Денис Нивакшонов Песнь о проклятом

Глава 1: Ярь

Степь дышала предрассветным холодом, и туман, будто стадо бледных призраков, застыл в распадках меж курганов. Воздух был густ и звонок, пах полынью, перестоявшей травой и далёким дымом чужих костров. В этой звенящей тишине, где каждый шелест ковыля был слышен как стон, замерла дружина Ратибора. Два десятка воинов, облитых свинцовой росой, они вплавились в рельеф земли, став подобием ещё не остывших валунов. Их шлемы и кольчуги, посеревшие от влаги, не выдавали ни единым бликом затаившееся внутри железо.

Ратибор стоял впереди всех, опёршись ладонями на тяжёлый меч, воткнутый в землю. Он был недвижим, как идол, высеченный из единого куска плоти и дуба. Спит ли, бодрствует ли – не мог разглядеть ни один из дружинников. Лишь пронзительный взгляд серых очей, устремлённый на восток, туда, где небо начинало тлеть багровой полосой, выдавал в Богатыре живое существо. Внутри же тела, под грудой мускулов и покорной плоти, бушевало знакомое, тревожное пламя. Оно пока дремало, свернувшись клубком раскалённого змея в глубине чрева, и ждало своего часа.

Тело, ещё не тронутое проклятием, помнило каждую битву. Каждый шрам на груди и руках был строкой в кровавой летописи его жизни. Плечи богатыря, испещрённые белыми полосами старых ран, казалось, вобрали в себя всю тяжесть долгих переходов и ярость схваток. Тёмные волосы, собранные в кожаный ремешок на затылке, влажными прядями прилипли к вискам и мощной шее. Он был молод – едва перевалило за второй десяток зим, – но в его лице с резко очерченными скулами и твёрдым подбородком уже читалась не молодая удаль, а суровая, выстраданная решимость.

– Видят, – чуть слышно прошептал у плеча седой дружинник Сновид, не отрывая взгляда от тёмной линии горизонта.

Ратибор лишь кивнул, сжав рукоять меча так, что кожа перчаток затрещала. Из тумана, как из-под воды, начали всплывать тени. Сначала смутные, будто потревоженный ветром бурьян, потом всё чётче, обретая формы всадников на низкорослых, косматых лошадках. Степняки. Их было много, гораздо больше, чем дружинников. Они плыли беззвучно, будто сама Навь выпустила недругов на утренний ветер, и только теперь до слуха долетел приглушённый топот копыт, похожий на отдалённый гром.

Пламя внутри Ратибора дрогнуло и приподняло голову.

– Щиты! – голос, низкий и властный, разорвал тишину, не криком, а подобно удару топора по мёрзлому полену.

В едином порыве дружина встала, и тишину сменил лязг железа и глухой стук дерева, сбиваемого в стену. Но враг уже летел на них, обрушиваясь с косогора чёрной лавиной. Свист стрел, словно голоса невидимых злых духов, пронёсся над головами, и вот уже первые копья впились в щиты с сухим, щёлкающим звуком.

И началось.

Мир сузился до клочка земли, залитого криками, потом и кровью. Ратибор, как грозовая туча, двигался в центре бури. Его меч, тяжёлый и не знающий изящества, описывал широкие, смертоносные дуги. Каждый взмах – и степняк, облачённый в кожу и роговые пластины, летел с седла с размозжённым черепом или отрубленной конечностью. Не было в этих движениях ни фехтовальной науки, ни изощрённой тактики – лишь чистая, животная мощь, выверенная тысячами подобных схваток. Он был как стихия, как оползень, сметающий всё на своём пути.

Но враг был многочислен, и стена щитов под напором начала прогибаться. Рядом с Ратибором, сражённый стрелой в шею, с хрипом рухнул молодой воин Любомир. Парень из его же селения, чьи братья пировали с Ратибором за одним столом. Агония исказила его юное лицо, и в широко раскрытых глазах застыл немой вопрос.

И тут пламя проснулось.

Сначала – лишь волна жара, исходящая из самого сердца, будто в груди распахнули дверцу раскалённой кузни. Потом – тонкие, огненные прожилки, побежавшие по внутренней стороне рук, будто молнии под кожей. Ратибор попытался сдержать его, вжать в себя, как делал это прежде, но вид мёртвого Любомира, этого отрока, чья жизнь утекала в пыль, выжег внутри последние остатки контроля.

Ярь вырвалась на свободу.

