Дарья Промч Мга

2

– Курение убивает. – Раскрасневшаяся соседка дышала на него горячим отдышливым дыханием, и он точно покрылся бы мелкой сеткой капель, запотел бы, как полагается стеклу, если бы только мог.

– Правда?

– Правда, тем более в наши времена, когда с огнем шутки плохи.

– Вот и славно, – сказал Игги, позевывая. – Мне как раз того и надо, чтобы что-то меня убило.

– Вы накурились, а мне теперь сидеть в этой вони? – Вот она, повадка отвергнутой женщины.

Он презрел ее в самом начале поездки, когда она пыталась вывалить на него всю семейную историю вместе с именами, датами, географией, фотографиями и маленькими победами на фоне больших трагедий. Странно, как ловко люди, которым не о чем рассказать, заполняют эфир. Последнее время Игги казалось, что древнейшее и жесточайшее из насилий вовсе не игнорирование, а навязывание разговора. Он порядком устал от безмозглых болтливых мастеров в автосервисе, в который ему удалось устроиться на чужбине. Так устал, что перевелся в итоге в покрасочный цех, самый токсичный, по мнению остальных. И самый стерильный по его, Иггиному, ощущению. Там можно было часами зависать в одиночестве в боксе, распыляя в тишине безучастную краску на податливый металл.

– Пересядьте. – Игги произнес это так устало, что даже заложенная в ответе доля хамства утратила всякую ясность. Надоедливая соседка закрыла глаза. И Игги тоже их закрыл.

Он вспомнил, как мама точечно и поразительно равномерно распределяла икру по подтаявшему маслу на кружочках белого хлеба, как Дядьвася выносил на балкон батарею бутылок: беленькая, красненькое, шампанское. Вспомнил, как пришла тетя Света со своим третьим по счету мужем и Игги им открыл. Тетя Света брала мужей в каком-то персональном инкубаторе – усы щеточкой, шапка из нутрии. Среднеравнинный средневозрастной молчаливый мужчина. Куда девались предыдущие и откуда брались новые, Игги особо не заботило. Куда больше его заботило, что Светка обещала тоже прийти, а теперь нещадно опаздывала, заботило, что подарок, который он приготовил для нее и которым гордился, теперь казался ему несуразным, старомодным и до нелепого неподходящим. Он думал даже метнуться в магазин за чем-то другим, но какой магазин работает тридцать первого декабря? Игги развязал белую атласную ленту и в который раз посмотрел на сережки. Это были аккуратные золотые «гвоздики» с мелким полупрозрачным камушком, напоминавшим бриллиант. Отдаленно напоминавшим – его портил голубоватый отсвет, портила примитивная огранка, портило всё.

Они должны были поехать со Светкой на дачу к их общему другу Вадику, даже скинулись уже на выпивку, девчонки начали составлять новогоднее меню, как вдруг выяснилось, что двадцать девятого вечером загорелись леса возле деревни, где стоял старый дом Вадикова деда, а тридцатого не было уже никакого дома в помине. И вот Игги пришлось позвать Светку к себе, как бы он ни стеснялся своей старомодной, безвкусной, захламленной двушки. А теперь Светка никак не приходила, и ему казалось, что дело непременно в этой двушке и в этом подарке. В общем, новый желто-петушиный год не заладился с самого начала.

