Дарья Щедрина Сердечная недостаточность

– Спи, глазок, усни, другой, – бормочет убийца, растирая белую таблетку между двумя столовыми ложками.

Таблетка, поскрипывая, быстро превращается в порошок.

Убийца с удивлением думает: «Чего это вдруг мне вспомнилась сказка про Крошечку-Хаврошечку?.. Может, потому, что все сказки рассказывают про борьбу добра со злом? И добро всегда побеждает! Значит, я – воин света, борец со Злом. Значит, всё правильно, и это правильный путь. Конечно, никто никогда не оценит моих усилий, не скажет спасибо. Но это же не важно! Важно другое: одной мразью на свете станет меньше, а хорошие люди вздохнут с облегчением».

Ловкие руки убийцы пересыпают получившийся порошок на лист бумаги, а потом в пустующую половинку белой капсулы, в которой ещё недавно было совсем другое лекарство. Соединяют обе половинки капсулы и осторожно подкладывают в маленький пластиковый стаканчик с буквой В на боку.

Убийца выходит в коридор, направляется к посту медсестры. Стаканчик ставит на большой поднос, с которого дежурная сестричка раздаёт лекарства больным.

Старая жаба примет капсулу перед сном и… уснёт навеки.

– Спи, глазок, усни, другой…

Напевая себе под нос, убийца неспешным шагом проходит по длинному больничному коридору, сунув руки в карманы белого медицинского халата. Полуденное солнце светит в окно, отбрасывая от фигуры длинную зловещую тень.

Глава 1

Жара

Анора вышла из воды и, на ходу отжимая мокрые волосы, направилась к кустам, растущим вдоль берега.

Слабый ветерок обдувал влажное тело и делал его лёгким, почти невесомым. Казалось, если немного разбежаться и подпрыгнуть, непременно оторвёшься от земли и полетишь вместе с птицами и пухлыми облаками, торжественно скользящими над разморенной от жары землёй.

Девушка подняла с прибрежного песка аккуратно сложенное полотенце и стала вытираться. После купания настроение поднялось и хотелось улыбаться и тихонько петь. Ради этого удовольствия она пожертвовала обеденным перерывом. Впрочем, аппетита в такую жару всё равно не было.

Спрятавшись за кустами, Анора сняла купальник и быстро переоделась в белый форменный костюм, сложила мокрые вещи в полотенце и отправилась на рабочее место, представляя, как разозлится старшая медсестра Раиса, увидев её влажные волосы и улыбающуюся физиономию. Ну и пусть! В уставе санатория не написано, что нельзя купаться в озере в плюс тридцать градусов во время рабочей смены. Всё равно сейчас все – и пациенты, и персонал – на обеде.

Не успела девушка выйти на песчаную дорожку, ведущую к кардиологическому корпусу, как услышала за спиной возглас.

– Ф-фух! Ты купалась, Анора?

Обернулась. К ней приближался доктор Сергеев – симпатичный молодой кардиолог. Ему было лет тридцать и во внешности проглядывало что-то от испанского гранда: благородный профиль, яркие чёрные глаза, смуглая кожа. Пожалуй, единственным недостатком доктора был невысокий рост. Даже Анора со своими 167 сантиметрами смотрела на него чуть-чуть свысока.

– Да, Пётр Михайлович, окунулась, – отозвалась она. – И вам советую!

– Боюсь, начальство меня не поймёт.

Поравнявшись с медсестрой, доктор взял Анору под руку, и они пошли по дорожке.

– А мне плевать, что подумает начальство! – фыркнула девушка. – Сами сидят в своём административном корпусе под кондиционерами и хлопот не знают. А мы должны вариться в старых корпусах, давно требующих капитального ремонта, как в консервных банках. Все окна в палатах открыты, а всё равно дышать нечем!

– Да ты права, права, я и не спорю. Будь я главным врачом санатория, я бы просто обязал всех молодых, красивых медсестричек купаться в жаркое лето для услаждения взоров, так сказать. Вид же моей неспортивной тушки, выходящей из воды на берег, может только рассмешить честных людей. А я вроде врач, а не клоун.

– Ну что вы, Пётр Михайлович, так себя принижаете! – засмеялась Анора. – Вы у нас очень даже ничего, только скромный слишком. Смелости побольше, нос повыше, и вперёд!

Сергеев, выслушав совет, состроил забавную гримасу и поднял подбородок.

