Черновик- Рейтинг Литрес:5
Полная версия:
Денис Р. Глобал
- + Увеличить шрифт
- - Уменьшить шрифт
Из машины, гогоча, вывалилась троица студентов. Они толкались, бросали друг в друга фразами короткими, как пинки. В них была та грубая близость, что бывает только с близкими друзьями.
Заметив Михаила Сергеевича, хором рявкнули с нарочитой почтительностью:
– Здрасьте!
И, не дожидаясь ответа, ринулись дальше. Михаил кивнул им в спины.
Он зашагал на остановку в «Глобал», перепрыгивая лужи. Лакированные туфли сияли глупой парадностью. Рука на автомате полезла во внутренний карман пиджака, нащупала жесткий уголок бумаги. Он не вытащил его, лишь прижал ладонью сквозь ткань.
Заветная бумажка, стоившая ему последние три сотни из кошелька, – аванс за мечту о жизни без долгов. О жизни, где «не хватает» не становится главным словом в лексиконе. Глупость? Да. Но иногда верить в глупость легче, чем смотреть в лицо цифрам в таблице «Ваша задолженность». Хотя бы пока идешь до остановки.
Мимо промчался парень в спортивном костюме – легко, на носках, будто земля ему не указ. Михаил сжал портфель.
Его тело никогда так не слушалось.
В десять лет была первая попытка приручить его – футбол. И первое поражение. Его редко брали даже в дворовую команду. Каждую игру – ритуал унижения. Два капитана, как жрецы, выбирали сильнейших. А он стоял, вжимая голову в плечи, и ждал, когда позовут последним.
Невыбранным.
Но детская надежда живуча. Он записался в секцию. Две недели тайных фантазий: он мчится с мячом, обводит одного, второго, трибуны ревут – и этот рёв только для него.
Футбольная карьера закончилась, даже не начавшись. Не из-за удара или подката. Из-за глупой случайности: на тренировке партнёр споткнулся и всем весом, с хрустом, обрушился ему на вытянутую руку.
Крикнуло не Миша – крикнуло его тело. Коротко и обречённо.
Так и закончился путь в спорте. Не поражением. Не проигрышем.
Гипсом до самого плеча.
Месяц в гипсе стал странным триумфом. Впервые он был не невидимкой, а центром внимания – пусть и болезненного. Ловил взгляды в коридоре. В зеркале загипсованная рука казалась не увечьем, а трофеем. Знаком, что он причастен к чему-то важному и опасному.
Одноклассники, раньше обходившие стороной, теперь толпились вокруг:
– Миш, больно было? А как сломал, в борьбе?
Он сдерживал самодовольную улыбку, делился подробностями. Нелепая случайность постепенно обрастала деталями и превращалась в эпичную битву.
Детское уважение, купленное сломанной костью, было недолгим. Но тогда, под их взглядами, он впервые чувствовал себя кем-то. И этим стоило гордиться.
Потом были танцы. Спортивные. Одна попытка, один выход на паркет – и всё.
Он и сейчас не мог решить, что было страшнее: насмешливые взгляды девочек или собственное отражение в зеркале – угловатое, не попавшее в ритм. Провал был тотальным. Память о нём стёрлась, оставив лишь жгучий стыд.
Оно всплыло сейчас, потому что нога обо что-то споткнулась. Он едва удержал равновесие.
Под ногами, тихо жужжа, проплывал робот-уборщик – тупой пластиковый жук «НОСТ-НАНО». Михаил, сделав пару нелепых шажков, перелетел через него.
И в миг этого абсурдного полёта мозг выдал картинку: он уворачивается от подката, мяч у его ног, рёв трибун… Мечта десятилетнего мальчишки, воплощённая в падении через городского уборщика.
Робот, не останавливаясь, проскрипел жестяным голосом:
«Осторожно, гражданин. Соблюдайте чистоту и порядок».
