Дейна Роув Дописанная книга

«Юстон». На платформе толпились люди с чемоданами – вокзал рядом. Кто-то спешил на поезд в Манчестер или Эдинбург, кто-то только приехал в Лондон и теперь растерянно оглядывался, держа в руках карту. Ник узнавал это выражение на их лицах – растерянность человека, попавшего в незнакомый мир. Он сам сейчас выглядел точно так же.

«Уоррен-стрит». В вагон вошли трое подростков – мальчик и две девочки, все в широких джинсах и футболках с непонятными Нику надписями. Они говорили громко, перебивая друг друга, смеялись, и в их смехе не было ничего, кроме беззаботности. Один из парней достал плеер – маленький, плоский, серебристый, не больше пачки сигарет, – и протянул наушники одной из девушек. Она приложила крошечный наушник к уху и вдруг заулыбалась, закивала в такт музыке.

– Класс! – крикнула она. – Это же новая группа, да? Как их там… Franz Ferdinand?

– Ага, – парень довольно кивнул. – С диска, который я вчера купил. Легальный, между прочим. В магазине.

Ник смотрел на них и чувствовал себя инопланетянином. В его время музыку слушали на кассетах, переписывали друг у друга, записывали с радио. А эти дети – они были из другого мира. Из мира, который построили без него.

На «Тоттенхем-Корт-роуд» компания вышла, и в вагон вошли новые пассажиры. Студенты – судя по рюкзакам и усталым лицам, после лекций. Пожилая пара с собакой маленькой собачкой в сумке-переноске. Мужчина в деловом костюме, говорящий по телефону – не по тому, большому, с антенной, а по маленькому, который он держал в руке, как драгоценность.

– Нет, я сказал, сделка должна быть закрыта до пятницы, – говорил он в трубку. – До пятницы, слышишь? Если они не соглашаются на наши условия, мы уходим. Да, прямо сейчас.

Ник смотрел в окно и видел там не туннель, а отражение своего лица – постаревшего, осунувшегося, с глубокими морщинами у рта, которых не было пятнадцать лет назад, и сединой на висках, которую он впервые заметил только сегодня утром, глядя в мутное зеркало в камере перед выходом. Пятнадцать лет. Пятнадцать лет, вычеркнутых из жизни. Пятнадцать лет, за которые мир ушёл вперёд, оставив его где-то далеко позади.

На «Грин-парке» Ник вышел и перешёл на другую ветку. «Пикадилли-лайн» – до неё нужно было идти через длинный переход, мимо магазинчиков, торгующих газетами и шоколадками, мимо автоматов с газировкой, мимо уличных музыкантов, игравших на скрипках и гитарах. Один из них – молодой парень с дредами – пел что-то под гитару, и голос его разносился под сводами станции, создавая странную, почти церковную акустику.

Платформа «Пикадилли-лайн» была заполнена людьми с чемоданами. Туристы – их можно было узнать сразу по растерянным лицам, по картам в руках, по фотоаппаратам на шеях. Они говорили на разных языках: французском, немецком, японском, испанском, итальянском. Кто-то держал путеводитель с яркой обложкой, кто-то обсуждал план поездки, тыча пальцем в карту Лондона. Мир стал другим – открытым, быстрым, глобальным. В 1990 году туристов было меньше, и они были другими – более серьёзными, более официальными. Теперь путешествия стали доступны всем.

Поезд до Холборна пришёл через несколько минут. Ник вошёл в вагон и снова сел у окна. Состав нырнул в туннель, и за стеклом снова понеслась темнота, разрываемая редкими огнями.

На станции «Лестер-сквер» произошло то, что заставило Ника замереть.

Поезд замедлил ход, подъезжая к платформе, и Ник увидел стены станции. Они были увешаны старыми плакатами – не новыми, глянцевыми, а настоящими старыми, выцветшими, пожелтевшими от времени, оставшимися, видимо, от какой-то ретро-выставки или просто забытыми после давнего ремонта.

