Дэниел Хорн Дэниел Хорн Монструм

ЧАСТЬ I. ГРАУ-ХАЛЛО̀Т. Глава 1

- Половина ступни в ботинке, пара ушей и две кисти рук, одна без мизинца. Восемь с лишком килограммов человека, - сказал ничего не подозревавший о грядущем бедствии одинокий путник. Звали его Ѝллион, и он служил умирающему ордену в твердыне Гиарат.

На протяжении последних пяти лет, Иллион каждые полгода странствовал до Торговой Бухты, чтобы закупить запасы еды, материалов, с десяток голов катаружьего скота и порой другие вещи, необходимые для выживания на Пепельной Пустоши. Это было ничем не примечательное путешествие, но шедший на изъеденных голодом ногах служитель и помыслить не мог, что сегодня привычная жизнь в землях Дэл-Илана перевернётся с ног на голову и наяву свяжется с противостоянием привычного с миром противоестественного.

Но пока что путь Иллиона пролегал на север вдоль западного подножия массива гор Ардегантов – в шутку прозванных им «нижней челюстью дракона» - меж зубов которых непрерывно проходило дыхание сухого ветра, расстилавшееся дальше на запад, вглубь печально-известной пустынной долины. Путник знал её рельефы во всех подробностях, как мужья в тонкостях запоминали тела жён, но этим знанием двадцатитрёхлетний Иллион похвастаться не мог. Он бы с радостью проникся изучением женского тела, но вместо этого вынужден смиренно наблюдать за обезображенным погодой краем. Вот только смотреть здесь было почти не на что, но у Пустоши всё же имелось одно достоинство – интересная история, которую ценил и в каждой торговой вылазке прокручивал в памяти жаждущий знаний Иллион.

Источником корма для ума служителя выступил чудом достоявший до сегодняшних дней первый корпус гирататовской библиотеки. В её старинных стенах Иллиону повезло докопаться до частички прошлого пустынной долины и узнать то, во что вряд ли живущие ныне в пустыне поверили бы.

Больше тысячи лет назад Ардеганты и равнина считались единым краем и величали его тогда – Гра̀у-Халло̀т. Это название оказалось настолько старинным, что упоминание его удалось встретить на нескольких чудом доживших до сегодняшних дней картах. Иллиону повезло найти вместе с одной из карт заметки к ней, последняя написана 983 года назад жившим здесь неким картографом Брезаном. В ней автор представил подробнейшее описание местности и переводы названия края на разные языки и диалекты, но больше Иллиона заинтересовала концовка, он перечитывал её так часто, что ненароком выучил наизусть.

«Это последнее, что напишет моя морщинистая рука. Больно это признавать, но я не хочу тратить остаток отведённого драгоценного времени на описание того отвратительного мертвеца, в которого превратился мой дом. Эти краски, та жизнь. Этого больше нет, а скоро станет ещё хуже. Я в этом уверен. За последние двадцать семь лет климат востока материка Антал изменился до неузнаваемости, и я не понимаю, ЗА ЧТО МАТЬ ПРИРОДА! так жестоко наказывает нас? За что наложила проклятье? Мой дом истлел окончательно, как и его суть. Как теперь называть это место? Как смотреть на свои карты и видеть то, на что с недопониманием будут взирать люди через года? Если вы это читаете, то знайте, раньше всё было не так.

С эваморту (языка давно вымершего, и до нас населявшего материк, народа Эваримов) «Грау-Халлот» означает – Обитель Плодородия. Теперь же это Обитель Бесплодной земли.

Моему телу положено отдыхать, но я не могу себе этого позволить. Здесь нужно бороться за место под суровым солнцем. Никто не стал меня отговаривать, но их взгляды, они оказались краше слов. Я ухожу из долины и прошу прощения у соплеменников. Их сковал долг, но я клятвы не давал. Простите меня! Я БОЛЬШЕ НЕ МОГУ!!! Могу лишь надеяться, что потомкам не придётся смотреть на жалкие останки нашей некогда прекрасной долины.»

