Di Ya Синхронизация

Она была здесь, со мной в одной комнате, но ментально находилась на световые годы далеко. Я понимал, что её амнезия и этот шок создали непробиваемый панцирь. Но мне было страшно оставлять её одну в таком состоянии. Страшно от мысли, что тени, которых она ждет, могут оказаться реальными.

Я тяжело вздохнул, чувствуя, как вина острыми когтями впивается в грудь.

Мне совсем не хочется её оставлять, но нужно пойти к родным — проведать маму и сестрёнку, заверить, что со мной всё в порядке. Увидеть своими глазами, что Джаннет в безопасности, что ее хрупкий мир не разрушен этим взрывом.

Я потер переносицу, собираясь с мыслями. Свел брови, стараясь придать голосу привычную твердость, хотя внутри все дрожало от усталости и страха.

Собравшись, я с грустью в глазах произнёс:

— Мне нужно домой, Элис...

***

Я тихо прикрыл за собой входную дверь, стараясь не скрипнуть замком. Щелчок механизма прозвучал в утренней тишине как ружейный выстрел, но дом Элис остался безмолвным. Я постоял на крыльце еще несколько секунд, глядя на матовое стекло двери, борясь с иррациональным, липким желанием вернуться. Оставить ее одну в таком состоянии казалось предательством. Ее разум балансировал на тончайшей грани, укрывшись за непробиваемой стеной холодного анализа. Но мой собственный мир, моя реальность, требовала моего присутствия в другом месте.

Я спустился по деревянным ступеням, чувствуя, как с каждым шагом тупая боль в шее отдает в затылок свинцовыми ударами.

Улица встретила меня промозглой, пробирающей до костей сыростью. Мелкий дождь наконец прекратился, но воздух был густым, тяжелым, пропитанным неестественным запахом. Смесь озона, влажного асфальта и той самой далекой, едкой гари, которая теперь навсегда въелась в поры этого города. Я засунул руки глубоко в карманы испорченного пальто, пытаясь унять мелкую дрожь, и быстро зашагал в сторону своего района.

Мои мысли напоминали растревоженный улей. Я шел, механически переставляя тяжелые, гудящие от усталости ноги, и абсолютно не замечал того, что происходило вокруг. В моей голове раз за разом, словно заевшая пленка, прокручивались события минувшей ночи. Вспышка. Грохот. Залитое кровью бедро Элис. И пустота на том месте, где секунду назад сидела Сабрина.

Я зажмурился на ходу, пытаясь отогнать это видение, но оно лишь ярче вспыхнуло под веками.

Город вокруг меня стремительно терял свой привычный, безопасный облик. Фасады домов казались серыми и враждебными, а редкие машины, проносящиеся мимо по мокрой дороге, воспринимались как потенциальная угроза. Я постоянно ждал, что из-за поворота вырулит один из тех слепых матово-черных грузовиков, о которых я столько слышал, но которых так и не увидел в эпицентре взрыва. Мое восприятие сузилось до размера тонкого туннеля, на конце которого пульсировала только одна цель — добраться до дома.

Улица вильнула, уводя меня в более старую, мрачную часть пригорода, где аккуратные лужайки сменялись покосившимися заборами и глухими, темными переулками.

— Эй... Эй, парень!

Голос прозвучал хрипло, надтреснуто, словно кто-то провел наждачной бумагой по ржавому металлу. Но я не остановился. Мой мозг, перегруженный адреналином и тревогой, просто отфильтровал этот звук, записав его в категорию белого шума.

— Парень! Я к тебе обращаюсь!

Внезапное движение сбоку вырвало меня из оцепенения. Я резко дернулся, инстинктивно отшатываясь в сторону и напрягая все мышцы, готовый к удару. Сердце совершило кульбит и забилось где-то в горле.

У обочины, привалившись спиной к грязной кирпичной стене, сидел бродяга. Его лицо терялось в тени глубокого, засаленного капюшона, а из-под кучи бесформенного тряпья торчали опухшие, замотанные в полиэтилен ноги. От него разило застарелой мочой, дешевым спиртом и гнилью.