Как это часто бывает, Игги заботило совершенно не то, что должно было заботить, и уж точно не то, что по-настоящему обеспокоило через каких-то несколько часов. Новогодняя программа крутилась без звука: старые добрые (ну что уж там душой кривить – ни разу не добрые) лица чокались хрустальными фужерами, обсыпали друг друга золотистым дождиком, натужно изображали веселье. Всех их легко перекрывала широкая грудь Дядьваси в голубой, натянутой до предела рубашке. Телевизор стоял на тумбочке за Дядьвасей и отчаянно пытался с ним конкурировать, вспыхивая яркими, аляповатыми соцветиями. Время шло к полуночи, с морозного балкона перекочевало шампанское и стояло на столе уже без нарядной золотистой фольги, обернутой вокруг пробки. Мюзле. Игги собирал слова, как и положено поэтам, выписывал их в долгий бессмысленный ряд в кожаном блокноте и иногда фантазировал, что, если он когда-нибудь его потеряет, за ним в тот же вечер приедут из психбольницы два крепких несговорчивых медбрата. «Мюзле», – шепнул он Светке, та машинально кивнула и продолжила чистить мандарин. «Это называется мюзле». «Шампанское?» – Второй раз проигнорировать его было делом бесперспективным, он повторил бы третий. «Нет, эта проволока возле горлышка». – «И что мне теперь с этим делать?» – «Живи теперь с этим». Они часто подкалывали друг друга, и Игги даже подумать не мог, что со стороны их общение, балансирующее на тонкой грани между подростковой грызней и стариковским ворчанием, меньше всего напоминало воркование влюбленных. «Ох, Светочка, да не слушай ты его, он у нас воображуля», – мама явно примеряла на себя роль свекрови и пыталась себе в этой роли понравиться. Игги не помнил, кто сделал погромче, не помнил, как шампанское разлилось по бокалам, как все приготовились считать до двенадцати и кричать «ура», хорошо запомнил он только одно. Звериный, багровый ужас, обдавший его напористым кипятком, выкинувший на обочину, так за шкирку выкидывают из магазина случайно забредшего котенка. «В этот трудный час…» – Игги слушал и чувствовал, что сердце пульсирует в горле ровно так, как пишут об этом в бульварных романах. «Мы все должны объединиться, должны сплотиться…» Мама прибавила звук, Дядьвася встал и открыл, наконец, обзор: в телевизоре всё плавилось и дымилось, капало горящей лавой, стекало огненным ручьем. Люди прыгали из окон, пожарные вертолеты кружили над черными, безжизненными полями. Кадры сменяли друг друга, но всё равно сливались в единый плавкий желто-оранжевый суп. «Нам никто не поможет, если мы сами не поможем». Тетя Света начала истерично раскладывать оливье, Светка под столом схватила Игги за колено. «Чрезвычайным комитетом было принято решение блаблабла». «Это не коснется научных сотрудников, аспирантов, лиц, чьи прямые родственники уже участвуют блаблабла».

«Игнаш, пойдем-ка со мной покурим». – Дядьвася теребил в руках помятую мягкую пачку. Они вышли на балкон, и Игги обескуражила беспросветная тьма и такая же беспросветная, невообразимая тишина. Ничего не пыхало, не разрывалось, не освещало нарисованные под копирку на ландшафтном листе пятиэтажки. Игги вспомнил, что салюты запретили, изъяли из продажи еще в ноябре, а незадолго до самого праздника всюду появились билборды с перечеркнутыми жирным красным крестом петардами и подписью: «Еще не наигрался?» Игги никогда не курил дома и сейчас был искренне благодарен Дядьвасе за мужскую спасительную солидарность.

– Что теперь будет? – спросил Игги и почувствовал себя несостоятельным напуганным ребенком.

Дядьвася выдал ему первую прилюдную самостоятельную сигарету.

– Страшно теперь будет… – Он затянулся и сощурился от дыма, зависшего около его лица. На подоконнике под магазинным пакетом дозревала селедка под шубой, из открытого окна подуло, и пакет ответил ветру тихим шелестом. – Тебе надо про мать подумать, ты у нее один.

– Как подумать? В смысле, что делать-то?

– Решим, что делать, погоди суетиться. Может, к тетке моей тебя отправим, у нее муж егерь, они в лесу живут.

– Но леса же горят.

– Лесов много, все не сгорят.