Оба рассмеялись.

Вокруг них шумели сосны, устремив ввысь сверкающие на солнце начищенной медью стволы. Запах воды смешивался с хвойными ароматами и благоуханием цветов на клумбах. Лёгкая ажурная тень деревьев укрывала от палящего солнца. Под ногами поскрипывал песок.

Подошли к центральной аллее парка. Многие пациенты уже вернулись из столовой и прогуливались по дорожкам, стараясь найти укромные тенистые уголки. Белые халаты медиков мелькали то тут, то там.

– Что-то совсем не хочется возвращаться на работу, – вздохнула девушка.

– Полностью с тобой согласен, – кивнул молодой доктор. – Настроение сегодня нерабочее.

Из дверей кардиологического корпуса вышли санитары, толкая перед собой каталку, на которой лежало тело, с головой укрытое простынёй.

Сергеев и Анора остановились. С их лиц мгновенно исчезло выражение беззаботности и радости.

– Это же Виноградова… – тихо произнёс Пётр Михайлович.

– Вот идиоты! – возмутилась Анора. – Неужели вывозить труп надо обязательно средь бела дня, на глазах у всех?!

– А ты предлагаешь хранить тело до вечера в палате, при тридцатиградусной жаре?

– Нет конечно. Но можно же было как-то поделикатнее, что ли… Каково это видеть пациентам?

– Какое печальное зрелище! – раздался рядом женский голос, и собеседники обернулись.

К ним подходила немолодая полная женщина в старомодном белом халате. На шее у неё висел стетоскоп, посверкивая на солнце стальными бликами.

– Ольга Васильевна! Виноградова же была вашей пациенткой? – спросил Сергеев.

– Увы, да… – вздохнула женщина.

Её обычно бледное лицо раскраснелось от жары, тусклые русые волосы выбились из строгого пучка на затылке и тонкими прядями свисали вдоль круглого, совершенно невыразительного лица.

– А что же случилось? – поинтересовался Пётр Михайлович. – Она ведь вроде уже шла на поправку?..

– Да старая она была! – вмешалась в разговор врачей Анора. – Вот и умерла. В старости такое с каждым может случиться.

– Думаю, острая сердечная недостаточность, Пётр Михайлович. И не исключено, что в этом сыграла негативную роль жара. Но патологоанатом скоро ответит на ваш вопрос более точно. Пойдёмте, коллеги!

Ольга Васильевна зашагала вперёд, навстречу санитарам с каталкой, а кардиолог и медсестра медлили, будто преодолевая внутреннее сопротивление.

– Хотя всё равно странно, – пробормотала девушка так, чтобы её услышал только Сергеев. – Что-то часто тут стали люди умирать. У нас же санаторий, а не больница. Здесь люди обычно оздоравливаются, а не умирают.

– Жизнь – непредсказуемая штука, Анора, – пожал плечами доктор.

Каталка поравнялась с ними, и девушка вздрогнула, когда из-под простыни неожиданно выпала и на ходу закачалась бледная кисть руки с синюшными ногтями. Санитары этого не заметили и продолжали двигаться к припаркованному у ворот санитарному автомобилю, чтобы отправить труп в морг ближайшей больницы. Собственного морга у санатория не имелось: он просто был не нужен.

До недавнего времени…

Главный врач санатория Дмитрий Андреевич Липцовский стоял у окна кабинета и задумчиво смотрел на парк. В своё время именно этот чудесный парк стал причиной его согласия на высокую и ответственную должность.

Корпуса санатория, где восстанавливались после тяжёлых травм и сердечных болезней пациенты, прятались в почти сказочном сосновом лесу. Даже аккуратные парковые дорожки и ухоженные клумбы не избавляли от ощущения чего-то таинственного и первобытного. И тишина вокруг стояла завораживающая – живая, наполненная шелестом сосновых крон, поскрипыванием стволов, пением птиц.

Дмитрий Андреевич очень любил – особенно зимой! – пройтись до озера, вдыхая полной грудью чистейший, вкусный воздух. Ему казалось, что с каждым вдохом-выдохом из головы улетучиваются все негативные мысли и чувства, уходят, растворяясь в звенящей лесной тишине, проблемы и неприятности.

Ко всем лечебным факторам, расположенным в физиотерапевтическом корпусе, а также в спортзале и бассейне, добавлялся самый значимый элемент: первозданная природа. Даже обычные прогулки по этому парку, неспешные и расслабленные, способствовали нормализации сна и восстановлению здоровья.