По телу, от ключиц до запястий, проступили знаки. Не нарисованные, не выжженные, а явленные из самой плоти и крови. Они светились жидким, расплавленным золотом, как трещины на поверхности тлеющего угля, складываясь в древний, нечитаемый вяз – письмена самой жизни. Тепло сменилось нестерпимым жаром; казалось, воздух вокруг Богатыря закипал и трескался.

Сила, дикая и всесокрушающая, хлынула в жилы, вытесняя разум, оставляя лишь первобытный инстинкт уничтожения. Серые глаза вспыхнули изнутри тем же светящимся золотом. Ратибор больше не рубил – он стирал, испепелял.

Вот уже, не уклоняясь, принял на щит удар кривой сабли, и щит не просто раскололся – взорвался щепками, осыпав супостата градом обожжённого дерева. Вот меч, пылая алым отблеском, прошёл через доспехи, плоть и кости двух всадников разом, будто резал воду. Богатырь двигался с невозможной скоростью, и каждый шаг оставлял на земле опалённый след. Степняки, эти бесстрашные дети ветра, впервые застыли в ужасе. Они отшатывались от Ратибора, как от прокажённого, видя в нём не воина, а нисшедшее на землю воплощение гнева их жестоких богов.

Один из всадников, могучий джигит в шлеме с рогами сайгака, ринулся на богатыря с копьём. Ратибор, не смыкая горящих глаз с врага, поймал древко копья на лету. Дубовая жердь обуглилась и рассыпалась в его длани, а сам он, движимый слепым порывом, метнулся вперед и ударил наотмашь. Рука, пылающая Ярью, не просто коснулась кольчуги – она прошла сквозь неё, как раскалённый нож через масло, и воин с рогатым шлемом отлетел на десяток шагов, грудь его была не пробита, а словно выжжена изнутри.

Это была не битва, а избиение. Там, где проходил Ратибор, оставалась лишь груда обугленных тел и смятой земли. Степная орда, дрогнув, побежала, рассыпаясь по степи, как мыши при виде кошки.

Тишина, наступившая после боя, была гуще и страшнее предрассветной. Не слышно было ни стонов раненых, ни звенящего в ушах шума. Лишь треск догорающей травы да тяжёлое, хриплое дыхание самого Ратибора. Золотые знаки на коже медленно угасали, оставляя после себя лишь лёгкую дымку пара и тонкий, сладковатый запах гари, смешанный с медью крови.

Он стоял, опустив руки, и смотрел на поле, усеянное телами. Сила отступала, как вода после прилива, и на смену ей приходила свинцовая усталость и пустота, выскобленная до дна. Ратибор обернулся, встречая взгляды своих дружинников.

Они не отрываясь смотрели на своего предводителя. Выжившие. Те, кого он только что спас. И в их глазах Ратибор прочёл всё, что боялся увидеть. Было там и облегчение, и благодарность. Но поверх всего – животный, первобытный страх. Они смотрели не на своего воеводу, не как на товарища, разделяющего с ними хлеб и соль. Дружинники смотрели как на нечто чужеродное. На стихию, которую нельзя приручить, а можно лишь опасаться. На существо, нарушившее священный порядок вещей, где смерть должна приходить от стали, а не от божественного огня.

Сновид, старый воин, первым преклонил колено, опустив голову. Но это был не жест преданности, а жест поклонения перед идолом, перед грозным и непонятным божеством. Остальные, медленно, словно скованные невидимыми цепями, последовали его примеру.

Ратибор почувствовал, как холодная струйка пота скатилась по позвоночнику. Победа была триумфальна. Враг обращён в бегство. Люди спасены. Но в этой оглушительной тишине, под тяжёлыми взглядами родичей, он впервые почувствовал себя по-настоящему одиноким. Он был героем, спасителем. Но больше не был своим.

Он поднял голову к небу, где багровая полоса зари разгоралась всё ярче, предвещая новый день. Но для Ратибора солнце вставало под знаком иного света – света его дара, его силы, Яри, что была ему и благословением, и печатью изгоя. И где-то в глубине души, в том месте, куда ещё не добралось пламя, шевельнулся ледяной червь смутного предчувствия. Этот огонь, что жил внутри, однажды спалит не только врагов.

Глава 2: Тень на Пиру

Возвращение дружины в селение походило не на триумфальное шествие, а на движение похоронной процессии, странным образом украшенной победными атрибутами. Солнце, поднявшееся над степью, не смогло прогнуть свинцовую тяжесть, что нависла над воинами. Они шли, отбивая такт усталыми ногами, и даже лязганье трофейного оружия, притороченного к сёдлам, звучал приглушённо и глухо, будто присыпанный пеплом.