Игги впервые, наверное, за всю жизнь столкнулся с настоящей, неподдельной беспомощностью, и Дядьвасины ответы делали эту встречу только четче. Беспомощность была выпуклой, осязаемой, нахальной. Она деловито рассматривала Игги, вслух размышляла, на что он сгодится и как бы его получше применить. Игги хотел зацепиться за что-то вовне, чтобы избавиться от этого мутного, тягомотного состояния, но на балконе цепляться решительно было не за что. Засолки в пузатых банках, деревянные полки, доверху забитые всевозможным хламом, старые облезлые лыжи в углу, там же примитивная палочка, которую они раздобыли в год, когда мама сломала ногу. Игги не понимал, зачем всё это хранится здесь. Вот та же палочка – чего она ждет? Нового перелома? Ветер был хороший, зимний, он с легкостью возвращал весь пепел, слетавший с сигареты вниз, в пустынный двор, обратно.

– А остальные? Вадька, Тоха? Их заберут?

– Может, и заберут. Надо же как-то поднапрячься и задавить уже эту заразу.

Никакую заразу Игги давить не хотел, он хотел дочитать список литературы для поступления и написать сильную, крепкую подборку, которая не оставит даже маленького шанса, что его не примут и на этот раз. Он хотел собрать денег на машину и поехать со Светкой к морю летом. Лежать в палатке на берегу по ночам и дышать Светкиным вкусным ванильным запахом, не искать больше мест, где притулиться на полчаса, не выгадывать, когда ее мама уйдет на вторую смену, а отец еще не придет. Не вымаливать у мира немного, с пригоршню, времени, чтобы судорожно стянуть с нее узкие, стеснительные джинсы, стащить под ее заливистый хохот футболку, повозиться, но справиться с лифчиком, уткнуться лбом в то укромное место между грудей, которое пахнет всегда сливовым плодоносным деревом и сливочной карамелью одновременно. Игги хотел записаться на бокс и возмужать в харизматичного, привлекательного поэта. Хотел выбраться на поэтическую читку в столицу и там произвести такой фурор, чтобы все перешептывались: «Кто он? Где его почитать?» Игги хотел, наконец, черную длинную парку с мехом енота и заменить шатающуюся пломбу в левом верхнем клыке. Если хорошенько поковыряться в голове, Игги наверняка хотел чего-то еще. Чего он точно не хотел – это сменить слесарную форму на пожарную, разматывать шланг, бежать с ним, лезть по приставной лестнице в какое-то безнадежное здание. Он не хотел, чтобы судьба, не так давно передавшая пульт управления в его руки, отбирала его сейчас так, будто бы он не справился. И чтобы делала ему настоящую, трагическую биографию большого поэта – тоже не хотел.

– Пойдем? – Дядьвася выжидательно стоял в спальне, придерживая балконную дверь. – Только селедку захвати.

Игги вернулся к столу с шубой в одной руке и окурком в другой. Мама выхватила окурок и зачем-то швырнула его в пустую салатницу, тот начал вальяжно погружаться в майонез. Остаток вечера он запомнил плохо – по телевизору снова плясали те же недобрые лица, теперь они казались ему насмешкой, живым контрастом, нарочной издевкой. Мама разлила по кухне корвалол, он уже знал, что травянистое сердечное средство называется именно так. Праздник у них в эту ночь украли. Все хаотично обсуждали новости, возмущались, подбадривали, снова возмущались – и только Игги понимал, что они боятся. Понимал это особенно хорошо во многом потому, что боялся сам. Ничего не было понятно, и от этого казалось, что неопределенность носит абсолютно демонический, непотребный характер. Будут приходить какие-то вызовы, типа повесток, и надо явиться в пожарную часть не позже, чем на следующий день. Людей нужно много, но сколько конкретно – никто не говорил. Будут сформированы отдельные бригады, всех обучат, всех оденут. Никакого особого риска, но как такое может быть, чтобы его не было? Светка молола какую-то чушь о том, что никто никуда не пойдет, что люди сейчас поднимутся и встанут стеной, лишь бы никого не забирали, тетя Света, в свою очередь, сердилась на тех, кто якобы поднимется и не пойдет, потому что сила нации именно в том, чтобы всем миром подняться и потушить уже эти вонючие пожары. Дядьвася неожиданно вспомнил, как служил в военно-морском флоте на каком-то крейсере, как там они все были друг за друга горой и таких друзей он больше нигде не встречал. А потом он накатил «еще по одной» в третий, кажется, раз и заявил, что пойдет «заместо пацана, если жизнь прижмет». Тети-Светин муж неожиданно разговорился, тоже уже после несчетной «еще по одной», и стал возмущаться, что это за название такое «брандкоманды» и на каком оно языке вообще?