Концовка заметки не раз побуждала Иллиона к раздумьям о том, какой вид мог бы открыться перед ним тысячу лет назад? Воображение рисовало то, что наделило бы жизнь в пустыне изысканным вкусом: плодовитые деревья, свежая и покрытая росой трава, обитавшая в округе живность, капризы погоды, звуки природы, голосящие разговоры, музыка разных настроений. Те вещи, которые Иллион теперь помнил по детству, когда рос в родительском доме на окраине малой родины - Торговой Бухты. Родительский дом давно заняли новые хозяева, а долг служителя Гиарата не позволял Иллиону надолго задерживаться за пределами мертвенной долины, поэтому детские воспоминания тускнели сильнее от года к году, а горестные выросший сирота уже и вовсе позабыл, некоторые с привеликим трудом. Теперь дом Иллиона - «Обитель Бесплодной земли», заслуженно народом наречённая Пепельной Пустошью, и причина тому далеко не враждебность местной погоды, а вид мертвенной земли, покрытой так раздражавшим служителя песком цвета пепла. Нынешнее же название подходило краю не хуже предыдущего, потому что вид удручающей серой равнины лучше любых наставлений мудрых стариков предупреждал путников – здесь на своих двоих долго не ходят. Но не стоило недооценивать такую вещь как стремление к выживанию, ведь эта часть света, раскинувшаяся в южно-восточной части материка Антал на фоне массива раскалённых солнцем гор, всё ещё оставалась обитаема. Многие жители материка наивно полагали, что в пустыне влачили жалкое и очень короткое существование несколько сотен изгнанных туда преступников или беженцев (на самом деле их осталось не больше шести десятков), которые вскоре «сгорали», а на смену им приходили другие, и так до бесконечности. Когда-то это действительно было правдой, но за тысячалетие в бытие Пепельной Пустоши многое изменилось.

Взять хотя бы то, что ни в чём не повинный Иллион ради выживания себя и близких был вынужден терять молодые годы на то, чтобы пересечь пустыню, а вместе с этим превозмогать жару, голод вкупе с жаждой и нести истерзанное лишениями тело по суровейшему месту на материке, оставляя избитыми песком пепельного цвета и камнем сандалиями частые следы, которые удушливый ветерок без устали заметал пеплом мертвенной земли. Судьба жестоко отнеслась к Иллиону, однако ропот с губ не слетал, это было не в его правилах, но слова тут были бы излишни, ведь о тяжёлом положении служителя убедительно кричал внешний вид. Со стороны он казался жалким бродягой: сухое и грязное лицо со впалыми щёками, которое приятно разбавляли голубые глаза; ноги прикрывали заплатанные тонкие штаны, державшиеся на туго завязанной вместо пояса верёвке, а тело - грязная рубаха с оторванными рукавами; длинные по костлявые плечи чёрные подвыгоревшие волосы торчали из-под второй рубахи, которую опытный путник обернул вокруг головы, дабы уберечься от изнуряющих лучей солнца; через плечо у него висела другая верёвка, связанные концы которой продели через дырки в верхней части старого кожаного мешка, заполненного, как считал служитель, только необходимыми для похода вещами и «грузом горькой ноши». Но не стоило судить сухожилие по мышце - в силе и целеустремлённости духа Иллиону на Пепельной Пустоши не было равных. Ведь мало кто согласился бы посвятить себя защите обездоленных тариканцев и каждые полгода пересекать пустыню, чтобы купить «возможность на существование», и главное – донести эту возможность обратно.

На самом деле Иллион всерьёз и мимолётной мысли не допускал, что когда-либо навсегда оставит общину и покинет жестокий дом, но нельзя было сказать, что вылазки за пустыню не приносили ему удовольствий. После очередной прокрутки в голове истории Пепельной Пустоши, путник сразу же переводил мысли к водам реки Тафилы, отделявшей север долины от южной границы Дун-Эдана, и на северном берегу которой находилась Торговая Бухта. Иллион планировал добраться до реки через три дня, но ему уже нестерпимо хотелось кинуться в прохладную воду и ощутить её необычайно свежий вкус.