Впереди всех, на вороном коне, ехал Ратибор. Он скинул шлем, и тёмные волосы, слипшиеся от пота и пыли, спадали ему на лоб. Воин сидел в седле прямо, с той же каменной неподвижностью, что и перед битвой, но внутри всё было вывернуто наизнанку. Физическая усталость, знакомая и почти приятная, смешивалась с гложущей тоской. Он чувствовал на своей спине взгляды дружинников – не в спину, а именно на спину, будто он был щитом, за которым они прятались, но который в любой миг мог обернуться и поразить их самих.

Селение встретило войско не бурной радостью, а настороженной тишиной. Сперва из ворот частокола выглянули дети, потом показались женщины, вытирая руки о передники. Мужики, оставившие топоры и плотницкие ножи, сгрудились у кузни. Все они видели победителей, видели отбитый скот, что шёл позади отряда, но взгляды бегали от лица к лицу, выискивая не столько радость возвращения, сколько ответ на немой вопрос: какой ценой?

И вот взор десятков пар глаз упёрся в Ратибора. В того, кто всегда был их гордостью и стеной медвежьего частокола. В тишине прозвучал первый, робкий крик:

– Живы! Все живы!

Казалось, чары рассеялись. Селение взорвалось гомоном. Женщины с плачем бросались к воинам, дети хватались за стремена, старики, ковыляя, шли навстречу, и на их морщинистых лицах проступали слёзы облегчения. Воздух наполнился смехом, вопросами, быстрыми, как щебет птиц, и благодарными возгласами.

Но по мере того как толпа вливалась в ворота частокола, а пир начинал готовиться, что-то начало меняться. Не сразу, не явно. Словно на яркую картину маслом начал медленно наползать тонкий, почти невидимый слой серой пыли.

Ратибор заметил это сначала по взглядам. Восхищённые, но уже с примесью чего-то иного. Дети, обычно вившиеся вокруг него с просьбами показать меч или рассказать о подвигах, теперь стояли поодаль, широко раскрыв глаза. Они смотрели не на него, а сквозь, будто пытаясь разглядеть того незримого зверя, что прятался внутри.

Мужики, его товарищи по оружию, как положено хлопали по плечу, но прикосновения их были чуть более сильными, чуть более демонстративными, будто проверяли, тверда ли ещё под кольчугой привычная плоть, а не скрывается ли там что-то иное. Их смех за его рассказами был чуть громче обычного, а в паузах повисало короткое, неловкое молчание.

И шепоток. Тихий, как шелест сухой листвы. Он полз по селению, рождаясь то у колодца, то у кузни, то в тени житных амбаров.

– …говорят… одним взглядом испепелил десяток всадников…

– ...Сновид сказывал, будто по коже у него огненные змеи ползали...

– ...сила неведомая, не от мира сего... а всё, что не от мира сего, опасно...

– ...благодать ли это Ярилы или… что похуже…

Такое поведение не было отвержением. Это – тревога. Смутная, неосознанная, но тем более сильная. Люди были благодарны богатырю за спасение, славили его как героя, но их первобытное, языческое чутьё улавливало, что герой этот – иной. Что прикоснулся к чему-то, находящемуся за гранью дозволенного смертным. И это «что-то» теперь жило в нём, и пахло не потом и кровью, а зноем пустыни и озоном после грозы.

Пир начался с закатом. На центральной площадке, у подножия огромного дуба, что считался деревом-пращуром, запылали костры, заскрипели рогатины с тушами быков, запенились братины с медовухой. Воздух гудел от разговоров, смеха, залихватских песен. Казалось, сама Явь ликовала, отплясывая в отблесках пламени. Духи предков, призванные дымом жертвенной требушины, благосклонно взирали на пирующих.

Ратибор сидел на почётном месте, на медвежьей шкуре, разостланной у самого дуба. Рядом с ним, как солнце и луна, сидели два человека, чьи присутствия одновременно согревали и терзали богатырскую душу.

Справа – Милана. Дочь Светозара. Его тихая заводь, ненастьевый свет. Она не бросалась на шею при всех, не осыпала словами. Она сидела, поджав ноги, и её большие, тёмные, как спелая смородина, глаза были прикованы к лицу Ратибора. В них не было страха, который он видел у других. Была тревога. Глубокая, бездонная, как омут лесного озера. Девушка уловила ту тень, что легла на его душу, и эта тень отозвалась болью в её собственном сердце. Под столом тонкие девичьи, прохладные пальцы нашли его руку и сжали в безмолвном вопросе. Этот миг тихого единения был для Ратибора дороже всех победных песен.