Робот покатился дальше. Михаил, отряхивая ладони, смотрел ему вслед.
Пластиковый корпус, наклейка «НОСТ-НАНО», аккуратные щётки. Всё дышало тупой, бездушной эффективностью.
Скоро не только улицы мыть будут. Научатся выносить вердикты: "Гражданин, ваша жизнь признана неэффективной. Просим проследовать на утилизацию".
Но тут же, как встроенный цензор, возникла поправка: а может, так и надо? Город стал чище. Без плевков, окурков, битого стекла. Порядок. Идеальный, стерильный.
И этот таймер, висящий над ним 38:31, 38:20… Может, так тоже надо?
Рука потянулась к внутреннему карману и нащупала там жёсткий прямоугольник билета. Странное, животное успокоение на миг затопило его. Все остальные мысли отступали, смытые одной-единственной: билет в кармане. В нём была вся надежда.
Он сильнее прижал ладонь к груди, чувствуя через ткань острые углы. Этот картонный талисман оказался сильнее всей той реальности, от которой он бежал.
Двери захлопнулись, отрезав от таймера в небе. Автобус тронулся, и Мишу отбросило на свободное сиденье. Полупустой салон был редкой удачей.
Напротив, устроилась девушка. Уткнулась в телефон, по экрану бежали весёлые ролики. Громко. Сквозь её наушники пробивался истеричный смех. Рядом мужик в помятой куртке тут же наклонился, чтобы заглянуть в её экран. Делал это открыто, с тупым любопытством.
Правило первое, — мысленно процедил Миша, чувствуя знакомый привкус горечи. – Не подглядывать в чужой телефон.
Год назад, в приступе язвительного идеализма после особенно унизительной поездки, он ночью набросал «Негласный кодекс пассажира городского автобуса». Десять пунктов. От «не подглядывайте» до «наступили на ногу – извинитесь, если обувь белая – дважды». Написал с сарказмом, но и с тайной надеждой: а вдруг? Выложил в местный городской паблик, где обычно ругали власти и искали пропавших кошек.
Оценили запись три человека, вместе с ним.
Это был его самый громкий публичный цифровой провал.
С тех пор каждую поездку он мысленно ставил пассажирам оценки по тем самым десяти пунктам. Сегодняшний рейс шёл на сплошные двойки с минусом.
На остановке в салон ввалилась толпа. Мишу прижали к стеклу. Воздух стал густым и сладким от дешёвого парфюма. Рядом встала женщина в розовом пальто – настоящая «парижанка». Она ехала две остановки, но устроилась так, будто плывёт на «Титанике» в первом классе, презирая плебс. В её руках блестел смартфон новой модели.
В кармане завибрировало. МАМА. Палец потянулся к сбросу вызова, он вдавил его со всей силы, изогнув экран телефона и отправил шаблон: «Еду. Перезвоню». Чувство вины укололо. Он был виноват всегда. Даже в этом.
Автобус резко затормозил. «Парижанка» не удержалась и на полном ходу врезалась в него своим «Титаником» – пальто, сумкой, дорогим телефоном. Она даже не посмотрела на него, а сразу же вернулась к экрану.
– Ничего, – пробормотал он в пространство, не дождавшись извинения. Его ответ потерялся в общем гуле. Классно, — язвительно подумал он, мысленно зачёркивая в воображаемом протоколе очередной пункт. – Правило второе: наступил на ногу – извинись… Но, видимо, я не в счёт. Протокол нарушений пополняется. А судья – он же и потерпевший. Цифровой мученик с тремя «лайками».
Его потёртые лаковые туфли казались идиотизмом. Надо было записаться в автошколу. Зачем права, если нет машины? Чтобы не ездить в этом зверинце! Он знал: машина стала роскошью. Диктор убеждал: «Теперь выгоднее брать в аренду!» В окна мелькали бюджетные электромобильчики, обклеенные рекламой – словно индийские тук-туки, жалкие и уродливые. Арендная капсула для неудачника. Чтобы доехать до работы и обратно – и никуда больше.