– Бранд – это огонь по-немецки, – зачем-то пояснил Игги, но его никто не услышал. – Раньше пожарных называли брандмейстерами.

Он хотел сказать что-то еще, но гул голосов был сбит настолько плотно, что Игги вовремя осознал всю бесполезность затеи. Посмотрел на маму – она сидела молча, подперев голову рукой, и неотрывно смотрела на него. Кажется, остаток вечера они так и просидели – глядя друг на друга. Мамины теплые, внимательные глаза вытягивали из Игги ужас и беспомощность, словно подорожник или ихтиолка. Он чувствовал, что внутри становится легче, ровнее, чище. Это был еще один «первый раз» этой бесконечной ведьминой ночи – Игги впервые осознал, что никто и никогда не любил его так, как любила мама. И он не мог ее подвести.

3

Из нового, такого же ущербного, как и предыдущий, сна Игги вытащило новое объявление водителя – они подъезжали к границе. «Оставайтесь на своих местах, я схожу узнаю, какой будет порядок прохождения таможенного контроля», – в этот раз водитель не кашлял, и его перевозной улей не загудел на полных мощностях, разве что коллективно зазевал, недовольно заворчал. Игги проверил паспорт во внутреннем кармане рюкзака, он там по-прежнему был, в шершавой обложке с непонятной надписью. Обложкой Игги обзавелся примерно в тот момент, когда нашел работу и вместе с ней обрел волшебное право обмена мятой, засаленной бумажки о гуманитарном пребывании на нормальную рабочую визу. Он быстро обнаружил, что во всевозможных очередях ощущает себя неловко со своим родным «голым» паспортом. На нем лежала печать катастрофы, и он то и дело сталкивался с сочувствием и едва заметной, хорошо скрываемой брезгливостью. Такая бывает, когда встречаешь тяжко больного человека на улице или – что еще хуже – в автобусе. Старательно объясняешь себе, что болезнь незаразна, что опасаться нечего, но продолжаешь опасаться.

Две следующие ночи Игги провел в горячих беседах с воображаемым Маяковским. Тот пафосно доставал и доставал из широких штанин, Игги ловко апеллировал к тому, что страны, паспорт которой Владимир Владимирович увековечил в своем вызывающе заискивающем тексте, уже нет ни на одной политической карте. А потом Маяковский устал от пустых разговоров, чертыхнулся, со всей дури вмазал кулаком по стене и уж совсем неожиданно снова застрелился. Это был самый конец марта, Игги задыхался в душной комнатенке центра временного пребывания беженцев, а потому проснулся мокрый, горячечный и испуганный. Потерять расположение одного из самых уважаемых поэтов Игги не был готов, стать причиной его второго по счету самоубийства – не был готов дважды. Следующие два дня он болел, благо дни эти пришлись на выходные, температурил, бредил, призывал сумасбродного поэта к ответу, к объяснениям, к раскаянию и – наконец – к барьеру. Тот не отвечал. А потом Игги одномоментно выздоровел и прервал с Маяковским всякий контакт. На следующий день он зашел в третьесортный ларек второсортных сувениров и купил сомнительную клеенчатую обложку с дурно пропечатанным на ней оленем. Олень изрекал какую-то длинную неловкую фразу на том самом буржуйском, в котором черт ногу сломит. Игги, недолго думая, перевел ее так: «К одним паспортам – улыбка у рта. К другим – отношение плевое». И окончательно себя простил.

