Диана Ли Тень фараона

Глава 1

Маленькое жилище на окраине Мемфиса, затерянное среди тесных домиков ремесленников, в этот день стало тихим убежищем, где всё будто сжалось в тревожном ожидании. За окном — жара и долгий гул города, а внутри, под самой крышей, ходил кругами запах пряностей, дешёвой шерсти и стёртых сандалий.

Айша сидела у дверного проёма, перебирая на коленях тряпичную куклу. Она чувствовала тревогу — какая-то тяжёлая, густая энергия заполнила дом, хотя мать не говорила ничего лишнего. Вещи, привычные и дорогие сердцу, казались сегодня особенно хрупкими: глиняные миски в корзинах, небольшой алтарь, ветхий детский браслет, фигурки богов. В этих предметах хранилась вся их домашняя радость — и растущий с каждым часом страх.

Мать в этот вечер была собрана, молчалива, будто её слова были тяжёлыми камнями, которые нельзя сдвинуть с места. Она не глядела дочери в глаза, а судорожно перебирала в сумке старые лоскуты и что-то крепко прятала в складках одежды.

С утра в квартале жёны и торговки обменивались необычно тревожными взглядами. Айша заметила, как мать прислушивается к тому, что происходит за дверью, и иногда задерживает взгляд на улице дольше обычного. Даже мальчики во дворе не играли так громко, внимательнее следили за каждым шагом стражи у городских ворот. По переулкам ползли шёпоты: фараон что-то приказал, люди в масках обходят дома, спрашивают — нет ли здесь особенной девочки, с меткой змеи.

Мать знала: в этот день за ними придут. Кто-то донёс слух — если в квартале не выдадут Айшу, фараон не пощадит никого. Даже разговаривать об этом матери было больно; от одной мысли пальцы покрывались потом — будь у неё хоть какая-то другая надежда, она бы боролась, но…

Айша не понимала, почему мать собирает вещи молча и почему в её движениях столько тревоги.

— Мама, — прошептала она, — почему ты сегодня такая чужая?

Мать остановилась у окна, тяжело выдохнула. Она долго смотрела на ладонь, в которой держала — прижимая к сердцу — амулет. То самое украшение-змею, которое только особые женщины этого рода носили всю жизнь.

— Подойди ко мне, — тихо сказала она и опустилась, чтобы быть на одном уровне с дочерью. — Сегодня мне нужно, чтобы ты очень хорошо меня слушалась.

Айша подошла ближе. Мать развернула амулет: золотистая змея, пронзительно холодная, с чуть замкнутым кольцом.

— Посмотри на меня, — попросила она. Айша подняла глаза. Сейчас в лице матери скрывалась тревога такого сорта, какую нельзя было объяснить словами.

— Этот амулет держит то, что есть в тебе… и во мне. Не только защищает, Айша. Он сдерживает то, что внутри тебя, чтобы оно не вырвалось, не причинило беды — тебе или людям рядом. Иногда ты чувствуешь, будто внутри становится холодно, — это тьма, что хочет проснуться без спроса.

— Он опасный? — Айша с удивлением ощутила тяжесть и дрожь в ладони.

— Он становится опасным, если ты перестанешь любить. Если позволишь страху стать главным. Своей любовью ты делаешь его сильным, а своим страхом — наоборот, слабишь замок. Обещай, что не отпустишь его ни при каких обстоятельствах, — мать сжала её ладонь вместе с амулетом. — Если заберут — держи крепко. Верь мне. Даже если будет страшно, даже если накажут… Это сдержит проклятье.

Мать присела на корточки и заглянула дочери в глаза, чтобы сказать самое главное.

— Прости меня, Айша… Сегодня они придут за тобой. Люди говорят, что если я не отдам тебя, они будут убивать всех, дом за домом, пока не найдут. Я делаю это только чтобы не пролилось больше крови. Всё, что могу — дать тебе мой последний совет и силу нашей семьи.

Айша крепко сжала амулет. Хотела крикнуть — «я хочу остаться», но ужас и растерянность сковали голос.

Из-за двери послышался топот — солдаты, чужие голоса, тяжёлый, как осенний ливень, звук.

Стук был решительным, как удар сердца. Мать не пыталась закрыть дверь или спорить с судьбой. Она обняла, поцеловала дочь, прошептав:

— Не дай змеиному сердцу проснуться в страхе. Только любовь сможет сдержать твою силу.

В комнату ворвались люди в масках, жрецы, стражники.