Слева – сам Светозар, верховный жрец Велеса. Старый, как сам дуб, под которым они сидели. Его длинные, седые, как зимний иней, волосы спадали на плечи, смешиваясь с такой же седой бородой. Лицо, испещрённое морщинами-рунами, хранило печать мудрости и непоколебимой веры. В глубоких глазницах горели пронзительные, всевидящие очи, цветом похожие на полированный кремень. Он сидел неподвижно, облачённый в тёмные, простые одежды, и его длинные, костлявые пальцы медленно перебирали резные деревянные чётки – подарок какого-то далёкого монастыря. Светозар ничего не пил и не ел, лишь изредка поднося к губам чашу с чистой ключевой водой. Он был связью между миром людей и миром богов, и его молчаливое присутствие ощущалось как незримая грань между пиром и храмом.

И вот, когда веселье достигло своего пика, когда скоморохи начали свои пляски, а гусляры завели новую, удалую песнь о подвигах Ратибора в степи, Светозар поднял голову. Его голос, тихий, но прорезающий гул толпы как отточенный нож, обратился к Ратибору.

– Сказывают, сын мой, ты вновь явил миру лик Ярилы Грозного, – произнёс жрец. В словах не было ни осуждения, ни одобрения. Была констатация. Как если бы он говорил о смене времен года или о направлении ветра.

Ратибор встретил его взгляд. Внутри всё сжалось в холодный комок.

– Я сделал то, что должен был сделать, отец. Я защитил род свой.

– Защита – долг воина, – кивнул Светозар. Его пальцы замерли на чётках. – Но та сила, что проснулась в тебе… она не от мира сего. Она пахнет не потом и сталью, а зноем пустыни и грозой. Дар Ярилы – это ярь, буйство жизни, что заставляет колос тянуться к солнцу, а сердце воина – пылать в бою. Но то, что явил ты… это не рост. Это пожар.

Тишина, возникшая вокруг них, была гуще общей гулкой радости. Казалось, сама ночь прислушалась к словам жреца.

– Я использую её лишь против врагов, – сквозь зубы проговорил Ратибор, чувствуя, как по спине бегут мурашки. Рука Миланы сжала его ладонь сильнее.

– Огонь, однажды разожжённый, не разбирает, что жечь: вражеский частокол или родную кровлю, – невозмутимо продолжал Светозар. – Сила, данная богом, подчиняется законам Прави, а не Яви. Ты выпускаешь её, как сокольничий выпускает птицу из рукавицы, но не знаешь, вернётся ли она, не занесёт ли в клюве твою же погибель. Она не для мирной жизни. Она для битвы. А битва рано или поздно кончается.

В этих словах была страшная, неумолимая правда. Правда, которую Ратибор отчаянно пытался загнать в самый тёмный угол своего сознания.

– Что же, по-твоему, мне делать? – голос Ратибора дрогнул от сдерживаемой ярости. – Сложить руки, когда в нас летят стрелы? Позволить увести в полон наших женщин?

– Учиться, – просто ответил Светозар. – Учиться контролировать. Или… отказаться. Лучше быть живым пастухом, чем мёртвым героем, чья слава сожгла собственный дом дотла.

Он помолчал, взгляд скользнул по лицу Миланы, сидевшей бледной, как полотно, потом вернулся к Ратибору.

– Сила эта – палящее солнце в час зноя. Даёт жизнь, но может и испепелить. Принесёт лишь горе тому, кто попытается обнять это солнце, приняв его за домашний очаг.

Милана не выдержала.

– Отец! – её голос прозвучал тонко и надтреснуто, как лопнувшая струна. – Ратибор спас нас всех! Вернулся живым! Разве этого мало?

Светозар посмотрел на дочь, и в его глазах мелькнула бездонная, отеческая скорбь.

– Мало, дитя моё, – прошептал старик так, что слышно было только им двоим. – Ибо я вижу не сегодняшний день. Я вижу день грядущий. И в нём – тень.

Он не стал больше ничего говорить. Откинулся на подушки, и его фигура вновь обрела неподвижность каменного изваяния. Но сказанного было достаточно.