Плакаты рекламировали театры, которых больше не существовало. Спектакли, которые давно уже не играли. Фильмы, которые никто уже не помнил.

«Ковент-Гарден, сезон 1989». Яркая афиша с танцовщицей в пачке, рекламирующая балет «Щелкунчик». «Шекспировский театр, „Гамлет“ с Аланом Рикманом». Чёрно-белый портрет актёра в профиль. «Королевский балет, „Лебединое озеро“, 1990». Белые пачки на синем фоне.

Ник смотрел на них, и на мгновение ему показалось, что время повернуло вспять. Что он снова в том Лондоне, который помнил и любил. Где они с Луизой ходили в кино на «Криминальное чтиво» в первый день проката. Где спорили до хрипоты о том, кто круче – Тарантино или Линч. Где жизнь была простой и понятной, даже когда казалась сложной.

Он вспомнил тот вечер. Они сидели в маленьком кафе на Сохо, пили дешёвый кофе и спорили. Луиза доказывала, что «Твин Пикс» – это гениально, а он смеялся и говорил, что Линч просто издевается над зрителями. Она обиделась, но ненадолго – через пять минут уже смеялась над его шутками и показывала ему свои заметки к новому роману.

– Когда-нибудь я напишу книгу, которую будут экранизировать, – говорила она, и глаза её горели. – И ты будешь ходить в кино и говорить: «Я знал её, когда она ещё была никем».

Поезд рванул вперёд, плакаты остались позади. Реальность вернулась – новая, чужая, непонятная реальность 2005 года, где Луизы не было уже пятнадцать лет, где его друзья лежали в могилах, а он ехал в метро искать отель, которого больше не существовало.

На станции «Холборн» Ник вышел. Платформа встретила его гулким эхом шагов и запахом дешёвого кофе из автомата – того самого, который варил жидкую бурду за двадцать пенсов. Он поднялся по эскалатору, глядя на рекламные щиты, мимо которых проплывал: мобильные телефоны, новые фильмы, пластиковые карты, интернет-провайдеры. Слова, которые в его время были научной фантастикой, теперь были повседневностью.

На поверхности дождь не прекращался. Он встретил Ника всё той же мелкой моросью, которая, казалось, шла в Лондоне всегда – и пятнадцать лет назад, и сейчас, и будет идти ещё через пятнадцать лет. Ник поднял воротник куртки, надвинул кепку поглубже и направился к стоянке такси.

До окраины, где когда-то стоял «Амбер Отель», можно было доехать на автобусе. Но автобусы ходили редко, маршруты изменились, и Ник решил, что такси будет быстрее. У него не было времени на долгие пересадки и ожидания. Каждый час, каждая минута могли быть решающими.

Очередь к такси оказалась небольшой – всего несколько человек. Ник ждал, глядя, как капли дождя стекают по козырьку его кепки, и думал о том, что скажет водителю. Просто адрес. Просто название улицы. Никаких лишних объяснений.

– Куда, приятель? – спросил таксист, когда Ник наконец сел в машину. Это был мужчина средних лет, с акцентом кокни и вечной сигаретой в зубах, несмотря на запрет курить в машине. Типичный лондонский кэбмен – говорливый, себе на уме, знающий город как свои пять пальцев.

– Холлоуэй-роуд, – назвал Ник адрес из дневника. – Район старых новостроек. Там, где раньше был пустырь.

Таксист хмыкнул, тронул машину с места.

– Давно не был в Лондоне? – спросил он, глядя на Ника в зеркало заднего вида.

– Давно, – коротко ответил Ник, не желая вдаваться в подробности.

– Ну, многое изменилось, я тебе скажу, – таксист явно не собирался замолкать. – Вон, посмотри налево – видишь это стеклянное чудовище? Офисный центр «Бродгейт». А раньше там был рынок. Старый, добрый, лондонский рынок, с мясными рядами, с бабками, торгующими зеленью, с зазывалами и ворами. Снесли, конечно. Всё снесли. Теперь там одни офисы. Да кому нужен рынок, когда есть супермаркеты?