Грезив о встрече с Тафилой, Иллион не заприметил камня на пути и, запнувшись, чуть не упал, но мысли о купании всё же свалилась в бездну разума. Теперь путника вновь заскребла настырная жажда. Иллион стойко оттягивал миг, когда сделает хотя бы глоток воды, потому что старался сберечь каждую каплю из запасов, да и пить взятую воду ему не сильно хотелось. Она уже неприятно попахивала, а вчера вызвала в животе судорогу. Служитель терпел жажду, как только мог, оттого всякий раз, когда неприятное чувство сухости в горле нарастало, он пытался отвлечься. В этот раз решил снова пересчитать содержимое сумки-мешка. Окунув руку, Иллион нащупал две стеклянные бутылки с тёплой водой, рядом потрёпанный экземпляр двухстраничного руководства «Ксернат», тряпку, отполированную голову Вермила, а под ними - прохладное сокровище.

- Половина ступни в ботинке, пара ушей и две кисти рук, одна без мизинца. Восемь с лишком килограммов человека, - в седьмой раз за сегодня повторил Иллион.

Он достал из сумки покрытый патиной кусок бронзы в форме кисти человеческой руки, который сам же отколол от одной из оставшихся в Гиарате статуй служителей-предков, и приложил сплав к щеке. Чувство прохлады заласкало кожу и подстегнуло Иллиона ускорить шаг. Отвлекающий манёвр сработал.

- Да попей ты уже! Таким макаром я скоро сам пересохну, - недовольно высказался внутренний голос Иллиона.

Это был Вермил, и он жил в голове Иллиона с детства. На шестом году, задолго до того, как путник стал служителем, он чудом перенёс побои хмельного отца и тогда впервые раздался голос. Веселый, задорный, поддерживающий. Поначалу он был ничем не примечательным звуком в голове, шёдшим бок о бок с мыслями Иллиона, но после трагических событий в Торговой Бухте звук усилися и заговорил голосом Иллиона, помогая юному и осиротевшему мальчишке выживать на улицах. Собственный голос обитаювший в коридорах разума обрёл после переезда носителя в Гиарат и первыми его словами стали:

«Вермил имя мне».

Иллион до сих пор не до конца понимал, кто с ним говорил. Голос рассудка? Душевная болезнь осиротевшего? Богатое или может воспалённое воображение? Ответа не было, а Вермил никогда не отвечал на него прямо, но для взрослого Иллиона это уже не было столь неважно. Внутренний голос стал его полноценной частью. Щитом, защитившим от губительных мыслей; незримой рукой, поддерживающей все минувшие со смерти родичей годы; доктором, залечившим нанесённые матерью и отцом раны; другом, разбавившим унылое одиночество; братом, разделившим радости и невзгоды.

- Смотрите-ка кто объявился.

- Я спал, а теперь у меня глотку дерёт, и это ты виноват. Cебя не жалеешь, меня хоть пожалей.

- У меня есть это, - Иллион вытянул руку с куском бронзы и показал её самому себе.

- Да что с тобой говорить? Пока не попьёшь, не смей даже имя моё произносить. А будешь звать и мучить меня жаждой, завоплю так, что без ушей останешься.

Вермил смолк и оставил Иллиона наедине с мыслями о бронзовой кисти. Воспоминания о жажде упорхнули, но сменились неприятными размышлениями о вынужденной расточительности. В эту вылазку служитель намеревался продать на три куска бронзы больше обычного, и выручить за них внушительные деньги – около 400 ида̀лов. В прошлые купеческие походы Иллион позволял себе продавать не больше четырёх килограммов бронзы, за них платили в среднем 200 идалов, но в этот необычайно жаркий и сложный год без ощутимых трат было никак не обойтись.

Иллион помимо привычного набора необходимых вещей, планировал закупить крайне необходимые мешки с плодородной почвой Дун-Эдана, десять свёртков семян овощей, несколько ящиков свечей, два рулона дешёвой ткани для заплаток, ещё одну кибитку, молодого коня, породы приспособленной к жизни в пустыне (старичок Вирка совсем уже сдавал) и пятьдесят голов катаругов. Самым дорогим из этого было стадо, Иллион намеревался отдать скот на разведение единственному в Тарике пастуху, чъё стадо чуть не вымерло неделю назад, когда восемь до безумия изголодавшихся пустынных дикарей посреди ночи ворвались в загон и начали заживо поедать катаругов. Нежданных гостей удалось перебить, но урон они нанесли серьёзный. Погибло двое мужчин, а из почти двух десятков голов катаругов удалось спасти только пять. На эти вынужденные траты Иллиону с лихвой бы хватило 350 идалов, что уже было много, но остальные деньги он хотел применить для решения другого срочного дела.