— Монеткой не поделишься? — он протянул ко мне дрожащую, грязную руку с обломанными ногтями. — На еду... Трубы горят, сил нет.

Моя реакция была мгновенной и неконтролируемой. Страх, который я копил в себе всю ночь, ужас от потери подруги, тревога за Элис и паника за семью — все это мгновенно трансформировалось в чистую, концентрированную ярость. Забрало упало.

— Пошел к черту! — рявкнул я, делая агрессивный шаг в его сторону.

Мой голос сорвался на хриплый, злой рык. Я сам не узнал его. Это был голос человека, готового убивать за малейшее нарушение своих границ.

— Отвали от меня, ты понял?! Убери свои грязные руки!

Бродяга вздрогнул, инстинктивно втягивая голову в плечи и прижимая руку к груди. В его мутных, слезящихся глазах мелькнул испуг, который тут же сменился глухой, старческой обидой. Он медленно покачал головой, шамкая беззубым ртом.

— Никакого сердца у вас, молодых, — проскрипел он, отворачиваясь к стене. — Бежите куда-то, зенки вылупите... А внутри — пустота. Ни грамма человеческого. Только злоба одна.

Я пропустил его слова мимо ушей. Ни малейшего укола совести. Ни капли раскаяния за свою вспышку гнева. Этот старик был лишь досадной помехой, препятствием на моем пути к безопасности.

Я резко развернулся на каблуках и ускорил шаг, почти переходя на бег. Мое дыхание со свистом вырывалось из легких, образуя в холодном утреннем воздухе облачка белого пара. Мне нужно было укрыться от этого распадающегося мира. Запереть дверь. Отгородиться.

Оставив бродягу позади, в темном переулке, я свернул на свою улицу. Знакомый ряд домов вынырнул из утренней дымки. Наш дом — двухэтажный, с облупившейся краской на веранде и вечно скрипящей калиткой — сейчас казался мне самым прекрасным местом на планете.

Я взлетел по ступеням в два прыжка. Ключ лязгнул в замке, но руки дрожали так сильно, что я не смог повернуть его с первого раза. Выругавшись сквозь стиснутые зубы, я наконец распахнул дверь и ввалился в прихожую.

Пахло тостами, свежим кофе и старыми книгами. Этот запах был настолько нормальным, настолько домашним, что у меня на секунду потемнело в глазах от контраста с тем адом, из которого я только что вернулся.

— Джаннет? Я же просила не открывать... — голос мамы донесся из кухни.

Она вышла в коридор, вытирая руки о кухонное полотенце, и замерла на полуслове. Полотенце мягко выскользнуло из ее ослабевших пальцев и упало на паркет. Ее глаза расширились, а лицо стремительно потеряло все краски, став пугающе пепельным.

Я понял, как выгляжу со стороны. Высокий, ссутулившийся парень в разорванном, перепачканном серой пылью и засохшей чужой кровью костюме. На левой половине лица — от брови до подбородка — запеклась черная корка, а в глазах, наверное, все еще стоял тот первобытный ужас, который я безуспешно пытался подавить.

— Джимми... Господи боже мой, Джимми! — она бросилась ко мне, ее руки задрожали, не решаясь коснуться моей грязной одежды.

— Я в порядке, мам. Я жив, — я перехватил ее ледяные ладони и крепко сжал, стараясь говорить максимально спокойно. — Это не моя кровь. Со мной все хорошо.

— Новости... Мы смотрели новости, — ее голос дрожал, на глазах выступили слезы. — Там говорили, что центр взорван. Что связи нет. Я звонила тебе сотни раз, но автоответчик... Я думала... Я думала, что потеряла и тебя.

Она прижалась ко мне, уткнувшись лицом в мое жесткое, грязное плечо, и тихо заплакала. Я обнял ее, чувствуя, какая она хрупкая, и вина снова кольнула меня в грудь.

— Все закончилось. Я здесь. Где Джаннет?