— По приказу фараона, девочка будет доставлена ко двору, — голос жреца был холоден и чужд.

Мать попыталась заслонить Айшу, но её оттолкнули. В последний миг она коснулась щеки дочери.

— Я люблю тебя, — шепнула она почти неслышно. — Не отпускай амулет…

Когда чужие руки подняли Айшу и вынесли из дома, она цеплялась за последнее тёплое прикосновение и ощущение металла — крохотную змею в кулаке.

Улица встретила её зноем и равнодушием. Вокруг толпились чужие лица — никто не решался смотреть прямо, но и никто не возразил, когда стража повела девочку к роскошной повозке.

Айша смотрела сквозь слёзы на мать, чья тёмная фигура таяла в дверях. С каждым шагом сердце будто обрастало новым холодом.

Её везли через пыльный город, сквозь ряды стражников. Амулет в ладони то холодел, то жёг кожу — как будто внутри него, глубоко, ворочалась живая змея, настороженная и готовая к броску.

У стен дворца воздух стал глухим, словно весь Мемфис вдруг сжался во внутреннем напряжении, почувствовал — сейчас решается что-то особое. Её встретили жрецы, провели под роскошными воротами по каменным залам, завитым курильным дымом.

В тронном зале ждал фараон. Он был неподвижен, как изваяние, и в глаза его нельзя было смотреть долго — в них светились и тьма, и усталость, и какое-то весеннее безумие.

— Подойди ближе, — велел он, и Айша встала перед ним, хоть колени предательски дрожали.

— Отдай мне то, что держишь в руке, — потребовал фараон.

В этот миг в девочке впервые за всю жизнь взбунтовалась обида — за мать, за дом, за свободу, за страх, за жаркую, пыльную родную жизнь, которая исчезла. На миг что-то внутри её треснуло. Айша стиснула амулет — и воздух в зале словно стал тяжелее, затрепетал, лампады на стенах заиграли неровными отблесками, колонны тронули тени.

Мгновение — и дрожь прокатилась по мрамору, даже охранники отшатнулись, а по руке фараона пробежал невидимый холодок. Лёгкая вибрация будто прошла сквозь стены, а все жрецы побледнели.

— Достаточно! — рявкнул фараон, с трудом скрывая собственную тревогу. — Запереть её в башне! Жрецам — начертать на стенах защитные знаки! Пусть лучшие служители Уаджет здесь же останутся до утра!

— Сделать всё, чтобы сила не вырвалась, — шёпотом добавил советник.

— Пусть стены станут ей тюрьмой, пока я не найду способ завладеть этой силой, — с упрямством и почти злобой бросил фараон, не спуская с Айши глаз.

Айшу вывели из зала. По коридорам, где уже чертили охрой и золотой пастой змеиные узоры, её вели — через слёзы, страх, но с несломленной гордостью. В последний раз она посмотрела на застывшую фигуру фараона — и увидела: он боится её не меньше, чем жаждет её силы.

— Я всё равно найду способ заполучить этот дар, — глухо сказал он вслед, и его голос, казалось, проникал даже через каменные стены.

Айшу заперли в башне. За простой дверью, под слоями магических символов, она впервые осталась совершенно одна, только с тёплым пульсом амулета и непонятной силой, что ждала своего часа.

Глава 2

Прошло тринадцать лет, но время в башне текло иначе, чем во всём остальном Египте. Здесь оно не бежало, не текло рекой — оно оседало, как пыль на камне, слой за слоем, беззвучно и неотвратимо.

Айша научилась считать годы по солнцу.

Каждое утро узкое окно под самым потолком впускало в круглую комнату первый луч — тонкий, золотой, острый, как лезвие. Он полз по стене, по выцветшим охряным змеям, начертанным жрецами в ту самую первую ночь, скользил по полу и к полудню касался её ног. А потом уходил. И весь долгий вечер она ждала его снова.

Тринадцать раз луч уходил и возвращался тысячу раз. Тринадцать половодий Нила она не видела. Тринадцать урожаев собрали и свезли в амбары люди, которых она никогда не встретит.

Ей был двадцать один год, и почти всю свою жизнь она провела за одной дверью.