Обитавшие за пределами Пепельной Пустоши едва ли смогли бы в такое поверить, но даже пародия на жизнь в жестокой пустыне была переполнена рутинной работы как у тариканцев, так и у тех, кто служил в стенах когда-то величественной твердыни. Невзгод в Гиарате в этот год выдалось много, особенно после происшествия двухнедельной давности - всему виной обрушение второго корпуса библиотеки (четвёртый корпус тоже обрушился, а третий выстоял в пожаре, но хранившиеся внутри знания съел огонь, и случилось это задолго до рождения Иллиона) и крупнейшего скального погреба, где в прохладе хранились запасы воды. Поэтому Иллион в последние две недели оказался чересчур требователен к двум братьям по службе, которые и до этого неохотно исполняли свои обязанности. Моральный дух Густава и Дави падал день ото дня, и куда стремительнее, чем от голода слабели их тела, на чьи костлявые плечи итак давила одна из важнейших для всего Дэл-Илана миссий.

По этим причинам Иллион ещё за неделю до вылазки решил, побратимы заслужили разрядки. На оставшиеся после закупки необходимым деньги Иллион хотел впервые набрать стоящей еды, непохожей на осточертевшую жителям пустоши горькую плоть катаругов и дешёвых овощей. Мясо дичи, кислые зелёные яблоки, хрустящий картофель, даже вино. Восьмую долю этого добра служитель планировал принести в столовую и обрадовать измученных голодом собратьев, а остальную часть отдать тариканцам в качестве благодарности за верную помощь служителям Гиарата.

Иллион, не хуже других знавший, каково это - терпеть голод, продолжил бы стойко голодать, ведь служителю по долгу было положено превозмогать сложные времена, преодолевать любые тяготы и лишения, но всё же случилось то, что заставило старшего служителя пойти на расточительные уступки. Его выбил из равновесия случайно услышанный неделю назад разговор Густава и Дави. Они раздумывали над гнусным поступком - сбежать из твердыни «на поиски лучшей жизни». Иллиону тогда нестерпимо захотелось взгреть этих двоих, но в нынешнем положении это внесло бы раздор в их маленькое сообщество, ведь он прекрасно понимал – служители Гиарата, как и тариканцы, в этот необычайно трудный год не существуют, а откровенно балансируют из последних сил на гранях разных обличий смерти. Поэтому Иллион решил «выбить» из младших служителей мысли о побеге с помощью заботы, а не наказания.

Под хруст стебля колючей варты – единственных и обожаемых катаругами кустарников - Иллион заметил возвышавшийся холм и верхушки окаменевших деревьев. В ветвисто-кольцевом окружении продолжало тухнуть солёное озеро, которое, если верить заметке картографа Брезана, когда-то было чистым и пресным источником минеральной воды. Теперь же оно являло собой хранилищем солёного яда, который, как думал Иллион, и обратил в камень растущие вокруг озера деревья. Впрочем, одним полезным свойством это место всё ещё обладало - оно служило ориентиром, ведь от него до Тафилы оставалось меньше трёх дней пешего пути.

Неожиданно Иллиона пробрала подкравшаяся тревога. Сначала он подумал, что так тело замолило о питье, но ощущение нервозности нарастало с пугающей силой, будто рядом заплясал незримый беспокойный дух, предвещающий приближение чего-то величественного и устрашающего. Дабы взять себя в руки, Иллион снова принялся пересчитывать содержимое сумки.