И тут его взгляд упал. Между сиденьями, на грязном полу, валялся кошелёк. Не модный портмоне, а старомодная, потрёпанная мужская портмонешка.
Сердце ёкнуло. Не от благородного порыва. От паники. Что делать?
Мысли пронеслись вихрем: поднять и крикнуть – стать центром внимания всей этой толпы; молча сунуть в карман – принять на себя груз чужой жизни, чужих проблем; сделать вид, что не заметил – самый безопасный путь, путь страуса.
Он выбрал третий. Отвернулся к окну. Но кошелёк не исчезал. Он лежал там, чёрный, жирный пунктир в его поле зрения. Совесть – это не голос ангела. Это упрямая, назойливая точка, на которую нельзя не смотреть.
Господи, — подумал он с раздражением. – Даже тут нельзя просто доехать.
Внезапно мужик в помятой куртке, тот самый, что подглядывал в чужой телефон, качнулся и наступил на кошелёк. Наступил и замер, почувствовав под ногой не просто мусор. Его глаза метнулись по сторонам – быстрый, хищный взгляд. Он задержался на лице Миши. Уловил его растерянный взгляд.
Мужик медленно, слишком небрежно, отодвинул ногу. И отвернулся. Кошелёк остался лежать. Но теперь над ним висело молчаливое соглашение двух трусов: «Я видел, что ты видел. И мы оба сделаем вид, что ничего не было».
Миша почувствовал, как по спине пробежал холодный пот. Он не украл. Он даже не прикоснулся. Он всего лишь не сделал. Но в этой всеобщей трусости его собственная показалась ему самой жалкой. Он был не просто трусом. Он был цифровым лицемером. Писал правила для всех, а сам не смог поднять чужой кошелёк. Его кодекс повис в воздухе затхлого салона тяжёлым, невыносимым упрёком.
Спасительный, хриплый скрежет из динамика: «Глобал. Сектор F».
Двери открылись. Миша вывалился наружу, как пробка, жадно глотая холодный, непахнущий парфюмом воздух. Он отшагнул от автобуса, чувствуя, как с него спадает липкий, невидимый слой общего безразличия и собственного стыда.
Площадь перед «Глобалом» была запружена людьми и тележками. Белый гранит плитки хранил миллионы следов. Люди шли по газону, игнорируя табличку «По газону не ходить!».
Человек – хищник, а хищник выбирает кратчайший путь к добыче, – подумал Миша, наблюдая, как мужчина в светлых брюках и тёмной толстовке быстрыми шагами режет угол по зелёной траве. Чем он отличается от рыси? Тем, что к его ботинкам прилипает грязь. Но разве это важно на охоте? Рысь не винит себя, если раздавит чью-то нору. И этот мужчина не должен корить себя, когда охрана оштрафует его за вытоптанный газон.
Он сам чуть не наступил на зелёное покрывало, спасаясь от толкотни. Как её заметишь среди сотен вывесок?
Огромная автобусная платформа тянулась до самого торгового центра. Сюда приезжали с пустыми руками, а уезжали с покупками и пустыми кредитками. Говорят, здесь можно было даже заблудиться. «Хотя надо быть полным простофилей, чтобы потеряться в сооружении, которое входит в топ-10 по навигации», – подумал он, пробираясь сквозь людской водоворот.
У главного входа толпа неслась как пчелиный рой.
– «Умные двери! Входные! Скидки до 50%!» – он из вежливости взял протянутую листовку у парня в костюме оранжевого шмеля.
«Умные двери», — едко мелькнуло у него. – А что, бывают глупые? Я – дверь или просто проём? Открываться или нет? Быть или не быть?
Он сунул листовку в карман брюк и потянул на себя тяжёлое стекло. Дверь послушно отъехала.