Она выросла здесь. В этих стенах её тело вытянулось, налилось силой. Кожа потемнела до тёплого шоколадного оттенка, и в её смуглом сиянии жил древний огонь — не болезненная бледность дев, затворённых от солнца, а что-то иное, будто сама сила внутри неё питала её плоть тем светом, что не достигал окон. Чёрные волосы отросли ниже пояса — невероятно длинные, густые, струящиеся, и в них, если падал свет под нужным углом, проступал странный зеленоватый отлив, точно в темноте прятались чешуйки змеи. Она не заплетала их — кому было показывать красоту? — и волосы ниспадали свободным тёмным водопадом до самых икр, словно живая мантия.

Лицо её было тонким, благородным — высокие скулы, полные губы, миндалевидные глаза, что смотрели на мир с такой печалью, какую не увидишь в юных лицах, не познавших одиночества. Но глаза эти — золотистые, с узким вертикальным зрачком — были чужими, нечеловеческими, и по скулам, там, где кожа была тоньше всего, иногда — в дни, когда амулет становился беспокойным — проступал едва заметный узор. Мелкий, перламутровый, как след от прикосновения ящерицы.

Её тело было облечено в лёгкое платье цвета слоновой кости, отделанное золотом — узкие браслеты на запястьях, тонкие цепочки вдоль рук, пояс, обвивавший талию и спускавшийся вниз золотыми нитями. Белое и золото — цвета священной девы, в которых её нарядили тринадцать лет назад и которые она носила с тех пор, ибо никто не приносил ей ничего другого. А на груди, там, где бьётся сердце, висел амулет — золотистая змея с зажмуренными глазами, обвившая крохотное красное ядро. Тёмный сейчас, почти чёрный. Спящий.

Айша давно перестала бояться своей внешности. Она перестала пугаться многого. Но золотистые глаза с узким зрачком всё ещё пугали жрецов. Те, кто приносил ей еду, не смотрели ей в лицо. Ставили миску у порога, чертили над ней знак Уаджет пальцем, окунутым в охру, и уходили, пятясь, будто она была не девушкой, а раскалённым углём, который вот-вот вспыхнет.

Только одна женщина во всём дворце смотрела ей в глаза.

Тауи приходила каждый вечер, когда золото уходило с пола и комнату заливала синеватая мгла. Айша научилась узнавать её задолго до того, как поворачивался ключ: сначала — шаркающие шаги по винтовой лестнице, медленные, с передышками на площадках, потому что колени старухи давно сдались годам. Потом — тёплое пятно света под дверью, дрожащее и живое. И только потом — сам скрежет засова.

Масляная лампа в руках Тауи была самой прекрасной вещью в мире Айши. Не золото фараона, не самоцветы на браслетах жриц — а эта простая глиняная плошка с фитилём, от которой пахло горелым льняным маслом и которая приносила в её каменный склеп единственное живое, дрожащее тепло.

— Ну, здравствуй, моя девочка, — сказала Тауи в этот вечер, как говорила всегда, и поставила лампу на низкий столик.

Пламя качнулось, и по стенам поплыли тени змей — начерченные жрецами узоры ожили, зашевелились, поползли. Айша давно привыкла к этому обману зрения. В детстве он доводил её до слёз; теперь она находила в нём странное, горькое утешение. Хоть что-то в этой комнате двигалось.

— Здравствуй, Тауи.

Старуха опустилась на скамью у стены — тяжело, придерживая поясницу узловатой ладонью. Седые пряди выбились из-под платка, лицо избороздили морщины, но глаза остались молодыми: тёмные, живые, полные того тепла, которого Айше не хватало все эти годы, как воды в пустыне.

— Опять не ела, — заметила Тауи, покосившись на нетронутую миску у порога. — Хлеб зачерствел.

— Мне не хочется.

— Тебе никогда не хочется. — Старуха покачала головой. — А худеешь так, что скоро ветром выдует в окно. Хотя, — она невесело усмехнулась, — окно-то узковато для побега.

Айша слабо улыбнулась. Это была их старая, привычная шутка — из тех, что помогают выжить там, где смеяться, в общем-то, не над чем.

Она села рядом с няней, поджав под себя босые ноги. Камень пола был холодным даже летом — эта прохлада въелась в самые кости, стала частью её. Айша иногда думала, что если однажды выйдет на солнце, то не согреется уже никогда: холод башни поселился в ней навсегда.

— Расскажи мне про город, — попросила она тихо.

Это тоже был их ритуал. Каждый вечер Тауи приносила ей мир по кусочку — как приносят голодному хлеб, отламывая по крошке, чтобы не стало дурно от сытости.

— Что тебе рассказать сегодня? — Тауи поправила фитиль, и пламя вспыхнуло ярче.

— Про рынок. Про запахи.