- Половина ступни в ботинке, пара ушей и две кисти рук, одна без мизинца. Восемь с лиш…

Иллион смолк от удивления, то что он прочувствовал кожей и увидел собственными глазами никак не укладывалось в голове. На руку упали две капли воды, в мгновение впитавшие серую пыль и застывшие на предплечье. Касание оказалось столь же бодрящим, как прыжок в прохладные воды Тафилы. Иллион с трепетом поднёс к ним вторую руку, но не успел до них дотронуться, как задул холодный, чуть ли не морозный ветер, непохожий на правящего в Пустоши удушливого собрата. В этот день Иллион впервые за долгое время почувствовал, что такое мёрзнуть до дрожи, и это ощущение он воспринял чудесным капризом природы. Ветер резко ослаб и вновь сменился сухим, принеся с собой неожиданный раскат грома, который застал путника врасплох. На Иллиона упало ещё несколько капель, а потом ещё… ещё и ещё. Начался сильный ливень, вызвавший у путника неподдельную радость. Иллион поднял голову и до предела раскрыл рот. Он жадно упивался ни с чем не сравнимым нектаром небес, а после, утолив настырную жажду, взялся прыгать от счастья по округе, вопя во всё горло:

- Это дождь… дождь-дождь. Ливень! Вот капли, и вот капли, это Ливень! – Иллион сунул руку в мешок и достал отполированную бронзовую голову Вермила. - Ты слышишь, Вермил? Ливень!

- И слышу, и вижу, и наконец попил. Спасибо дождю за это!

Иллион хотел было колко ответить, но его внимание переманил раздавшееся над головой звонкое стрекотание. Посмотрев наверх Иллион узрел рождение из ниоткуда пятен тёмно-серых туч. Вид этих громадин заставил путника замереть, лишив наблюдателя права спасаться бегством. Происходящее настолько заворожило служителя, что он не осознавал, насколько сильно внутри его разума забурлило предчувствие приближающейся беды. Даже воздух отяжелел настолько, что у путника затруднилось дыхание, и это стало лишь началом тревожных погодных перемен.

В мгновение стемнело так, будто ночь решила накрыть тёмным одеялом небосвод пораньше, а вместе с каплями дождя посыпался мелкий и неприятно бьющий по коже град. Иллион прикрыл глаза ладонью, так как не желал отводить взгляда и пропустить хоть маломальскую перемену в небе, и не прогадал. Открывшийся вид не только поражал, он откровенно внушал путнику страх, настолько чёрные тучи казались могущественными и монструозными. Но куда больше этого Иллиона ужаснул их размер, тучи растолстели настолько, что не было видно и клочка чистого неба, и пятна продолжали растягиваться на сотни, если не на тысячи километров, отчего служитель решил, что чернота теперь возвышались над всем Анталом. Но даже это явление померкло перед следующим, поразившим заворожённого путника, немыслимым зрелищем.

В океане чёрных туч заплясали всполохи фиолетового света, похожие на вспышки худых молний. Мерцание, как показалось Иллиону, дёргалось в такт его разогнавшегося сердцебиения. Поначалу огоньки не превышали размера небесных звёзд, но, постепенно удлиняясь, вскоре начали напоминать скользящие на фоне небосвода нити, которые исчезали в густоте туч. Иллион к этому времени уже продрог до костей, но не мог пошевелиться, тело отказывалось подчиняться охваченному чудом рассудку. Внезапно мрачное небо озарилось отвратительным цветом, который путнику никогда не доводилось видеть, и следом раздался оглушительный раскат грома. В голове у Иллиона зазвенело так, что он выронил голову Вермила и, с криками боли, зажал ладонями уши. Звон истязал служителя, будто он пролез под юбку гигантского колокола и вдарил по нему тяжеленной кувалдой. Пока Иллион защищал уши, небо затопило сближающимися вспышками, огни жаждали воссоединиться. Раздирающий звон наконец отступил, но Иллион чувствовал, что это лишь затишье перед бурей - небеса готовились выплеснуть в мир буревестную ярость. Ощутив витание этого гнева, Иллион в конце концов услышал голос рассудка и понял, нужно найти укрытие. Присев, служитель подхватил бронзовую говову и уже хотел было побежать подальше от бури, как вдруг услышал кричавший сквозь рёв небес голос Вермила:

- Стой! Разве не этого ты ждал?