«Уважаемые пассажиры, никаких вещей с собой не берем, берем только документы и проходим на паспортный контроль. После проверки в автобус не садитесь, ждите моего разрешения. Автобус должны досмотреть собачки». Игги недовольно хмыкнул. Он понимал, что водители автобуса не шибко интересуются тонкостями родного языка, но как эти деловитые, сконцентрированные, все из себя «при исполнении» овчарки превратились в «собачек» – ума приложить не мог. В бежево-белом, хорошо освещенном помещении было так же правильно и спокойно, как в любом буржуйском учреждении. Люди метались между очередей, беспокойные атомы, Игги не торопился. Он вспомнил, что так и не выбросил зажигалку, и решил сделать это сразу после контроля – еще разок, всего один, покурить и выбросить. Можно было бы угостить полувоплотившуюся богиню Мги, если та продолжила свое путешествие с ними. Игги начал искать ее среди суетящихся соотечественников, предвкушавших скорую встречу с родной землей, и очень скоро нашел. Свет не шел ей и шел одновременно – таинственность разрушилась, распалась на зеркальные фрагменты, осталась там, в темноте и влажности ночи. Ее стало труднее досочинять, допредставлять, зато куда легче – разглядывать. И он разглядывал – черную легкую куртку, пепельно-русые волосы, узкие, совсем девичьи плечи – всё, что можно было разглядеть со спины. Ничего выдающегося, никаких потусторонних черт или повадок. Они стояли в параллельных очередях, почти на одной линии, но она неизменно чуть впереди, и Игги хотелось нагнать ее, поравняться, заглянуть в совсем теперь не таинственное, наверное, лицо. Убедиться, наконец, что он себе напридумывал про нее, что она обычная, самая обыкновенная, но его очередь не двигалась, а ее – вполне. Не до конца осознанно Игги поймал себя на сожалении об упущенном куске красоты там, на парковке, о моменте, в котором всё было наполнено тревожным обещанием, беспокойным предвкушением. О том, что он не насладился до конца, не выпил до дна. «Ибо в темноте – там длится то, что сорвалось при свете», – Игги помотал головой. После разрыва с Маяковским ему не особо-то хотелось вступать в близкие отношения с каким-либо еще взбалмошным поэтом, а уж тем более с Ним.

– Ваш паспорт.

Игги не заметил, как подошел его черед. Он растерянно огляделся – богиня Мги стояла в соседнем окошке, в профиль ее лицо снова показалось ему мистическим, тонким. Он редко скатывался до повторов одного и того же эпитета в такой короткий промежуток времени, эпитеты он тренировал на всех и всём, что подворачивалось. Но «тонкий» было единственным словом, что снова и снова всплывало в его голове. Игги посмотрел на офицера пристально, долго, так, словно тот уже сличал его заспанное лицо с фотографией, и поздоровался на их, на буржуйском.

– Дайте ваш паспорт, пожалуйста, – офицер перешел на русский, у него был ярко выраженный акцент, как из какого-то комедийного фильма, и простое дружелюбное лицо. Такое же простое, каким здесь было всё.

Игги полез за паспортом.

– Обложку снять надо. – Чертов олень с обложки подмигнул ему и пропел: «К одним паспортам – улыбка у рта».

К другим – Игги и сам знал, какое к другим отношение. Настало время застывать и смотреть на офицера лицом, максимально похожим на прыщавое подростковое фото. Игги застыл.

– Надолго едете?

– На пять дней всего, родителей повидать, соскучились. – Игги вдруг стало неловко за все эти неуместные оправдания. Он ехал домой, к себе домой. И никому не должен был объяснять, зачем он едет.

Офицер вглядывался в монитор, тот отражался в его светлых, морошково-желтых глазах. Игги всматривался в глаза, надеясь разгадать, какие именно сведения о его непримечательной жизни высветились там.

– Вы сознаете, что на той территории не можете рассчитывать на помощь нашего посольства?