Старуха прикрыла глаза, вспоминая.

— Нынче на рынке привезли гранаты из нижних земель. Красные, тяжёлые, лопаются в руках — сок как кровь. И рыбу с Нила, свежую, серебряную, ещё бьётся в корзинах. Торговка пряностями рассыпала целый мешок кмина, так весь квартал полдня чихал и смеялся. — Тауи открыла глаза и посмотрела на девушку. — А над всем этим — солнце. Такое, что тень ищешь, как воду. И пыль, золотая пыль, стоит в воздухе столбами, когда проходит караван.

Айша слушала, и в груди у неё что-то сжималось — сладко и больно одновременно. Она пыталась представить всё это: тяжесть граната в ладони, брызги сока, острый запах пряности, жар солнца на плечах. Но воображение спотыкалось. Как представить жар, если ты знаешь только холод? Как вспомнить вкус граната, если последний раз ела его в другой жизни, ребёнком, на коленях у матери?

Мать.

Айша почти не помнила её лица. Тринадцать лет стёрли черты, оставив только обрывки: тёмную фигуру, тающую в дверном проёме. Тёплую ладонь на щеке. И слова — единственное, что она сохранила в целости, повторяя про себя каждую ночь, чтобы не забыть голос: «Не дай змеиному сердцу проснуться в страхе. Только любовь сможет сдержать твою силу».

Её пальцы сами собой поднялись к груди — к амулету.

Змея по-прежнему висела там, на потемневшем от времени шнурке. Айша не снимала её ни разу за тринадцать лет — ни во сне, ни в те редкие минуты, когда позволяла себе разрыдаться в голос, зная, что её никто не услышит. Металл давно стал частью её, впаялся в кожу так, что она уже не всегда чувствовала его вес.

Сейчас амулет был тёмным. Спящим. Тусклая, почти чёрная бронза, холодная и тяжёлая. Так было хорошо. Так было безопасно.

Но Айша знала — а тело её знало и того лучше, — что стоило страху или гневу подняться в ней слишком высоко, и змея начинала теплеть. Наливаться алым, будто внутри разгорался уголёк. В такие ночи она вжималась в стену, впивалась ногтями в ладони и повторяла материнские слова, пока металл снова не остывал.

Однажды — ей было тогда лет двенадцать — жрец, приносивший еду, поскользнулся на пороге и, падая, схватился за её плечо. Голой рукой. Всего на миг.

Айша до сих пор помнила его крик. Помнила, как почернела кожа под его пальцами — сначала у неё на плече, потом у него на ладони, — как он отшатнулся, воя, глядя на свою руку, будто она уже не принадлежала ему. Его увели. Больше она его не видела.

С того дня она поняла окончательно то, о чём раньше лишь догадывалась: её прикосновение — смерть. Не проклятие в переносном смысле, не тяжёлая судьба. Буквальная, физическая смерть для всякого, кто коснётся её кожи.

Даже Тауи никогда не касалась её. Они сидели рядом каждый вечер, тринадцать лет, — и между ними всегда оставалась ладонь пустоты. Тонкая, невидимая граница, которую нельзя было переступить. Тауи любила её как родную дочь и не могла ни обнять, ни утешить прикосновением, ни утереть слёзы. Только слова. Только тепло лампы. Только присутствие.

Иногда Айше казалось, что именно это — а не каменные стены — и есть её настоящая тюрьма.

— Тауи, — сказала она вдруг, — скажи мне правду. Зачем я ему нужна?

Старуха замерла. Пламя лампы дрогнуло.

— Кому, дитя?

— Фараону. — Айша повернулась к няне, и золотые глаза её блеснули в полумраке. — Тринадцать лет он держит меня здесь. Тринадцать лет жрецы обновляют знаки на стенах, приносят мне еду, стерегут дверь. Это стоит золота. Стоит сил. Ни один человек не станет так долго беречь то, что ему не нужно. Он ведь не боится, что я вырвусь. Он чего-то ждёт. Чего?

Тауи опустила взгляд на свои руки. Долго молчала. И когда заговорила, голос её был тише обычного:

— Есть вещи, девочка, которые лучше не знать, пока не пришло время.

— Я всю жизнь провела в неведении, — тихо, но твёрдо возразила Айша. — Может быть, знание — это единственная свобода, которую мне могут дать?

Старуха подняла на неё глаза, и в них Айша увидела что-то новое. Страх. Но не тот страх, что вызывала она сама, не суеверный ужас жрецов. Другой — глубокий, старый, будто Тауи носила в себе тайну столько же лет, сколько Айша носила амулет.