– Я настаиваю, чтобы вы вызвали полицию! – послышался за спиной мужской голос, и Дмитрий Андреевич обернулся.

В кресле для посетителей в напряжённой позе сидел лысоватый коренастый мужчина лет пятидесяти и нервно теребил кончик галстука.

– Зачем же полицию? – растерялся главврач.

– Как «зачем»?! Мама не могла умереть просто так! Ей помогли, я уверен.

– Но позвольте, Вячеслав Альбертович… Конечно, я понимаю ваше состояние: потерять родную мать так неожиданно, когда казалось, что всё самое плохое уже позади… Но всё-таки вашей матушке исполнилось уже семьдесят пять!

Дмитрий Андреевич нехотя отошёл от окна и расположился за своим столом.

Ему был неприятен этот разговор, но должность обязывала.

– Да, семьдесят пять! – вызывающе повторил Виноградов. – Но хирург, делавший операцию на сердце, сказал, что всё прошло просто блестяще и эта операция даст маме минимум десять лет нормальной жизни. Понимаете – минимум! А получается, что она не прожила и трёх месяцев!

– Десять лет?.. – переспросил главврач.

Липцовский прикинул, что в этом случае бедной Виноградовой было бы уже восемьдесят пять. И без всяких операций на сердце не каждый доживает до такого солидного возраста… Но спорить с сыном умершей он не мог, да и не хотел. Зачем ещё больше расстраивать человека?.. Наоборот, он кивнул, словно соглашаясь с собеседником, и сказал мягким, успокаивающим голосом:

– Уважаемый Вячеслав Альбертович, я вас очень хорошо понимаю и предлагаю дождаться заключения патологоанатома. Там видно будет. А пока повременим с обращением в полицию.

Главврач поднялся из кресла, давая понять, что разговор закончен. Виноградов поправил галстук, встал и упрямо выпятил подбородок:

– Тогда я сам вызову полицию!

– И что мы скажем полицейским? – Дмитрий Андреевич специально сказал «мы», не пытаясь снять с себя ответственность за произошедшее. – Кому и зачем в нашем санатории понадобилось лишать жизни милейшую пожилую женщину?

Виноградов растерялся, беспомощно захлопав ресницами. Похоже, и у него не было никаких предположений на этот счёт. Чем и воспользовался хозяин кабинета.

– Вот видите!.. Но я вас уверяю… – Липцовский вышел из-за стола и, придерживая посетителя под локоть, стал медленно продвигаться к выходу. – Если на вскрытии возникнут хоть малейшие сомнения в естественной смерти, я вам лично сообщу, и мы вместе обратимся в полицию.

Мужчина поднял на главного врача совершенно несчастные глаза и покорно кивнул.

– Да, наверное, вы правы. Просто для меня это такой удар! Я до сих пор не могу прийти в себя.

– Ещё бы! Понимаю.

– Но вы мне позвоните, когда получите заключение?

– Обязательно.

Виноградов скрылся за дверью, а Дмитрий Андреевич вернулся за стол, открыл нижний ящик, порылся там, вытащил потрёпанную книжицу в кожаной обложке. Полистав её и найдя нужную запись, достал мобильник и набрал номер.

– Юра? – спросил он, вслушиваясь в знакомый голос. – Здорово, дружище! Сто лет тебя не слышал. Вот, решил сам позвонить. А то ты у нас, господин полковник, слишком занятой, чтобы вспомнить хоть иногда о школьном товарище.

Глава 2

Однокашники

Со своим одноклассником и старым приятелем Юрой Кравченко они договорились встретиться в кафе на Среднем проспекте Васильевского острова, недалеко от дома, в котором выросли, и от школы, которую окончили почти сорок лет назад.

Отставной полковник полиции Юрий Никитич Кравченко сидел за столиком у окна и смотрел, как мимо здания кафе течёт неиссякаемая река пешеходов, спешащих к метро.

Димка Липцовский опаздывал.

Подошёл официант и поинтересовался:

– Вы уже готовы сделать заказ?

Кравченко вскинул усталые глаза на молодого человека в длинном малиновом переднике и дружелюбно улыбнулся:

– Я жду друга. А пока будьте добры, принесите мне минеральной воды без газа.

Официант кивнул и удалился.

