словосочетание, как и «доверие» не просто бессмысленное словцо. И я бы ни за что на свете не позволила своим личным интересам загубить чужую жизнь, тем более жизнь доверителя, который рассчитывал на своего защитника. — Замолчав, она крепко сжала ладони в кулаки; ногти ощутимо впились в кожу, отрезвляя.

— Он слишком тебя любил, чтобы мыслить адекватно, — Юра попытался возразить.

Катя горько усмехнулась.

— В том-то и дело: он любил недостаточно.

Глава 12

По-весеннему яркий солнечный свет заполнял спальню, отражаясь от кремового цвета стен, белоснежной мебели, зеркальных дверей раздвижного шкафа и даже от желтого покрывала на кровати и бледно-серого паркета. Комната утопала в жидком солнце, грела кожу, пробуждала от сна — все, как Лена задумывала несколько лет назад.

Самый теплый, самый уютной уголок их с Денисом квартиры. Единственный, что она успела оформить сама: остальные комнаты были отремонтированы до ее переезда и выглядели совершенно иначе: темные, с идеально-пропорциональной обстановкой, по-модному минималистичные. Неуютные и холодные. Неживые.

Со временем Лена привыкла и перестала замечать их искусственную красоту, которую столь легко было нарушить брошенным на край дивана пледом, забытой на журнальном столике книгой, оставленной на тумбе в прихожей мелочевкой вроде ключей, квитанций и почты. Со временем Лена забыла, что мечтала о другом, и научилась довольствоваться одним-единственным местом в огромной четырехкомнатной квартире. Жаль, с недавних пор даже в спальне покоя было не найти.

Подойдя к зеркалу, Лена внимательно осмотрела себя с ног до головы. Одно полотенце удерживало мокрые после мытья волосы, второе — обнимало тело. Горячий душ не помог ни согреться, ни взбодриться. Кожа, покрасневшая под воздействием воды обжигающей температуры, а затем под теплыми лучами солнца, должна была пылать, но Лена чувствовала только прохладой бегущую внутри морось.

Уверенно бьющая своим присутствием за окном весна осознавалась с опозданием и казалась неуместно жизнеутверждающей, приглашающей — требующей даже, — радоваться и сверкать улыбками. Заторможенность во всем теле и мыслительная медлительность совсем не вписывались в это царство обновления и новых сил. Вяло подняв тяжелые как никогда руки, Лена стянула с головы полотенце и несколько секунд неподвижно пялилась на собственное отражение. На прямое свидетельство поселившегося в ней отчаяния.

Вьющиеся мелкими кудрями влажные волосы обрамляли ее уставшее лицо с темными кругами под глазами и проступившими под кожей капиллярами. Не такие гладкие, как прежде, потерявшие немного жизни после ее вчерашней эскапады в салоне волосы — сколько бы ее ни отговаривал парикмахер-колорист, Лена не могла ждать несколько месяцев, бережно и терпеливо осветляя пряди на несколько оттенков за раз, — вернулись к своему натуральному цвету.

В зеркале на Лену, наконец, впервые за почти два года вместо незнакомки с медной копной волос, смотрела она сама: золотисто-медовые локоны, серо-зеленые, непривычно погасшие глаза, изящный нос, тонкие, бледно-розовые губы, — и оттого еще заметнее становились настоящие изменения, что нельзя было стереть, проведя несколько часов в салоне красоты. Раньше она была другой.

Еще раз встретившись взглядами с собой в отражении, Лена начала собираться на работу. Достала из шкафа одежду, накрасилась и высушила волосы, застелила постель, тронутую лишь с одной стороны. Денис, вернувшийся вчера ближе к одиннадцати, уехал еще в семь утра, когда Лена только открыла глаза под звон будильника и шорох чужих сборов неподалеку. Спать он, вероятно, даже не ложился.

Что бы с Денисом не происходило, достучаться до него не получалось. Лена устала спрашивать и не получать ответа, устала предлагать помощь и слышать недоумевающее «Все хорошо»; устала слышать, что он занят, что в следующем месяце обязательно будет меньше работать. Она устала — как от его, так и от собственных — оправданий и самообмана. Так устала, что больше не испытывала ни надежды, ни понимания. Лишь поразительное спокойное равнодушие, за которым пряталась оглушающая растерянность.