Он шагнул внутрь и замер на секунду, ослеплённый. Сверкающий хаос «Глобала» обрушился на него: гул голосов, дробный стук каблуков, навязивая музыка, яркий свет витрин. Воздух пах кофе, парфюмом и деньгами.
Его взгляд зацепился за указатель, поймал нужные слова: Сектор А. Уровень 1. Туда.
Он сделал шаг вглубь этого нового, искусственного мира, оставив позади грязный пол автобуса, чужой кошелёк и себя – цифрового законодателя, которого никто не услышал.
Таймер в небе отсчитывал 23:20, 23:19…
Глава 7
Ксюша, скрестив руки, напряжённо вглядывалась в небо.
Таймер отсчитывал время.
Внезапно настиг запах – едкий, кисловато-отвратительный коктейль из перегара и грязи. Она моргнула, и из толпы материализовался его источник: мужчина в грязной ветровке, шатающейся походкой нацеливавшийся прямо на неё.
Даже на фоне местных пропойц от него разило особым смрадом – будто он гнил заживо. Ксюша резко отвела взгляд, сделав вид, что смотрит на рекламу, но боковым зрением ловила каждое его движение.
Запах настиг раньше голоса – спирт, пот, прогорклый табак. От этого коктейля рефлекторно свело горло.
Пьяница, пошатываясь, щёлкнул пальцами. Окурок описал дугу к мусорному баку. Движение пыталось быть ловким, но было безнадёжно неточным. Окурок цокнул о рёбра бака, рассыпал сноп искр и упал на асфальт, догорая.
– Мимо, – хрипло процедил он, глядя на тлеющий бычок. – Не артиллерист.
И будто только сейчас заметив Ксюшу, развернулся к ней всем своим вонючим телом.
– Красавица, – хрип вырвался из него вместе с волной перегара, ударившей Ксюше в лицо. – Ты точно захочешь узнать это! … я потерял кошелёк… э-э-э… и теперь не могу добраться до дома. Выручи, пожалуйста, а?
Фраза лилась гладко, с натренированной жалобной интонацией, но глаза под опухшими веками были пусты. Он произносил это в тысячный раз.
Его глаза поднялись, ожидая привычной смеси страха и брезгливости.
Но взгляд, в который он упёрся, был калёным. Не яростным, а тихо ненавидящим. В нём горело нечто, от чего даже его заплёванное сознание дёрнулось, сигналя об опасности.
Он резко ссутулился, плечи поднялись к ушам, будто защищаясь от удара. Не сказав ни слова, развернулся и зашагал прочь, ускоряя шаг.
Ксюша смотрела ему в спину. Обычно они клянчили. Этот отступил сразу.
Она смотрела ему вслед. Внутри всё закипало. Этот запах. Этот голос. Эта разыгранная беспомощность. Всё било по одним и тем же, слишком знакомым нервам.
Гнев поднимался не волной, а чёрным, густым дымом – от желудка к горлу, сжимая глотку. Он пах так же, как кухня в её детстве: перегаром, протухшим мусором и безысходностью.
Ксюша резко перевела взгляд на толпу, яростно выискивая силуэт Ми. Где она? – прошипел в голове последний здравый голос, пытаясь зацепиться за простое раздражение из-за опоздания. Было поздно.
Щит был проломлен.
Запах ударил первым – кислая капуста, впитавшая табачную копоть и спирт. Воздух на кухне был густой, сизый от дыма. В переполненной пепельнице тлели бычки.
Она, маленькая, стоит в дверном проёме, вжимаясь в косяк. За столом, под лампой, сидят двое. Отец, его голова тяжёлым мешком на столешнице. И какой-то здоровяк с красным лицом и поднятой рюмкой.
И тут движение: мамина рука тянется через весь стол. Не к еде. Не к своей рюмке. К недопитой отцовой бутылке. Пальцы обхватывают горлышко с жадностью животного.
В сцене не было криков. Был только тягучий, утробный хрип их смеха, шипение самокрутки и шорох маминой руки, тянущейся за бутылкой.