Это был странный вопрос. На «той территории» Игги меньше всего собирался рассчитывать на помощь какого-то посольства. Там для помощи у него была мама, Дядьвася, Светка, Вадик, Тоха и еще целая толпа приятелей, знакомых и знакомых знакомых.

– Да, конечно.

– Вы осведомлены о риске, который может возникнуть? И о персональной ответственности за любые последствия ваших действий?

Игги почувствовал легкий привкус тревоги под языком, забытый уже металлический привкус.

– Да… – он не был до конца уверен в ответе. – Я всё осознаю.

– Тогда хорошего путешествия. – Офицер проштамповал паспорт и отдал его.

По стерильному коридору, похожему на предбанник операционной, Игги вышел на улицу, там собирались те, кто уже взял на себя ответственность за последствия и расписался в полной осведомленности. О какой осведомленности могла идти речь? Телевизор в клиентской комнате автосервиса, в котором трудился теперь Игги, живописал конец света в действии, персональный, узко территориальный апокалипсис. «Узко национальный», – поправил себя Игги. По мнению новостных служб Буржундии, его страна находилась на грани вымирания – поля выгорели, леса выгорели, инфраструктура рухнула, экономика рухнула за ней. Каждый день они долго и встревоженно рассказывали о новых злоключениях несчастных соседей. «В Вилларибо всё идет по плану, а в Виллабаджо всё идет ко дну», – подумал Игги. Так-то оно так, только не совсем. Если верить маме, с которой он приучил себя созваниваться по средам и субботам, без единого пропуска, без каких-либо отклонений от плана, – пожары давно погасли, брандкоманды распустили, а от тревожной осени и панической зимы остались только кое-где дежурящие дружинники, да не до конца отреставрированные дома. Игги верил маме. В конце концов, ее заинтересованность в подтасовке фактов была куда менее очевидна.

– Покурим? – Она снова застала его врасплох, появившись откуда-то из-за спины. Точнее, ее тело появилось откуда-то оттуда, снова из воздуха, а голос зазвучал прямиком внутри его головы, в уставших за дорогу височных долях. Богиня Мги протянула Игги сигарету.

– Я думал, у тебя нет, – Игги произнес это и ошалел. От того, как необычайно легко соскочил на «ты», от обиды и подозрительности, которыми несло от его слов, как несет обычно от укромных мест за гаражами.

– А у меня и нет, – она улыбнулась, и он понял, что впервые смотрит ей в глаза.

Игги абсолютно не был осведомлен о риске, который поджидал его дома, а вот об опасности описания женских глаз догадывался. На каждом шагу, за каждым поворотом на этой скользкой дорожке его подстерегали штампы и пошлости, обыденности и вычурности. Это были по-настоящему хищные, лисьи глаза с болотной зеленцой, с нечеловечьей ясностью и четкостью осознания собственного превосходства. Игги сдался и взял сигарету.

– Угостили. – Она ослабила давление.

Он это почувствовал.

– Сразу двумя? – Если бы тут была Светка, она сказала бы ему свое поучительное «не нуди», но Светки тут не было и быть не могло.

– Только одной. – И она снова посмотрела ему в глаза, затянуто, выжидающе, дольше, чем того требовал момент.

– А ты курить не будешь?

– Буду, – она улыбнулась снова, но теперь только одним, правым уголком губ, от этого улыбка показалась ему насмешкой. – Теперь же ты снова меня угостишь?

Игги потерялся. У него бывали такие состояния и раньше – буквально на секунду он выпадал из реальности, а когда возвращался, не мог однозначно определить, где находится и что там делает. Тоже секунду-другую, не дольше. Он протянул ей сигарету, которой она только что его угостила, и полез в рюкзак за пачкой. В рюкзаке он потерялся снова, но уже локально, среди вещей, блокнотов и припасенных энергетических батончиков. Сигареты всё не находились.

– Может, в кармане? – Она продолжала на него смотреть, уже без улыбки, но и без насмешки, по-доброму.