— В тебе, — медленно проговорила няня, — живёт то, чего люди не понимают со времён первых фараонов. Дух. Богиня. Змея Уаджет — та, что защищала первых царей, обвивала их короны, стерегла их сон. Но фараон... нынешний... он думает не о защите. Он думает о том, чтобы забрать эту силу себе. Стать больше, чем человек. Больше, чем царь. — Тауи понизила голос до шёпота. — Он хочет перестать умирать, Айша. И он верит, что ключ к этому — ты.

Слова упали в тишину, как камни в колодец.

Айша сидела неподвижно. Странно — она не почувствовала ни ужаса, ни удивления. Скорее — облегчение. Будто долгие годы шла в темноте, натыкаясь на невидимые стены, и вот наконец кто-то зажёг лампу и показал ей очертания комнаты, в которой она заперта.

— Значит, я — сосуд, — медленно произнесла она. — Кувшин, в котором он хранит своё бессмертие. Он ждёт, когда сможет разбить кувшин и выпить то, что внутри.

— Не говори так. — Тауи потянулась к ней, но остановила руку в воздухе — как всегда, в ладони от кожи. — Ты не кувшин. Ты — моя девочка. И пока я жива, я не дам ему...

Она не договорила. Внизу, у подножия башни, что-то происходило.

Айша услышала это первой — слух её за годы затворничества обострился до звериного. Сквозь узкое окно, вместе с ночной прохладой, до неё донёсся шум. Не обычный вечерний гул дворца, к которому она привыкла, — а что-то новое. Топот множества ног. Ржание лошадей. Голоса, много голосов, взволнованных, торопливых. Звон металла — оружие, доспехи. И над всем этим — звук рогов, протяжный, торжественный, какого она не слышала ни разу за тринадцать лет.

Тауи тоже прислушалась и нахмурилась.

— Что там? — спросила Айша, поднимаясь на ноги.

Она подошла к стене под окном, встала на цыпочки. Окно было слишком высоко — она могла увидеть только клочок тёмного неба и первые звёзды. Но звуки говорили ей больше, чем глаза.

— Кто-то приехал, — пробормотала Тауи, тоже вставая. — Большая свита. Слышишь рога? Так встречают только... — Она осеклась.

— Только кого?

Старуха не ответила сразу. Она подошла к двери, приложила ухо к холодному дереву. С лестницы, снизу, доносились обрывки голосов жрецов — те тоже были встревожены, переговаривались быстро, приглушённо.

Айша уловила одно слово. Оно пробилось сквозь толщу камня, поднялось по винтовой лестнице и вошло в её комнату, как чужак. Имя.

— Каир, — прошептала Тауи, и лицо её вдруг побледнело в свете лампы. — Они говорят — прибыл Каир.

— Кто это? — Айша обернулась к няне. — Тауи, кто такой Каир?

Но старуха не ответила. Она смотрела на девушку так, будто увидела её в последний раз, — и в глазах её, влажных от подступивших слёз, мешались надежда и ужас, две родные сестры, которые никогда не ходят порознь.

А на груди Айши, впервые за долгие месяцы спокойного сна, амулет-змея дрогнул. И начал теплеть.

Глава 3

Каир приехал во дворец с одной целью — увидеть ту, о которой шептались по всему Египту.

Проклятую деву. Ту, чей взгляд обращает в камень, чьё дыхание несёт смерть, чьё имя жрецы произносили с оберегами. Он слышал эти россказни с детства — в гарнизоне, где его растили, старые воины пугали новобранцев байками о северной башне Мемфиса, где томится чудовище в девичьем обличье. Каир не верил ни единому слову.

Он вырос вдали от дворца, в пограничном гарнизоне у восточных песков, где солнце вставало над бесконечной жёлтой равниной, а по ночам выли шакалы. Там его учили держать меч раньше, чем читать, и он привык к простой, ясной жизни: враг впереди, товарищ рядом, песок под ногами. Суеверия казались ему детскими сказками — мир делился на то, что можно увидеть, и то, чего нет.

Когда гонец привёз свиток с царской печатью — «Пришло время племяннику занять место подле трона», — Каир почти не удивился. Он единственный, кто остался из рода фараона после смерти своего отца, брата царя. Он знал, что однажды его призовут. Но истинной причиной, той, что влекла его в столицу сильнее долга, было любопытство. Он хотел своими глазами увидеть девушку-чудовище. И убедиться, что всё это — ложь.