И сразу – другой вечер, другой скандал. Его голос, громовый и сиплый: «Я не дворник, я стратег! Меня не оценили!» Спор. Звон разбитой рюмки.
А наутро – его лицо в синяках. И глаза, которые стали глубже и злее.
Эти глаза теперь ищут её. Удар ремнём за непомытую чашку. Толчок в спину за громкий шаг. Он бил методично, без крика. Она научилась не всхлипывать – это злило его ещё больше.
Мать в это время могла гладить бельё, глядя в стену. Или смотреть на него – и в её взгляде было странное, масляное тепло. Не к дочери. К нему.
Иногда, как набат, раздавался бабушкин голос из коридора: «Опять ты за своё! Ребёнка трогать – это твоя стратегия?»
И начинался трёхголосый ад: его рёв, мамин визгливый плач («Мама, не лезь, ты ничего не понимаешь!») и бабушкины сдавленные рыдания.
Кадры мелькали, как в разбитом зеркале.
Её, выгнанную босиком в холодный подъезд.
Соседка, тётя Люда, молча заводившая её к себе, ставившая тарелку с макаронами. Никаких расспросов. В их двухэтажном общежитии двери не закрывались – воровать было нечего.
Потом школа. Тихий голос первой учительницы после урока: «Ксюша, у тебя синяк на руке… дома всё хорошо?»
И она, семилетняя, вдруг выдавившая сквозь ком в горле: «Нет».
Одно слово – и мир раскололся. После этого приходили какие-то тёти, говорили с родителями строго. Побои стали реже, но взгляды – острее. Теперь её вина была оформлена официально. «Прислуга», – шипела мать, кидая в неё грязную одежду. «Предательница», – бубнил отец, отводя глаза.
И сквозь все эти кадры, как рефрен, пьяный шёпот за стеной: «Старая карга… мозги Ксюхе промыла… чтоб они сдохли…».
А потом бабушка приехала. Не в гости. Чтобы забрать.
Стояла на пороге прокуренной кухни, но казалась пришелицей из другого, чистого мира. Мать сидела, уставясь в стол, и курила. Отец бубнил: «Сама захотела. Нам без надобности». Они даже не спорили. Сдали её, как ненужный чемодан, с облегчением и злобой.
Бабушка молча взяла её за руку – твёрдо и тепло – и вывела из дома.
Дверь захлопнулась. Не на ночь. Навсегда.
Ксюша не обернулась.
Началась новая жизнь. Бабушка не говорила о прошлом. Гладила форму. Проверяла уроки. Варила борщ.
Но иногда перед сном Ксюша ловила на себе её взгляд – тяжёлый, полный немой боли. Только много позже, уже взрослой, она осознала: вся эта тихая забота была покаянием. Бабушка отстраивала для неё тот дом, который не смогла построить для своей дочери.
Про родителей она узнавала обрывками. Спустя годы дошла весть: мать тяжело больна. Печень, почки – расплата за дешёвый портвейн, что лился рекой на их кухне.
И отец – голос в трубке язвил и жалел себя – представляешь, даже работу попытался найти. Когда она уже в больнице лежала. В последний момент, как герой.
Ксюша слушала. Внутри застывала пустота. Ни боли, ни злорадства. Ледяное равнодушие.
Они были для неё уже не людьми. Так, биологический мусор, подтверждение того, во что может превратиться человек.
Его запоздалая суета была не подвигом. Последней ужимкой клоуна, который бил ребёнка ремнём за разбитую чашку.
Бабушка не лезла с расспросами. Однажды, когда Ксюша молча ревела в подушку, она села на край кровати и сказала, глядя в стену:
«Злость – в их сердцах, а не в тебе. Запомни это как молитву».
Это не исцелило сразу. Снились крики. Но дало точку опоры. Если вина не её, значит, силы можно тратить не на самокопание, а на что-то другое.