Невольно наплывали воспоминания о детстве, школьных годах. Сколько же они с Димкой времени провели в этих старых дворах-колодцах! Сколько подвалов и чердаков облазили… Сколько раз им влетало от родителей за то, что поздно возвращались с улицы домой и не успевали сделать уроки…

Детство кончилось, и Дима поступил в медицинский институт, а он, Юра, пошёл на юридический факультет универа. Видеться стали реже. А потом, когда семья Липцовских переехала в другой район, встречи вообще свелись к минимуму, только изредка перезванивались, интересуясь новостями.

Поэтому звонок давнего друга вызвал у Юры неподдельное удивление: с чего бы это Димка вспомнил о нём?.. Неужели случилось что?..

Двери кафе распахнулись, и на пороге появился высокий, не полный, а скорее крупный мужчина под шестьдесят. Встретившись взглядом с Кравченко, он весь расцвёл, заулыбался, будто его ожидал не такой же немолодой солидный человек с поседевшими волосами, а прелестная молодая женщина.

– Прости, Юрка, за опоздание! – воскликнул Дмитрий Андреевич, крепко обнимая поднявшегося ему навстречу полковника. – Еле нашёл место припарковаться. Как здесь, на Ваське, вообще автомобилисты живут?.. Всё забито машинами под завязку!

– Привыкли уже: у каждого местного автомобилиста есть свои секретные места для парковки, – улыбнулся Юрий Никитич, снова усаживаясь за стол. – Закажем чего-нибудь поесть? А то я сегодня голодный.

– Я тоже. Давай поужинаем как следует. Есть тут что-нибудь стóящее в меню?

Старые товарищи долго выбирали блюда, делали заказ. Потом обсуждали последние изменения в своей жизни.

И лишь в конце ужина Липцовский решился заговорить о главном.

– Юр, мне вообще-то нужна твоя помощь как профессионального сыщика, – отставляя пустую тарелку, сказал Дмитрий Андреевич.

– Дим, я же бывший сыщик! Уже год сижу на пенсии, от безделья маюсь.

Юрий Никитич тяжело вздохнул:

– Но мозги-то свои сыщицкие при тебе остались?..

– Да вроде остались. А что случилось?

Официант принес десерт и кофе, убрал блюда и тарелки.

– В нашем санатории умерла пациентка.

– Криминальный случай? – Тёмные, не тронутые сединой и так контрастировавшие с почти белой шевелюрой брови Кравченко взметнулись на лоб.

– Трудно сказать, – Дмитрий Андреевич пожал плечами. – Женщине исполнилось семьдесят пять, почтенный возраст. Недавно перенесла сложную операцию на сердце, но шла на поправку. И вдруг неожиданно скончалась в палате. Утром её обнаружила дежурная медсестра.

– Ну, насколько я знаю, в этом возрасте может случиться что угодно. Старость, она такая непредсказуемая штука…

– Конечно, – кивнул Дмитрий Андреевич. – Мы бы тоже так отреагировали, если бы сын пациентки не поднял шум. Он требовал, чтобы я вызвал полицию, потому что был уверен, что мать умерла не своей смертью.

– Но ты не стал вызывать полицию, – скорее утвердительно, чем вопросительно заметил Кравченко и отправил в рот кусочек вкуснейшего десерта.

– Не стал. Вот только разборок с полицией мне сейчас не хватает! Ты бы на моём месте тоже не стал. Да и никаких веских оснований для обращения в полицию нет.

Юрий Никитич обратил внимание, как раскраснелись щёки его собеседника, как заблестели глаза. Разволновался главный врач, встревожился.

– Но есть два момента, которые не дают мне спокойно спать, – продолжил Дмитрий Андреевич, перейдя на громкий шёпот и склонившись через стол. – Во-первых, это уже не единственный случай неожиданной смерти пациента. Обычно у нас люди умирают редко, даже крайне редко – один раз в год, а то и реже. А тут как прорвало! За последние три месяца третья смерть. И во‐вторых… – Липцовский сделал паузу и поднял на друга виноватые глаза. – Я специально попросил патологоанатома взять кровь на всякую химию. Так вот… у этой женщины в крови была большая доза препарата, понижающего давление. Она принимала этот препарат, но в адекватной дозе. А тут доза огромная. И непонятно: то ли она сама случайно (а может, и не случайно!) приняла лишнюю порцию, то ли кто-то заставил её принять… Помоги во всём этом разобраться, Юр.

