Денис Леонидович Алексеев Кибертанк

Лаборатория. Ночь.

В лаборатории было тихо, и эта тишина давила сильнее любого шума. Кибертанк стоял посреди зала — не машина и не человек, а что-то посередине: каркас из углеволокна, по рёбрам которого бежали фиолетовые импульсы, будто внутри него жила сама темнота, которую кто-то заставил светиться.

Кардин сидел на краю стола, сжимая в пальцах пустую колбу. Он не смотрел на Кибертанк. Он вообще старался на него не смотреть.

— Ты понимаешь, что это значит? — голос доктора Фрэймза звучал ровно, но в нём звенело напряжение. — Это не просто оцифровка. Это первый шаг к тому, чтобы человек перестал быть человеком в привычном смысле.

Кардин хмыкнул:

— Это значит, что я опять делаю грязную работу, пока все остальные раздают красивые обещания.

Фрэймз шагнул ближе. На стекле шлема Кибертанка отражался свет ламп — тонкие линии, похожие на трещины в реальности.

— Грязную? Или необходимую? Те, кто в «Криорусе», не проснутся сами. Системы жизнеобеспечения держатся на волоске. Если мы не запустим протокол переноса сознания в ближайшие сорок восемь часов, они уйдут навсегда.

Кардин наконец поднял глаза. В них не было восторга первопроходца. Там была усталость.

— А если я откажусь? — спросил он. — Просто встану, выйду и скажу: «Я не хочу быть тем, кто стирает людей в цифры».

Фрэймз не стал давить. Он просто положил на стол планшет. На экране бежали строки: уровень Системы обеспечения жизнедеятельности (СОЖ) падал. Кривая уходила вниз.

— Если ты откажешься, — тихо сказал Фрэймз, — это сделает кто-то другой. Но ты будешь знать, что мог помочь и не помог.

Кардин стиснул пальцы. Колба хрустнула. Он не заметил.

Панель Кибертанка пульсировала фиолетовым — ритм ровный, почти гипнотический. Кардин отступил на шаг, будто боялся, что машина потянется за ним, если он задержится рядом.

— Стабилизация в норме, — пробормотал Фрэймз, скользя взглядом по строкам на планшете. — Протокол пошёл. Сорок восемь часов пока укладываемся.

Кардин хотел ответить что-то резкое, привычное: «Надеюсь, мы не подписываем им приговор». Но слова застряли в горле. Вместо этого он уставился на тонкую красную линию на графике СОЖ — она всё ещё ползла вниз, но уже не так стремительно. Будто сама реальность чуть выдохнула.

И в этот момент тишину разорвал резкий, металлический звук — не сирена, а что-то среднее между трелью и скрежетом, будто кто-то провёл когтем по стеклу.

На стене вспыхнул экран внутренней связи. Лицо капитана Танг Шо появилось в кадре — жёсткое, собранное, с тенью усталости в уголках глаз.

— Кардин, Фрэймз, — голос Шо звучал так, будто он уже десять раз повторил это в уме, прежде чем нажать кнопку вызова. — Улей зафиксировал аномалию у Луны. Не просто всплеск радиации. Это структура. Как будто там что-то построили. Или оно выросло.

Фрэймз нахмурился:

— Что значит «построили»? Там не должно быть ничего, кроме камня и льда. Мы сканировали систему трижды.

— Теперь есть, — отрезал Шо. — И это не метеоритный след, не облако пыли. Это геометрия. Слишком правильная. И она двигается.

Кардин почувствовал, как внутри всё сжалось. Не от страха — от того самого чувства, которое он ненавидел: будто мир только что подтолкнул его в спину и сказал: «Ну вот, теперь ты точно в деле».

— При чём тут мы? — спросил он, стараясь, чтобы голос звучал спокойно. — Мы сейчас заняты. У нас тут сорок восемь часов на то, чтобы не дать людям умереть второй раз.

Шо выдержал паузу — ровно столько, чтобы Кардин успел пожалеть о своём вопросе.

— Потому что аномалия совпадает по времени с запуском вашего протокола. Ровно в ту секунду, когда Кибертанк щёлкнул переключателем, улей поймал этот сигнал. Как будто вы не просто запустили оцифровку а открыли дверь.