Она не могла и дальше мучиться подозрениями, не могла гадать, связаны ли перемены в Денисе с возвращением Морозовой или нет.

Он знает?

Они виделись?

Видятся?

Она запрещала себе эти вопросы, чтобы не сойти с ума.

Одевшись, Лена уже в прихожей проверила сумку, не сумев вспомнить, положила ли прошлым вечером зарядку к планшету. Поиски ни к чему не привели: ни в сумке, ни в квартире кабеля не было, только адаптер. В очередной раз взглянув на часы, Лена побежала в кабинет. Денис совсем недавно купил планшет, но до сих пор пользовался старой зарядкой, и новая должна была оставаться в коробке. Возьмет ее.

В кабинет Лена заходила редко, не желая и не смея вторгаться на личную территорию Дениса; ей хорошо помнилось, чем в прошлом кончился ее первый и последний порыв любопытства. Многие знания — многие печали.

Книжные шкафы со стеклянными дверцами тянулись вдоль западной стены. На привычном месте, среди других коробок, нужную отыскать не удалось. Лена торопливо перемещалась от одного шкафа к другому, зная, что рискует опоздать, но без зарядки уходить было нельзя: весь рабочий день ее планшет без подпитки точно не протянет.

Наконец, на верхней полке самого дальнего шкафа она заметила выступивший край белоснежной упаковки. При ее росте тянуться пришлось на носочках. Кончиками пальцев толкнув легкую коробку ближе к себе, Лена дернулась от неожиданности, когда вместе с ней вниз рухнула темная коробка потяжелее.

Полетевшее на пол содержимое укололо ее испуганно дрогнувшие руки и веером рассыпалось на паркете. Лена не поймала ни коробку из-под планшета, ни другую — хорошо ей знакомую. Замерев, она смотрела на лежавшие перед ее ногами фотографии — она видела их всего лишь раз, но не забыла, — и на откатившейся к столу темно-синий маленький бархатный футляр. Открывать его не было нужды.

Лена знала, что в нем три золотых кольца: пара обручальных — тонкие и простые, с нетронутыми бирками бюджетного ювелирного магазина, и еще одно — изящное, с маленьким, но все-таки бриллиантом, потертое от ежедневной носки. Машинально она посмотрела на свой безыменный палец правой руки, где оба кольца, с широкими ободками и крупными камнями, купленные в одном из лучших ювелирных Москвы, разом растеряли всю ценность и значимость.

Опустившись на пол, Лена быстро собрала фотографии, не позволяя себе всматриваться в изображения, запрещая сравнивать, но ничего не вышло. Даже короткого взгляда было достаточно.

Везде — Денис и Морозова. Всегда в обнимку, всегда сияющие и веселые. Совершенно очевидно влюбленные друг в друга по уши. Групповой ли, парной ли была фотография — Денис всегда стоял рядом с Морозовой.

Молодой и беззаботный, с гладко-выбритым лицом, отчего казался еще юнее, Денис был совсем иным, каким Лена никогда его не знала. Счастливым.

Она уже находила эту коробку после похорон его родителей. Также случайно, зайдя в кабинет за документами, понадобившимися уехавшему в родной город Денису. Тогда ее едва зародившиеся подозрения, подпитываемые лишь воспоминаниями о разговорах со свекровью, за один час стали мучительно правдоподобны и полностью подтвердились на юбилее Аверинцева.

Сегодня же Лена отстраненно, словно через посредника, осознала, что этой коробки не могло быть здесь, если только Денис не заглядывал в нее накануне. Он прятал ее: в прошлом Лена несколько раз безуспешно пыталась ее отыскать в надежде разувериться в увиденном. Разувериться не вышло — только окончательно все понять.

Она с трудом отвела уроки, беспрестанно пропадая в собственных мыслях, продолжая с отчаянием на сердце взвешивать принятое решение на весах чувств и разума, зная, что на самом деле выбора нет. По крайней мере она больше не видела альтернатив.

Самым сложным оказалось выдержать вечером несколько часов в ожидании возвращения Дениса. Ни о чем не подозревая, он, конечно, не торопился домой. Когда после десяти в дверном замке повернулся ключ, Лена дрожала всем телом.