Этим «другим» стала учёба. Здесь всё было честно: вложил силы – получил результат. Пятёрка в дневнике, удивлённый взгляд учительницы, аплодисменты на линейке – эти моменты были осязаемы, как та самая твёрдая, тёплая бабушкина рука.
Она вывела формулу, простую и железную: раз мир несправедлив, то единственный шанс – стать настолько сильной, чтобы его несправедливость стала не приговором, а простой преградой, которую она в силах преодолеть. А сила берётся из знаний. Только они не предают.
Так маленькая, затравленная девочка стала Ксюшей – собранной, яростной отличницей, чей взгляд одним ледяным пламенем отшивал пьяных оборванцев.
Учёба была не расширением кругозора. Это была фортификация. Каждой выученной темой она возводила неприступную стену. План был чёток, как чертёж: золотая медаль, лучший политех, диплом инженера. Единственный шанс выковать другую судьбу.
Ксюша тряхнула головой, сбрасывая дым воспоминаний, и перевела взгляд на толпу.
Увидела сразу.
На ступеньках перехода, в своей фиолетовой шляпке, неуклюже пробиралась Ми.
Уголки губ потянулись вверх. Ксюша тут же прикусила губу, запирая улыбку.
Нет уж. Пусть понервничает.
Она нахмурила брови, изобразив самую обиженную мину.
Ми заметила её сразу и уверенно направилась к ней. Но, встретив каменное лицо, замедлила шаг. Глаза её прищурились, изучающе скользнув по губам Ксюши, будто выискивая след спрятанной улыбки.
Взгляды встретились. Ми увидела нахмуренный лоб и тут же поймала дрожь в уголках губ, которую Ксюша уже не сдерживала. У самой Ми заблестели глаза. Они продержались полсекунды – и рассмеялись одновременно, едва Ми открыла рот.
– Ксюшенька, прости!
Ксюша услышала это сквозь собственный смех. Объятия Ми стали крепче и неловчее.
– Ты меня раздавишь! Ладно, прощаю, – выдохнула она, пытаясь высвободиться. – Я тебя знаю, всего на двадцать минут опоздала. А помнишь, как ты меня на морозе ждала? Вот тебе и бумеранг.
– Ладно, сегодня у нас важные дела!
Извилистая дорожка вывела их на площадь, залитую солнцем и гулом. Подхваченные потоком, они ускорили шаг синхронно, как делали сто раз. Придерживая сумочки, прокладывали путь сквозь толпу к вестибюлю метро.
Звон каблуков по плитке отбивал чёткий, деловой ритм. На этом фоне мужские взгляды, скользившие вслед, казались чем-то медленным и несущественным, вроде назойливых мух. Подруги, увлечённые разговором, не замечали их.
Площадь встретила их волной запахов – свежей выпечки, жареного кофе, пряностей. Витрины кондитерских так и манили.
Ми, измотанная утренней спешкой, не выдержала первой:
– Ксюш, может, зайдём в кофейню? – кивнула в сторону уютного заведения и, не дожидаясь ответа, свернула к нему подхватив под руку Ксюшу.
– Открывай!
– Да ты на себя!
– Каждый раз одно и то же!
Ми, как всегда, путалась в дверях, словно ребёнок. Глядя на её неловкие движения, Ксюша с улыбкой подумала, что полное имя – Мирослава – не подходит этому милому, суетливому человеку. С какого-то момента она и сама забыла, когда начала называть её просто «Ми».
Дверь закрылась, заглушив уличный шум. Их накрыл густой аромат свежемолотого кофе и ванили.
Молодой человек хостес встретил посетителей с профессиональной, светящейся улыбкой.
– Столик у окна свободен, – легким жестом указал он направление и провёл их между столиками.
Они сели. Ксюша откинула сумочку на стул и осмотрела зал.