— У себя в комнате. Она... она очень напугана, Джимми. Новости выбили ее из колеи. Она уже три часа сортирует карандаши.

— Я поднимусь к ней. Только сначала приведу себя в порядок.

Я отстранился, поцеловал маму в макушку и медленно, тяжело ступая по деревянным ступеням, поднялся на второй этаж. Зашел в свою комнату и плотно закрыл дверь. Тишина ударила по ушам.

Я подошел к зеркалу над комодом и включил бра. Оттуда на меня смотрел незнакомец. Под глазами залегли глубокие, черные тени. Рассеченная бровь воспалилась, края раны были красными и припухшими. Я стянул с себя испорченный пиджак, затем галстук, который теперь больше напоминал удавку. Рубашка прилипла к телу.

Двадцать пять лет. Мне двадцать пять, а я все еще живу в этой комнате, где на стенах остались следы от старых постеров. Я должен был съехать три года назад. Должен был снять крошечную студию в центре, гулять ночами, строить свою жизнь. Но потом случился тот звонок. Инсульт. Отец рухнул прямо на лужайке перед домом, не успев даже выпустить из рук шланг для полива. Похороны, тишина, повисшая в доме, и сломанная горем мать, которая не могла справиться с Джаннет одна.

И я остался. Пожалел их. Пожалел свой хрупкий, рассыпающийся мирок. Я стал их якорем, их защитником, принеся свою молодость в жертву этой стабильности. И я никогда не жалел об этом вслух. Но сейчас, глядя на свое разбитое лицо, я вдруг остро осознал, как сильно эта ответственность сковала меня.

Я быстро умылся ледяной водой в примыкающей ванной, смывая с себя сажу и кровь. Ссадина на брови отозвалась резкой болью, но это отрезвило меня. Переоделся. Выбросил изодранный костюм в мусорную корзину. Натянул плотные черные джинсы, тяжелые ботинки и темную водолазку. Сверху накинул плотную куртку из кордуры. Ощущение чистой, сухой одежды на мгновение подарило иллюзию комфорта.

Теперь мне нужно было вернуться. Я не мог бросить Элис. Не после того, как увидел ее пустые, анализирующие глаза. Она была сломана, но в ней скрывалась какая-то пугающая, первобытная сила, которая не давала мне покоя.

Я вышел из комнаты и толкнул дверь в спальню Джаннет.

Она сидела на полу, скрестив ноги. На пушистом ковре перед ней были разложены десятки разноцветных деревянных кубиков. Но она не строила из них башни. Она выстраивала их в идеальные, математически точные ряды, группируя по оттенкам. Красный к красному. Синий к синему. Ее пальцы двигались быстро, ритмично, словно лапки механического паука.

— Джи? — тихо позвал я.

Она не вздрогнула. Ее взгляд оставался прикованным к кубикам. Она была одета в свою любимую флисовую пижаму, застегнутую на все пуговицы до самого горла.

— Двадцать семь красных. Четырнадцать синих. Восемь зеленых. Асимметрия, — пробормотала она ровным, абсолютно лишенным интонаций голосом. — Взрыв разрушил симметрию города. Нарушена структура.

— Джи, посмотри на меня. Со мной все хорошо. Я вернулся.

Ее рука замерла над синим кубиком. Она медленно подняла голову. Ее светлые глаза, обычно блуждающие, сейчас смотрели прямо сквозь меня, с пугающей, нечеловеческой концентрацией.

— Ты вернулся, — констатировала она. — Но твой алгоритм не завершен. Твои зрачки расширены на три миллиметра больше нормы. Твой пульс неровный. Ты собираешься уйти снова.

Я тяжело вздохнул и присел перед ней на корточки, стараясь не нарушать границу ее идеальных рядов.

— Мне нужно поехать за одним человеком. Моя коллега, Элис... она пострадала. Ее дом небезопасен. Этот город сейчас небезопасен для нее одной. Я должен забрать ее и привезти сюда. Здесь мы сможем все обдумать.