Игги послушно похлопал себя по карманам: сначала олимпийка, в ней ничего не было, затем джинсы. В одном из карманов и правда нашлась потерянная пачка. Игги этому удивился, но не остро, скорее с усилием, через призму покоя, который вдруг растекся по нему, как топленое масло по сковороде, – он никогда не хранил сигареты в карманах штанов. Во-первых, там они всегда мялись, а во-вторых, мелкая табачная труха неизменно просыпалась и въедалась в ткань.

Эта ночь не пришла ни к каким внятным договоренностям со временем, поэтому преспокойно длилась уже вечность и не собиралась кончаться. Они затянулись почти одновременно, он с небольшой задержкой, зажигалка у них по-прежнему была только одна. Ну хоть зажигалкой ее не успели угостить. Оба удовлетворенно выдохнули, и темнота растворила их дым, забрала себе. Игги поймал себя на мысли, что им стало хорошо одновременно, может, ей на долю секунды раньше, но оно ведь так и должно… он бы, пожалуй, поблуждал по этой не самой пристойной метафоре подольше, но вовремя поймал себя за хвост.

– А ты уже ездила этим путем?

– Сотню раз.

– Правда?

– Ну, может, полсотни.

Игги хотел спросить, когда же она уехала, что успела столько раз туда-сюда, но побоялся, еще он хотел вернуться к той своей нелепой фразе про отца, но тоже никак не находил, с каких слов зайти, поэтому молчал. Они курили вместе, как давнишние знакомые, ни неловкости, ни узнавания, ни любопытства. Просто покой и легкость. Она не требовала от него заполнения пауз. И не заполняла их сама. В этом было больше нового, чем во всем новом за последнее время. В этом было хорошо.

Игги зачем-то вспомнил про Светку снова, это был тайный механизм, скрытый паттерн, который срабатывал всякий раз, когда они пересекались. «Совесть, – подумал Игги. – Никакой это не паттерн, просто совесть». За эти полгода он успел забыть Светку. Не ее даже – нет, он не забыл ни их общих шуток, ни ее повадок, ни своего ощущения рядом с ней. Куда хуже. Хотя куда там хуже? Он напрочь забыл, что ему в ней нравилось, время растащило их по разные стороны воображаемой границы, и власть этой выдуманной границы была куда выше власти всех действительных расстояний и невозможностей между ними. Он звонил ей по-прежнему каждый вечер, из чувства долга больше, чем из желания. Тут всё зависело от его воли, и воля неплохо справлялась. На что он в самом деле не мог повлиять, так это на содержание их разговоров. Вначале всё крутилось вокруг того, что он устроится и Светка приедет, может, для этого надо будет расписаться, но они распишутся, конечно, всё крутилось вокруг воображаемых планов, невероятных затей и таких же полуреальных их воплощений. Светка поддакивала и соглашалась, подтрунивала, но мечтала вместе с ним, и это их сближало. Но потом что-то незаметное переменилось в ней, думаю, Игги спохватился не сразу. Просто она стала чуть тише смеяться его шуткам, чуть меньше воображать. Бывало, первые несколько фраз ее голос звучал строго, отрешенно, словно она его не сразу узнавала, а потом вдруг узнавала и начинала смеяться и подкалывать, придуриваться и шутить, как раньше, как ни в чем не бывало. Но однажды на его очередной рассказ о местной действительности, приправленный заготовленными еще с утра остротами, Светка ответила резким вопросом, прозвучавшим так неожиданно, что Игги, будь он героем какого-то бульварного романа, выронил бы телефон из рук. «Ты что, предатель?» «Что?» – переспросил Игги. Светка повторила, слово в слово. С той же интонацией. Он не хотел ссориться, у него не было сил на эмоциональные аттракционы. Он ответил: «Думай как считаешь нужным». Она положила трубку. На следующий вечер он позвонил ей, и они поговорили так, словно бы этого разговора не было. Но он был, и Игги его запомнил, Светка наверняка тоже.