Полковник задумался, глядя в окно. Он любил свою работу и отдавал ей всего себя, что не замедлило сказаться на семейной жизни. Светлана, его жена, не выдержала и подала на развод, искренне считая, что лучше быть одной, чем с мужем-полицейским. Спокойнее, по крайней мере. Их сына Артёма, собиравшегося пойти по стопам отца, она уговорила поступить в инженерный вуз. Теперь Артём, уже взрослый, со своей семьей жил и работал в Индии, где вместе с другими специалистами из России строил атомную электростанцию. Полковник не видел сына уже три года.

Выйдя на пенсию, Кравченко оказался точно на другой планете: всё чужое, незнакомое, не знаешь, чем заняться, как распланировать день, куда пойти. Одиночество и чувство собственной ненужности навалились и придавили бетонной стеной. Откуда ни возьмись повылезали всякие болячки, на которые во время службы он и внимания не обращал. А тут выяснилось, что надо регулярно пить таблетки. Но и лекарства не помогали от плохого настроения.

Просьба Димки заставила полковника встрепенуться. Внутри сразу пробудился дремавший целый год инстинкт сыщика. Он, словно охотничий пёс, почуял запах дичи и насторожился.

Но пришедшая вместе с пенсией неуверенность в себе заставляла сомневаться:

– Дим, у меня теперь нет никаких полномочий, даже удостоверения нет. Да и убийствами я никогда не занимался, только кражи да грабежи. Что я смогу сделать?

– Ты сможешь разобраться в ситуации и сказать, стоит ли обращаться в полицию, – уверил его старый друг. – Совсем не хочется поднимать панику без особых оснований. Да и репутация санатория для меня очень важна.

Кравченко рассеянно крутил в руках кофейную чашку, совсем позабыв про свой любимый десерт. Дмитрий Андреевич решил помочь ему принять решение:

– Юр, давай я тебя оформлю в санаторий в качестве пациента. Заодно пройдёшь обследование, здоровье поправишь. Погрузишься, так сказать, в обстановку. Посмотришь, послушаешь, пообщаешься с людьми. Я тебе выделю отдельную комфортабельную палату!

Последний аргумент заставил Юрия улыбнуться:

– Просто подкуп какой-то! Будь я действительно должностным лицом, я бы начал подозревать тебя бог знает в чём.

– Ну, друг мой, в некоторых случаях приходится идти на многое.

– Но не на нарушение закона!

– Конечно! Закон – дело святое. Так ты согласен?..

Дмитрий Андреевич внимательно посмотрел в серые глаза друга и заметил вспыхнувший там огонёк.

– Ну же, решайся, Юрка! Мне очень нужна твоя помощь!

– Ладно, – кивнул Кравченко. – Значит, отдельная палата, чтобы думать никто не мешал. А ещё мне понадобится возможность рисовать.

– Рисовать? – удивился Липцовский.

– Да. Вспомнил тут от нечего делать увлечение детства. Помнишь, я даже в художественную школу ходил. Купил себе бумагу, карандаши, акварель и… так затянуло! Теперь не могу оторваться. Особенно мне пейзажи писать нравится.

– Ну, дорогой мой, пейзажей у нас сколько душе угодно! Только соглашайся.

– Согласен. И когда мне приезжать в твой санаторий?

– Дай мне пару дней на оформление всех документов, чтобы всё официально было, и жду тебя.

– Договорились!

Выходил из кафе Юрий Никитич в приподнятом настроении. Печалило только одно: на что убить ещё два пустых пенсионных дня?

Вернувшись домой, он достал лист бумаги, взял карандаш и стал рисовать. Это была старая привычка, оставшаяся ещё с работы.

Из-под карандаша появлялся несколько карикатурный, гротескный образ однокашника, в котором невероятным образом сочетались взрослая солидность, апломб административного работника и немного детская робость, встревоженность из-за непонятной, странной ситуации.

Закончив рисунок, Кравченко поставил рядом с Липцовским большой вопросительный знак и несколько раз жирно обвёл его.

– Оля! Коняшкина!

Ольга Васильевна остановилась и обернулась. На неё смотрела, подняв брови, элегантно одетая женщина лет сорока.

– Юля?..

– Оленька! – Женщина бросилась к ней, распахнув объятия. – Как же я рада тебя видеть!

Расцеловав опешившую Ольгу Васильевну, женщина улыбнулась.