Пир вокруг продолжался. Люди пели, плясали, славили героя. Но для Ратибора и Миланы праздник кончился. Они сидели под древним дубом, озарённые трепещущим светом костров, а над ними, незримая для других, уже простирала свои холодные крылья Тень. Тень сомнения, тень страха, тень пророчества. Ратибор смотрел в чашу с медовухой, в тёмной глубине которой плясали отражения пламени, и видел там не сладкий напиток, а будущее, мутное и несущее в себе горькую оскомину.

Он был героем. Но в глазах самого мудрого из родичей видел лишь угрозу. И эта мысль жалила больнее любой вражеской стрелы.

Глава 3: Отказ

Несколько дней, последовавших за пиром, были для Ратибора подобны жизни в подвешенном состоянии, меж двух миров. С одной стороны, его по-прежнему почитали как героя: дети бегали следом, заглядывая в глаза с благоговейным страхом, женщины низко кланялись, а старейшины советовались по пустяковым вопросам, лишь бы коснуться богатырской мудрости. Но за этой внешней оболочкой уважения сквозил всё тот же неистребимый страх. Он был подобен могучему зубра, приведённому в селение: им восхищались, его оберегали, но всегда помнили, что одним неловким движением он может обратить в щепы и забор, и дома.

Этот незримый барьер ощущался везде. В бане, где место рядом с Ратибором невольно оставалось пустым. За обеденной трапезой, где разговоры при его приближении затихали, сменяясь натянутым, слишком громким смехом. В его собственной дружине, где воины, прежде хлопавшие его по плечу с братской фамильярностью, теперь отдавали честь, как на параде. Лишь Милана оставалась его пристанью. Её любовь была тем тихим, глубоким омутом, в водах которого воин мог хоть на время утолить свою жажду принятия.

Именно эта любовь, эта потребность в простом человеческом счастье, в жизни, не омрачённой даром-проклятием, и заставила принять решение. Ратибор не мог больше ждать, пока стена между ним и родом вырастет до небес. Нужно было попытаться её разрушить. Или, по крайней мере, пробить в ней брешь, достаточную для того, чтобы впустить в свою жизнь ту, что стала для него воплощением самой Яви – тёплой, понятной и желанной.

Утро, когда Богатырь решился идти к Светозару, выдалось хрустально-ясным и пронзительно холодным. Воздух был звенящим, как тонкое стекло, и каждый выдох клубился густым, молочно-белым туманом. Солнце, ещё не набравшее силу, висело в бледной лазури неба блёклым, холодным диском, и его лучи, падая на изморозь, усеявшую крыши и частокол, зажигали миллионы крошечных алмазных искр. Эта красота была столь же совершенна, сколь и хрупка, и Ратибору почудилось, что и его надежда в это утро подобна утренней росе – прекрасна, но вот-вот растает под неизбежным дневным светом суровой реальности.

Светозар принял гостя в своей горнице – низком, полутёмном срубе, где пахло дымом, сушёными травами и старой, промасленной кожей. Жрец сидел на грубой лавке у небольшого окошка, через которое падал узкий столб света, золотивший мириады пылинок, танцующих в воздухе. Он смотрел на световую колонну своими всевидящими очами, будто читая в ней тайные письмена, начертанные самим временем. Перед стариком на столе стояла глиняная кружка с водой и лежали его неизменные деревянные чётки.

Ратибор, переступив порог, ощутил, как тело охватывает знакомая смесь почтения и раздражения. Эта горница была местом силы Светозара, здесь каждый предмет, каждая щель в брёвнах дышали его мудростью и непоколебимой верой. Здесь Богатырь чувствовал себя не героем, а мальчишкой, пришедшим к строгому отцу за благословением.

Он подошёл и, по обычаю, склонил голову.

– Благослови, отец.

Светозар медленно перевёл на него взгляд. Его лицо в косых лучах солнца казалось высеченным из старого, пожелтевшего янтаря.

– Боги благословляют тех, кто идёт путем Прави, – отозвался старец своим глуховатым, мерным голосом. – А ты, чадо, на каком пути стоишь? На пути воина или на пути бога?

Вопрос был ударом ниже пояса, точным и беспощадным.

– Я стою на пути человека, – твёрдо ответил Ратибор, поднимая голову. – И как человек, я пришёл просить у тебя руки твоей дочери. Миланы.

Тишина в горнице стала абсолютной. Даже пылинки в луче света, казалось, замерли в ожидании. Светозар не двинулся ни единым мускулом. Лишь пальцы, лежавшие на чётках, слегка шелохнулись, будто ощупывая невидимую нить.