Ник смотрел в окно. Город проплывал мимо, и он узнавал и не узнавал его одновременно. Те же улицы, те же повороты – но здания были другими. Новые, стеклянные, безликие небоскрёбы вырастали там, где раньше стояли старые викторианские дома с лепниной и чугунными оградами. Знакомые вывески исчезли, заменённые новыми, яркими, неоновыми.

Машин стало больше. Они стояли в пробках, гудели, раздражались, перестраивались из ряда в ряд. Дороги расширили, но пробки, кажется, стали только хуже. Люди на тротуарах двигались быстрее – все куда-то спешили, все говорили по телефонам, все смотрели под ноги или на экраны, но не друг на друга.

– Видишь вон то здание? – таксист кивнул в сторону огромного торгового центра. – Раньше там была фабрика. Ткацкая, кажется. Работали там в основном эмигранты – ирландцы, индусы, пакистанцы. Теперь – магазины. Всё течёт, всё меняется, как говорили древние греки.

Ник кивал, но не слушал. Он смотрел на дождь, стекающий по стеклу, искажающий очертания города, превращающий его в абстрактную картину из серых и чёрных пятен. В этом водяном мареве Лондон казался призрачным, нереальным, словно сон, от которого вот-вот проснёшься.

Но он не просыпался. Это была реальность. Жёсткая, холодная, мокрая реальность 2005 года.

Такси свернуло с главной дороги на узкую улочку, и вдруг мир изменился. Современные здания остались позади, словно отрезанные невидимой границей, и начались старые кварталы – те самые, что Ник помнил. Двух-трёхэтажные домики викторианской эпохи, с облупившейся штукатуркой, с маленькими палисадниками, с железными оградами, покрытыми ржавчиной, с покосившимися заборами и заколоченными окнами на верхних этажах.

Дорога стала хуже – асфальт сменился булыжником, и такси начало подпрыгивать на каждой кочке, на каждом стыке, на каждой выбоине. Машина жалобно скрипела, но таксист вёз дальше, ругаясь сквозь зубы.

– Дальше я не поеду, – сказал он наконец, останавливаясь у какого-то пустыря. – Дорога совсем разбита, да и район не самый лучший. Дальше пешком. Вон там, за поворотом, то место, которое вы ищете. Только смотреть там особо нечего, я вам сразу скажу. Пустырь да стройка.

Ник расплатился, вышел под дождь и огляделся.

Он стоял на окраине, там, где город постепенно переходил в то, что когда-то было пригородом. Вокруг было пустынно – только редкие прохожие, спешащие по своим делам, укрываясь зонтами и капюшонами, да старуха с маленькой собачкой, сидевшая на скамейке под навесом автобусной остановки. Собака дрожала от холода, старуха куталась в старый клетчатый плед.

Ник подошёл к ней. Старуха подняла на него глаза – мутные, выцветшие, с бельмом на одном, но с искоркой понимания, которая не угасала даже в этом возрасте.

– Простите, – сказал Ник, стараясь говорить как можно вежливее. – Вы не знаете, где здесь был «Амбер Отель»? Старый такой отель, с парком?

Старуха смотрела на него долго, изучающе. Потом её лицо изменилось – словно она узнала что-то в его глазах, что-то, что заставило её ответить.

– Амбер? – переспросила она. Голос у неё был скрипучий, как старое дерево. – Давно это было. Очень давно. Снесли его. Лет десять назад, а может, и больше. Я уже и не помню точно. На его месте теперь дома построили. Вон там, за поворотом.

Она махнула рукой куда-то в сторону пустыря, за которым виднелись серые коробки новостроек, выстроившиеся ровными рядами, как солдаты на параде. Унылые, безликие, одинаковые.

– А что там было до того, как построили дома? – спросил Ник, чувствуя, как сердце начинает биться чаще. – Сразу после сноса отеля?

– Пустырь, – старуха кивнула, и её седые волосы выбились из-под платка. – Долго пустырь был. Года три, наверное. Местные туда боялись ходить. Говорили, место плохое, нехорошее. Детишки, правда, лазали, но их родители ругали. Страшные истории рассказывали про тот пустырь.