Небольшая кофейня была оформлена со вкусом: стены из светлого дерева, запах древесины и зелени. В углах стояли карликовые деревья в кадках. Натуральные материалы, связь с природой.
Но приём работал. Шум площади остался за стеклом, здесь было тихо и тепло.
До их столика доносилась лёгкая, ненавязчивая музыка – легкий фон, призванный растворить в себе городскую тревогу. Подруги откинулись в креслах, позволив себе короткую передышку. Было просто хорошо.
– Девушки, вы готовы сделать заказ?
Перед ними стоял официант. По вышколенным, но деревянным движениям и нервозности в голосе было ясно – стажёр. На бейдже так и красовалось: «Стажёр».
Ксюше на миг захотелось его ободрить – улыбнуться, кивнуть. Но мысль наткнулась на следующую: а что ободрять? Тот факт, что он устроился на работу, где его судьба висит на волоске от мнения менеджера? Это невезение. Это стартовая позиция. Та самая, с которой ей пришлось начинать, и не в уютной кофейне, а в прокуренной квартире.
Одно было ясно: он шёл сюда по своей воле.
Ксюша смотрела на него, и её охватывало странное чувство – не жалости, а узнавания. Так и она когда-то шагнула в пустоту, веря, что образование вытянет.
Её собственный «заказ» у судьбы висел на том же волоске. Ответ от «Мира будущего». То ли новая жизнь, то ли крах её формулы: знания = успех.
Тишину кофейни разорвал навязчивый мотив из сериала Ми. Та вздрогнула, потянулась к телефону, увидела имя на экране, скривилась – и всё же поднесла трубку к уху.
– Алло? – сказала она без энтузиазма.
Прослушала полминуты. Лицо вытянулось.
– Да. Поняла. Сейчас.
Положила телефон на стол.
– Всё пропало. Это брат.
Нужно срочно забирать Лизу из сада – температура. Он на совещании.
Ксюша почувствовала лёгкий укол разочарования, но тут же подавила его.
– Ничего страшного, – пожала она плечами, стараясь, чтобы в голосе не дрогнула обида.
– Ты уверена? Мне так неудобно! – на лице Ми читалась искренняя досада.
– Абсолютно, – Ксюша уверенно улыбнулась, чтобы развеять её сомнения. – Здоровье ребёнка важнее. Давай, беги.
Они извинились перед официантом и вышли на улицу.
– Ми, что это за таймер в небе? – Ксюша показала пальцем на голограмму.
Ми подняла голову – Какой таймер? Хватит поддуривать! – улыбнулась Ми.
– Но… стой, вон там! – у Ми не было времени шутить, она, сыпля извинениями, умчалась.
Ксюша посмотрела ей вслед с чувством опустошённости и подняла голову, голограмма была на месте и, кроме того, исправно отсчитывала время 36:13, 36:12… Пиксельные цифры бежали, будто подгоняемые её собственным сердцебиением.
В кармане потёртых джинс вибрировал телефон. Сообщение было от «Мир будущего ЛТД». Всего одна строка: «Ксения. Сегодня. 15:00. «Глобал», сектор B7, служебный вход №4. Код: 74B». Ни приветствия, ни объяснений. Только время, место и безоговорочное требование явиться. Они не просили – они приказывали.
Внезапный уход Ми, отмена их планов… Теперь это выглядело не досадной случайностью, а ясным, почти грубым указанием. Судьба не просто звала – она расчищала перед ней путь, выталкивая со старой тропинки.
Ксюша выпрямила спину. Ветер на площади теперь казался попутным. Она не просто пошла. Она шагнула в очищенное для неё пространство, туда, где её ждал код «74B» и дверь под названием «Мир будущего».
С этими мыслями она села в такси.
– Можете побыстрее?
Такси дёрнулось вперёд. Ксюша схватилась за телефон, как за якорь. На экране – официальный сайт «Глобал».
«Урбанистический феномен, переопределяющий концепцию торговли… Созданная экосистема… Стабильный поток…»