Джаннет замерла. Ее лицо, обычно непроницаемое, вдруг напряглось. Она резко смахнула идеально выстроенный красный ряд кубиков. Деревяшки с сухим стуком разлетелись по ковру.

— Ошибка переменной! — ее голос внезапно стал громче, резче. — Ты внедряешь неизвестный элемент в стабильную среду. Элис — аномалия. Аномалии притягивают хаос.

— Джаннет, успокойся, послушай...

— Нет. Слушай алгоритм, Джим, — она вдруг подалась вперед и вцепилась тонкими, цепкими пальцами в рукав моей куртки. Ее хватка была неожиданно сильной. — Система сломана. Оставлять неизвестную переменную вне поля зрения — фатальная ошибка. Она не может быть там. Мы не можем быть здесь. Если ты едешь за аномалией, я еду с тобой.

Я опешил. Это было совершенно нетипично. Обычно Джаннет впадала в панику от малейшей мысли о том, чтобы покинуть свою комнату в момент стресса. Улица была для нее хаосом, который она не могла контролировать.

— Джи, исключено. На улицах полиция, пожарные. Там небезопасно. Ты останешься с мамой, закроете все двери и...

— Я еду с тобой, — ее тон не терпел возражений. Это не была истерика или каприз. Это было холодное, непоколебимое заявление факта, продиктованное ее искаженной, но железобетонной логикой. — Если я останусь, моя функция наблюдения отключится. Я должна интегрировать переменную в систему. Иначе система рухнет.

В дверях появилась мама. Она нервно теребила край фартука, переводя испуганный взгляд с меня на сестру.

— Джимми, не бери ее. У нее начнется приступ. Ты же знаешь, как она реагирует на сирены и толпу.

— Если он не возьмет меня, приступ начнется здесь, — совершенно спокойно ответила Джаннет, глядя на мать своими немигающими, прозрачными глазами. — И он будет разрушительным. Уровень стресса превысит критическую массу.

Я смотрел на сестру и понимал, что она не блефует. В ее глазах не было страха перед внешним миром — там горела маниакальная потребность восстановить контроль над ситуацией. Если я оставлю ее сейчас, она может причинить себе вред, а мать с ней не справится.

Мой мозг, и так работающий на пределе, судорожно просчитывал варианты. Оставить Элис? Невозможно. Оставить Джаннет, зная, что она на грани срыва? Тоже. Моя жизнь, мой тщательно оберегаемый карточный домик рушился, и правила игры менялись прямо на ходу.

Я медленно кивнул, чувствуя, как тяжесть принятого решения ложится на плечи.

— Хорошо, Джи. Одевайся. Мы едем за Элис.

Джаннет мгновенно отпустила мой рукав и одним плавным, роботизированным движением поднялась с ковра. Она ни разу не оглянулась на разрушенные ряды кубиков.

Гараж встретил меня запахом машинного масла, застоявшейся пыли и старой резины.

Мой старенький пикап, который я упрямо отказывался продавать последние пять лет, угрюмо стоял в полумраке. Я провернул ключ в замке зажигания. Двигатель натужно чихнул, захрипел, но все-таки неохотно заурчал, наполняя тесное пространство сизым выхлопом. Я с силой толкнул тяжелые ворота наружу, впуская внутрь бледный утренний свет, и вернулся к кабине.

Джаннет уже стояла там.

Она ждала меня у пассажирской двери. И что-то в ней неуловимо, но кардинально изменилось. Я замер, держась за холодную ручку дверцы, пытаясь осознать, что именно не так.

Ее плечи были расслаблены. Привычная сгорбленность, словно она постоянно пыталась спрятаться от невидимого давления мира, исчезла без следа. Она стояла прямо, уверенно опираясь на одну ногу. Но больше всего меня поразил ее взгляд. В нем не было ни стеклянной пустоты, ни маниакальной концентрации на несуществующих алгоритмах. Это был ясный, живой, абсолютно адекватный взгляд семнадцатилетней девчонки, которая оценивает ситуацию с пугающей трезвостью.