– Какие истории? – Ник присел на корточки рядом со скамейкой, чтобы быть на одном уровне с ней.

– Всякие, – старуха пожала плечами, но в её глазах мелькнуло что-то – не страх, а скорее осторожность. – Что призраки там ходят по ночам. Что свет какой-то странный видят. Что зеркала в земле находят – старые, ещё из отеля. И в тех зеркалах будто бы лица видно. Мёртвые лица. Тех, кто в отеле погиб.

Ник почувствовал, как по спине пробежал холодок. Он вспомнил зеркало, которое видел в пустыре. Вспомнил тень за своей спиной.

– А потом пришли новые хозяева, – продолжала старуха. – Заплатили кому надо, наверное, и построили эти дома. С тех пор всё тихо. Никаких призраков. Только жильцы жалуются иногда, что стены тонкие, всё слышно.

– А вы сами… – Ник замялся, не зная, как сформулировать вопрос. – Вы сами видели что-нибудь странное? В те годы, когда отель ещё работал?

Старуха посмотрела на него с новым интересом. Потом перевела взгляд на собачку, которая свернулась клубочком у неё на коленях.

– Я там работала, – сказала она тихо. – Давно. Ещё в восьмидесятых. Горничной. Недолго, всего несколько месяцев. Потом уволилась. Не смогла больше.

– Почему? – выдохнул Ник.

Старуха молчала долго. Так долго, что Ник уже решил, что она не ответит. Потом она заговорила – тихо, медленно, словно вытаскивая слова из самой глубины памяти.

– Зеркала, – сказала она. – Зеркала там были странные. Я убирала номера, протирала пыль, мыла окна. А зеркала… я старалась в них не смотреть. Потому что они показывали не то, что нужно. Я видела там людей, которых в комнате не было. Женщину в белом. Ребёнка, играющего в углу. Мужчину в старомодном костюме. Они смотрели на меня и улыбались. А потом исчезали.

Она замолчала, поглаживая собачку дрожащей рукой.

– Один раз я не выдержала, – продолжила она ещё тише. – Посмотрела прямо в зеркало. В то, большое, в холле. И увидела там себя. Только старую. Совсем старую, сгорбленную, в инвалидном кресле. Она смотрела на меня и плакала. Я закричала, выбежала на улицу и больше не вернулась. На следующий день написала заявление об уходе.

Ник слушал, затаив дыхание. Слова старухи в точности повторяли то, что он читал в дневнике Кэтрин. Зеркала, показывающие не тех, кто в них смотрится. Люди, запертые в отражениях.

– А хозяин? – спросил он. – Константин Михайлович? Вы его видели?

При этом имени старуха вздрогнула. Её лицо, и без того бледное, стало совсем серым.

– Видела, – прошептала она. – Несколько раз. Красивый, очень красивый. Но глаза… пустые. Совсем пустые. Как у мертвеца. Я когда смотрела в них, мне казалось, что я в пропасть падаю. В бездонную пропасть. Он говорил со мной один раз. Спросил, как мне работается, нравится ли в отеле. Я не могла ответить. Слова застревали в горле. Он улыбнулся и сказал: «Не бойся. Ты здесь только гостья. Ненадолго». Я тогда не поняла. А теперь понимаю. Он знал, что я уйду. Знал, что не выдержу.

Она замолчала и уставилась куда-то в сторону, на пустырь, на серые дома, на мокрые крыши.

– Спасибо вам, – сказал Ник, поднимаясь. Затекшие ноги противно заныли. – Вы очень помогли.

– Не за что, – старуха не смотрела на него. – Только осторожнее там. Место плохое. Даже теперь, когда отеля нет, место всё равно плохое. Такое не исчезает. Остаётся в земле, в воздухе. Чувствуется.

Ник кивнул и пошёл в сторону, указанную старухой. За поворотом открылся вид на пустырь – тот самый, о котором она говорила. И на дома за ним – унылые серые коробки, выстроившиеся ровными рядами.