Теперь он стоял в пыльном дворе, ещё не обмытый с дороги, и слушал, как советник — лысый человек в белых одеждах с леопардовой шкурой на плече — излагал правила дворца. Голос советника тёк медленно, вкрадчиво, каждое слово подавалось так, будто было пропитано ядом и мёдом разом.

— Северная башня, — произнёс он, указывая костлявым пальцем в сторону высокого строения за колоннадой, — для тебя закрыта. Там живёт... особа, которую фараон держит под замком ради безопасности всех. Ты не подойдёшь к башне. Не заговоришь с той, что там. Даже не посмотришь в ту сторону.

Каир кивнул, но в глазах его плясали искры — те самые, что появлялись, когда ему говорили «нельзя».

Советник заметил этот огонёк. И тонко улыбнулся — едва заметно, одними уголками губ.

— Ты понял меня, Каир?

— Понял, — ответил Каир. И это была правда — он понял, что именно туда и направится, как только советник отвернётся.

Той же ночью, когда дворец погрузился в сон, Каир оделся в простую тунику — тёмную, чтобы не выдавала в лунном свете, — и вышел в коридоры.

Он был высок — выше среднего египтянина, — и сложен так, как бывают сложены те, кто вырос не за пиршественным столом, а в седле и с мечом. Широкие плечи, узкая талия, длинные сильные ноги. Кожа его была загорелой, почти бронзовой от долгих лет под пустынным солнцем. Лицо — молодое, лет двадцати трёх, — было красивым той простой, открытой красотой, что не нуждается в украшениях: прямой нос, чёткая линия челюсти, полные губы, и глаза — тёмные, почти чёрные, умные и живые, без тени страха.

Волосы его были чёрными и вьющимися, коротко стрижены по бокам, но сверху оставлены длиннее — несколько мятежных локонов падали на лоб, и он то и дело откидывал их нетерпеливым движением. На шее висел простой кожаный шнур с амулетом — глаз Гора, потемневший от времени. На запястьях — кожаные браслеты, исцарапанные и потёртые, следы сотен тренировочных схваток. Никакого золота, никаких регалий — он не любил пышности, она сковывала его, как тесная одежда.

Сейчас он шёл по тёмным коридорам дворца бесшумно, как привык ходить в пустыне, когда выслеживал добычу или врага. Гарнизонная выучка научила его двигаться так, будто он часть тени. Он читал расположение постов, запоминал, где стоит стража, где скрипят половицы, где можно пройти, не будучи замеченным.

Северная башня высилась в дальнем конце дворца. Каир обошёл стражу, поднялся по внешней галерее, что вилась вокруг старой стены, и оказался на узком карнизе — как раз напротив окна под самым куполом.

Он замер, прижавшись спиной к камню, и заглянул внутрь.

Комната была круглой, скудно обставленной — скамья, низкий столик, потухшая лампа. На полу, исписанном охряными змеями, лежали тени от узкого лунного луча. И в этом луче, спиной к окну, сидела девушка.

Каир ожидал увидеть чудовище. Он ждал уродства, звериного оскала, когтей, чешуи — всего того, чем пугали в байках.

Он увидел самое прекрасное создание, что когда-либо встречал.

Она сидела, обхватив колени руками, и смотрела в темноту перед собой. Лунный свет ложился на её профиль — и Каир не мог оторвать взгляда. Тёмная кожа, гладкая и тёплая, как отполированное дерево. Длинные, невероятно длинные чёрные волосы, что струились по спине до самого пола, словно тёмная река. Тонкие черты лица, полные губы, высокие скулы. Тело юное, гибкое, облечённое в лёгкое платье цвета слоновой кости, что светилось в темноте, как сама луна.

Печаль в ней была такой глубокой и такой человеческой, что у Каира перехватило дыхание. Она была прекрасна. И бесконечно одинока.

Где чудовище? Где опасность? Всё, что он видел, — девушка, запертая в клетке, мечтающая о том, чего никогда не получит.

Он не удержался. Сделал шаг вперёд — и камешек под сапогом скрипнул.

Девушка вздрогнула. Резко обернулась.

И Каир замер.

Волосы её взметнулись, разлетелись широким веером, подхваченные порывом ночного ветра из окна, и на мгновение — на одно, единственное, захватывающее дыхание мгновение — она была как видение, как богиня из древних сказаний, обрамлённая чёрным нимбом волос и лунным светом.