— Ну и чего ты застыл? — спросила она.

Ее голос звучал чисто. Никакого монотонного бубнежа. Никаких терминов.

— Джи... — я моргнул, сбитый с толку. — Ты... как ты себя чувствуешь?

— Как человек, который хочет поскорее убраться из этого дома, пока все окончательно не полетело к чертям, — она нетерпеливо дернула ручку двери. — Открой. Или мы будем стоять здесь до второго пришествия?

Это было настолько нормально, что у меня по спине пробежал холодок. Словно все эти годы ее диагноз был лишь плотной маской, которую она решила сбросить ровно в тот момент, когда реальный мир вокруг нас начал рушиться. Я молча нажал на кнопку разблокировки замков.

Мы вышли из гаража к крыльцу, где нас ждала мама.

Она куталась в тонкую вязаную шаль, несмотря на теплую куртку. Ее лицо казалось осунувшимся, серым на фоне утренней сырости.

— Джимми, пожалуйста, будь осторожен, — она вцепилась в мой рукав. — Заберите эту девочку и сразу возвращайтесь. Слышишь? Нигде не останавливайтесь.

— Мы быстро, мам. Туда и обратно, — я похлопал ее по дрожащей руке. — Запри все двери. Не включай телевизор, не накручивай себя. Все под контролем.

Она попыталась кивнуть, но внезапно согнулась пополам.

Из ее груди вырвался глубокий, влажный кашель. Звук был тяжелым, рвущим, неестественно булькающим, словно ее легкие внезапно наполнились густой слизью. Она прикрыла рот ладонью, задыхаясь, и на ее бледной коже выступили капли холодного пота.

Меня резануло чувство тревоги, но адреналин и спешка тут же заглушили его.

— Выпей сироп, мам, — бросил я на ходу, уже разворачиваясь к машине. — Это все сырость. Запрись и жди нас.

— Хорошо, милый... — прохрипела она, тяжело опираясь о перила.

Я проигнорировал этот симптом. Отмахнулся от него, как от назойливой мухи, потому что мой мозг отказывался вмещать еще хотя бы одну проблему. Мой лимит на катастрофы был исчерпан. Элис ждала меня.

Мы запрыгнули в пикап, и я вдавил педаль газа в пол.

Старый Форд с ревом сорвался с места, оставляя на мокром асфальте черные следы шин. Джаннет молча пристегнулась, глядя в окно. Я гнал по пустым улицам нашего пригорода, выжимая из мотора все соки, стремясь как можно скорее добраться до выезда на федеральную трассу. Я был уверен, что это самый быстрый маршрут до дома Элис.

Но я ошибся.

Едва мы миновали эстакаду, как впереди выросла сплошная, слепящая стена красных огней.

Трасса была мертва.

Сотни, тысячи машин застыли в гигантской, монолитной пробке. Они стояли бампер к бамперу, перекрыв все четыре полосы в сторону выезда из города. В воздухе висел сизый смог от выхлопных газов, а непрерывный, истеричный гудок зажатых в ловушке автомобилей бил по барабанным перепонкам.

Я ударил по тормозам, едва не влетев в задний бампер обшарпанного минивэна.

— Проклятье! — заорал я, со всей силы ударив кулаками по рулю. — Да вы издеваетесь!

Ярость, которую я так старательно давил в себе все утро, вырвалась наружу обжигающим гейзером. Клаустрофобия зажала мне горло. Я не мог здесь стоять. Только не сейчас, когда каждая минута казалась мне вопросом жизни и смерти. Я смотрел на эти бесконечные ряды металлических коробок, и внутри меня что-то окончательно оборвалось.

Встречная полоса была абсолютно пуста. Люди бежали из города, но никто не стремился въехать в него.

— Держись, — процедил я сквозь зубы.

Я резко вывернул руль влево и вдавил газ. Пикап взревел, перепрыгнул через невысокий бетонный разделитель с тошнотворным скрежетом днища и тяжело рухнул на встречную полосу. Мотор взвыл. Я погнал по встречке, разгоняясь до опасных пределов, петляя между редким строительным мусором.