– Оленька, дорогая моя, а мы ведь с тобой последний раз виделись лет пятнадцать назад! Смотри-ка, как быстро время летит, даже не заметили…

– Да, время летит быстро, – согласилась Коняшкина, с интересом рассматривая одногруппницу, рядом с которой проучилась все шесть лет института.

Юля Сидельникова выглядела прекрасно, чего никак нельзя было сказать о самой Ольге. Смутившись в первые секунды, она заглянула старой подруге в глаза и мгновенно оттаяла – столько тепла и искренней радости там было.

– Так ты в этом санатории работаешь? – спросила Сидельникова.

– Да. Врачом в кардиологическом корпусе. А ты какими судьбами тут?

– А я иду навестить мужа. Он после автоаварии проходит курс реабилитации. Несколько переломов, травма позвоночника.

– Ах, беда какая! – закачала головой Ольга Васильевна.

– Но ему уже гораздо лучше. На ноги поставили. Думаю, после курса лечения вообще всё в норму придёт.

– Обязательно. Даже не сомневайся! У нас отличный санаторий, лечат очень эффективно, по самым современным методикам.

Юлия взглянула на часы и заторопилась:

– Оленька, мне сейчас некогда, надо успеть увидеть Сашу между процедурами. Давай встретимся с тобой через час или полтора. Сможешь?

– Да, я как раз закончу с назначениями, оформлю истории болезни. А где встретимся?

Обе обернулись, ища глазами подходящее место в парке, и наткнулись на скамейку, спрятавшуюся в тени кустов сирени.

– А давай вот на этой лавочке и встретимся! – предложила Юлия и, махнув рукой, побежала к травматологическому корпусу.

Ольга Васильевна долго смотрела вслед стройной, подтянутой фигурке в ярком платье. «А Юлька всё такая же лёгкая, воздушная и открытая…»

Сразу накатили воспоминания.

Пока шла по парку к своему корпусу, перед глазами мелькали лица одногруппников. Окончили они институт двадцать лет назад. Хорошее было время – студенчество. Несмотря на бесконечную зубрёжку (анатомия, латынь!), в душе осталось ощущение какого-то бесшабашного веселья. Впрочем, не удивительно: впереди была целая жизнь.

Сколько же теперь осталось от этого целого?

Ольга Васильевна только закончила оформление выписки пациента, как в кармане завибрировал телефон. Она вытащила мобильник, взглянула на экран и быстро прижала к уху.

– Да, мама! Что случилось?

В трубке сначала что-то шуршало, скрипело, потом раздалось кряхтение. Наконец слабый голос матери произнёс:

– Мне плохо, Оля… я умираю…

– Мам, ты что?!

Ольга Васильевна в волнении вскочила, задев рукой стопку документов на столе, и бумажные листки рассыпались по полу ординаторской.

В комнату вошёл доктор Сергеев и с удивлением уставился на коллегу. А та металась между шкафом и столом, собирая вещи в сумку и одновременно стягивая с плеч белый халат.

– Какое у тебя давление, мам? – говорила она в трубку. – Двести на сто двадцать?! Я вызываю скорую помощь! Как это «не надо»? Это же опасно! Уже приняла лекарство? Уже получше?.. Ладно. Я выезжаю. А ты лежи, не вставай и через пятнадцать минут опять измерь давление. Слышишь меня?

Кивнув на прощание Петру Михайловичу, врач побежала по коридору к выходу из отделения. Лицо её раскраснелось, глаза горели тревожным огнём.

А доктор Сергеев, пожав плечами, принялся собирать разбросанные по полу бумаги.

Юлия сидела на скамейке в тени сиреневых кустов и ждала подругу. Вдруг заметила её у дверей кардиологического корпуса и вскочила, замахала рукой, привлекая к себе внимание.

Но, к большому удивлению Сидельниковой, Ольга Коняшкина в мятой юбке и старомодной кофточке пронеслась мимо, даже не взглянув в её сторону.

Рука Юлии опустилась. Она растерянно смотрела вслед бывшей сокурснице и ничего не понимала: куда она побежала?

Вскоре располневшая, неуклюжая фигура скрылась за поворотом парковой дорожки в направлении центральных ворот санатория.

– Вот и поболтали по-дружески! – пробормотала Юлия.

Она фыркнула насмешливо и тоже пошла к выходу, пытаясь подавить в груди всплеск раздражения.