– Нет, – произнёс Светозар. И в этом слове не было ни злобы, ни вызова. Была простая, неумолимая констатация факта, подобная тому, как камень падает на землю.

Удар был настолько прямым и лишённым всяких объяснений, что на мгновение Ратибор онемел. Кровь ударила в лицо, застучала в висках тяжёлым, горячим молотом.

– Почему? – вырвалось у него, и голос прозвучал хрипло и глухо. – Я – знатный воин! Защитник рода! Я обеспечу её, я люблю её! И она…

– Она – дитя моё, плоть от плоти моей, – перебил Светозар, и в голосе впервые прозвучала сталь. – И я не отдам ребёнка в объятия пламени.

– Я не пламя! – взорвался Ратибор, делая шаг вперёд. Пол под ним слегка прогнулся. – Я – мужчина! Я могу дать ей кров, пищу, защиту! Разве этого мало?

– Мало, – холодно отрезал жрец. – Ибо ты предлагаешь ей дом, но несёшь в его стены бурю. Ты предлагаешь ей пищу, но руки твои пахнут пеплом. Ты предлагаешь защиту, но твоя защита – это ярь, что сжигает всё на своём пути. Дар Ярилы, что в себе носишь, – для битвы. Он – как меч, отточенный для сечи. Ты же хочешь положить этот меч в свою постель и надеешься, что он не поранит ту, что ляжет рядом.

– Я научусь его контролировать! – страстно воскликнул Ратибор. – Я уже… я чувствую, как он подчиняется!

– Ребенок, играющий с молнией, тоже думает, что управляет ею, пока не испепелит себя и всё вокруг, – Светозар покачал головой, и в его глазах заплясали горькие искры. – Ты не понимаешь, Ратибор. Сила эта – не часть тебя. Она – твой попутчик. И попутчик этот – дикий, ненасытный зверь. Она терпит тебя, пока ты ведёшь её на врага. Но стоит обернуться к миру, к тишине, к женщине… сила вцепится тебе в горло. Я видел это. Я читал об этом в скрижалях, что старше наших дедов. Такая сила не для мирной жизни. Она принесёт лишь горе моей дочери. Сперва – страх. Потом – боль. А в конце… в конце – пепел.

Каждое слово жреца било точно в цель, в самое сердце тех тайных страхов, что Ратибор лелеял в глубине души. Гордыня, та самая, что была его трагическим изъяном, воспылала ослепляющим пожаром.

– Отказ из-за этого? – прошипел Богатырь, сжимая кулаки так, что кости затрещали. – Ты боишься моей силы? Жрец, который должен славить дар богов, но трепещешь перед ним, как последний раб? Или, может, ты просто завидуешь? Завидуешь тому, что боги говорили с тобой лишь в видениях, а ко мне они прикоснулись во плоти!

Это было осквернение. Глумление над всем, чем жил Светозар. Лицо старца побелело, как мел, но голос остался твёрдым, как гранит.

– Говорить с богами – удел жреца. Быть игрушкой в их руках – удел одержимого. Ты не владеешь силой, Ратибор. Она владеет тобой. И я не отдам свою дочь в рабыню твоему внутреннему зверю. Мой ответ – нет. И он неизменен.

Ярость затмила разум. Ратибор видел перед собой не мудрого старца, не отца своей возлюбленной, а слепой, непробиваемый утёс, о который разбивались все надежды на обычное человеческое счастье.

– Ты прячешься за свою веру, как черепаха в панцирь! – крикнул он, уже не помня себя. – Боишься всего, что сильнее, что не умещается в твои древние скрижали! Милана – не твоя собственность! Она имеет право выбрать сама!

– Она – дитя своего рода, – огрызнулся Светозар, и в его голосе впервые зазвенели нотки гнева. – И её долг – слушать голос старейшин, а не идти на поводу у ослепшего яростью юнца, несущего гибель всему, к чему прикоснётся!

Слово «гибель» повисло в воздухе, как ядовитый запах. Оно прозвучало как приговор. Как проклятие.

Ратибор отшатнулся, будто его ударили. Грудь вздымалась, в глазах стоял кровавый туман. Он больше ничего не видел и не слышал. Видел лишь старика, который своим отказом отнимал у него будущее. Который называл его, защитника и героя, источником гибели.

– Хорошо, – прохрипел Богатырь, и голос прозвучал чужим и страшным. – Храни свою дочь. Сиди в своей горнице со своими скрижалями. Но знай, старик… Мира не будет. Ни тебе, ни твоему роду. Ты посеял сегодня ветер. Скоро пожнёшь бурю.