- Чего «этого»? Конца света?

- Да как же ты не видишь? Это буря из стихов.

Слова Вермила крепкими руками схватили разум Иллиона и подвели к пониманию, что назревающий катаклизм - это возможно то, о чём грезил верный сын Гиарата. Предсказанное предками величайшее событие в мире (о котором в руководстве Ксернат сохранились тольки части главы «Предвестие» в стихах: 6, 7, 8, 14, 15. Остальные стихи безвозвратно утеряны.) происходило прямо сейчас, и к великой удаче Иллиона выпало на его молодые годы и на тяжелейший период жизни гиаратовской общины.

После слов Вермила и полного осознания происходящего Иллион начал чеканить строчки из шестого стиха Предвестия, те, которые написали сотни лет назад, и которые он давно выучил наизусть:

Иллион беспрестнно повторял четверостишие, терпеливо наблюдая за формированием нечто похожего на сотканные из нитей мириады пурпурных сфер. Две из них надувались над солёным озером. Это было похоже на величественный небесный танец: фиолетовый, пурпурный, лиловый, сиреневый, пляска множества оттенков. Когда сферы окончательно надулись, вспышки пропали, и настало время ярости. Шары втянулись, и этот вид заставил наблюдателя всерьёз испугаться за жизнь. Путник хотел было лечь на землю и прикрыть голову руками, чтобы заполучить хотя бы призрачный шанс на спасение от ярости небосвода, но не успел дёрнуться, как увидел разрывающиеся пасти сфер. Чёрное небо пронзили тысячи пурпурных нитей. Они устремились далеко по сторонам, навстречу другим линиям, потянувшимся от тысяч других, взорвавшихся круглых фигур. Фиолетовая волна чуть не сшибла Иллиона с ног, но к счастью оказалась не смертельна, а даже наоборот - подарившей путнику ощущение, будто он узрел не грандиозный катаклизм, а редкое и прекрасное погодное явление. Пока Иллион наслаждался происходящим, дождь с градом прекратились, но холод отступал медленнее. Благо обжигающий мороз безвозвратно улетучился, как и ощущение первобытного страха, предвосхищавшего масштабное стихийное бедствие.

За время царствования в небесах бури Иллион испытал ворох эмоций: радость, счастье, трепет, страх, ужас, но теперь им завладела эйфория, потому что предсказание из Ксерната продолжило сбываться строчка за строчкой. С расчищающегося неба, изнутри круглых расщелин, которые остались от взрыва сфер, на землю полетели две фигуры. Одна здоровенная, похожая на четвероногого зверя с огромным хвостом, падала стремительнее нежели вторая, гуманоидная фигура, полёт которой будто бы замедляло небольшое фиолетовое облако. Пока Иллион наблюдал за быстрым снижением неизвестных созданий, с его губ уже слетали строчки седьмого стиха Предвестия:

- Хватит глазеть, беги к ним.

- Завидуешь? – Иллион вернул голову Вермила в сумку. - Может тоже хочешь посмотреть?

- Я вижу то же, что и ты, у нас…

- Да, да… «У нас одна голова на двоих». Мог бы и подыграть, зануда.

- То, что ты носишь «мою голову» в мешке перестало быть смешным лет так шесть назад. А теперь перестань поэзией делиться и беги давай. Ты же не хочешь пропустить приземление летунов?

- Конечно нет! Погоди только...

Не отводя глаз с падающих тел, Иллион сунул трясущуюся от возбуждения руку в мешок и пересчитал содержимое. Всё на месте.

- Ну что, навстречу переменам?

- Ты беги, я догоню.

Усмехнувшись над шуткой, Иллион побежал к холму, за которым скрывалось место возможного приземления небесных гостей - солёному озеру.

До вершины холма Иллион, к своему удивлению, добрался быстро. Принесённый бурей свежий воздух не вызвал одышки, и это оказалась не единственная приятная перемена, ведь нос путника всё ещё не атаковал сернистый запах. Раньше вонь начинала раздирать нос, а затем рот с горлом сразу на подъёме, а теперь еле уловимый серный душок доносился только на верхушке возвышения.