Джаннет вцепилась обеими руками в приборную панель.

— Ты совсем рехнулся?! — ее голос, лишенный всякого академического холода, сорвался на пронзительный визг. — Ты собираешься угробить нас обоих в аварии?! Какого черта ты творишь, Джим?!

— Мы не можем стоять! — рявкнул я в ответ, не отрывая остекленевшего взгляда от пустой дороги, ожидая, что в любую секунду из-за поворота может вылететь встречный грузовик. — Я рассчитывал, что по трассе мы проскочим за пятнадцать минут! Это быстрее, чем петлять через эти чертовы узкие кварталы со светофорами! Мне нужно забрать ее!

— Сбавь скорость, придурок! — грубо одернула она меня, больно ударив кулаком по моему плечу.

Я стиснул челюсти, но инстинкт самосохранения все же взял верх. Нога чуть отпустила педаль, скорость упала до терпимых миль в час. Пикап перестал угрожающе вилять по мокрому асфальту.

Джаннет тяжело дышала. Она откинулась на спинку сиденья, не сводя глаз с бесконечной вереницы машин, застрявших на соседней полосе. Люди в них выглядели напуганными. Некоторые выходили из салонов, вглядываясь вперед, кто-то кричал в телефоны.

Она внезапно замолчала.

Ее взгляд стал цепким, анализирующим, но уже без той пугающей отрешенности. Она внимательно оценивала поток. Груженые багажники. Привязанные к крышам матрасы. Забитые вещами салоны.

— Джим... — тихо позвала она, не поворачивая головы.

— Что?

— Какого хрена люди массово покидают город? — ее голос дрогнул, выдавая пробивающийся сквозь броню страх. — Посмотри на них. Это не пробка из-за аварии. Это эвакуация. Что еще успело случиться за это время, пока мы сидели дома?

У меня похолодело внутри.

Я посмотрел на застывший поток. Она была права. Это был панический исход. Мой мозг, зацикленный на одной конкретной задаче — забрать Элис, — наотрез отказывался видеть более широкую картину. Город не просто пострадал от взрыва. Город умирал. И мы сейчас мчались прямо в его гниющее сердце.

— Не знаю, Джи. Не знаю, — хрипло ответил я, сворачивая на ближайшем съезде обратно в жилые кварталы. — Но мы должны забрать ее и убраться отсюда.

Дальнейший путь мы проделали в тяжелом, вязком молчании.

Я петлял по узким улочкам пригорода, объезжая поваленные мусорные баки и брошенные прямо на газонах велосипеды. Паника здесь еще не достигла такого пика, как на трассе, но в воздухе уже отчетливо пахло безысходностью. Окна многих домов были наглухо закрыты, а за шторами не горел свет.

Наконец, знакомый фасад со светло-серым сайдингом показался из-за поворота.

Дом Элис. Я плавно нажал на тормоз, припарковывая пикап у обочины. Двигатель заглох с тяжелым вздохом. Тишина обрушилась на нас, нарушаемая лишь мерным тиканьем остывающего мотора.

Я отстегнул ремень безопасности, готовясь выйти.

— Она тебе нравится? — голос Джаннет прозвучал неожиданно громко в замкнутом пространстве кабины.

Я замер, так и не дотянувшись до ручки двери. Повернул голову. Джаннет смотрела на меня в упор. В ее глазах не было насмешки, только холодный, почти научный интерес, смешанный с чем-то очень человеческим.

Мои пальцы крепче сжали пластик дверной ручки.

Ответить? Сказать ей правду? Я сам не знал этой правды. Элис была загадкой, опасной переменной, стертой программой, к которой меня тянуло с иррациональной, самоубийственной силой.

Я промолчал.

Открыл дверь, вышел под серое, нависающее небо и с силой захлопнул кабину. Быстрым шагом пересек идеально подстриженный газон, поднялся по деревянным ступеням и громко, настойчиво постучал в дверь.