Дарья Акулова Семь бед и змеиный завет. Книга 1

Глава 3. Сбежавшая ночь

Слышу сквозь туманную пелену приглушённые голоса. Они тихо переговариваются о чём-то.

Где я?

Пытаюсь разлепить тяжёлые веки – выходит плохо. Пытаюсь сделать глубокий вдох – что-то получается. Пытаюсь пошевелить руками – они будто свинцом налиты.

Голоса оживляются. Чувствую мягкие прикосновения ко лбу, к щекам. Мама. Я пытаюсь позвать её, но вместо слов из груди вырывается хриплый стон.

– Инжу, кызым, – наконец разбираю я.

Делаю глубокий вдох и заставляю свою руку накрыть мамину ладонь на щеке. Наконец получается открыть глаза. Вижу плохо, но понимаю, что мама склонилась надо мной. В поле зрения появляется ещё одно лицо, и я слышу:

– Инжу.

Голос, наполненный состраданием и нежностью, – Айдар.

Мне так хочется разглядеть его, что я нахожу в себе силы, чтобы подняться и сесть. Тут же начинает ныть шея с правой стороны, и я хватаюсь за неё. Ощущаю болезненную припухлость. От движений головой меня снова будто пронзают острые иглы.

Что со мной произошло?

Чувствую, как мама обнимает меня, пока я кряхчу и пытаюсь совладать со своим сознанием. Я тру глаза и поднимаю взгляд.

– О, благослови тебя Тенгри! – восклицает мама, со всей силой прижимает меня к себе и всё целует и целует в макушку.

Она обхватывает холодными ладонями мои щёки и заглядывает в лицо, чуть не плача. Я улыбаюсь, показывая, что со мной всё в порядке. Насколько это возможно, конечно. Поворачиваю голову. Айдар сидит слева от меня. Позади него, сурово скрестив руки на груди, стоит мой отец. Рядом с ним мой младший брат Толе. Слёзы наворачиваются на глаза при виде друга, и я тянусь к нему, чтобы обнять. Айдар понимает это и бросается ко мне.

– Ерлик, мы так испугались… – шепчет он, крепко прижимая меня к себе.

– Что случилось? – хрипло спрашиваю я.

– Тебя укусила гадюка, – чуть дрожащим голосом отвечает мама.

Я нехотя высвобождаюсь из объятий Айдара и удивлённо смотрю на неё.

– Гадюка? Откуда?

– Вероятно, заползла в карман или спряталась в складках тканей.

Вспоминаю то самое странное ощущение на спине и снова касаюсь места укуса. Ничего не понимаю. Гадюки так себя не ведут.

– Я старалась как можно быстрее извлечь яд из раны, – продолжает мама и аккуратно приподнимает мои волосы, осматривая шею, – но боль и отёк ещё остались. Будем молиться, чтобы они поскорее прошли.

А это что такое?

Я случайно бросаю взгляд на свою левую кисть. Не могу понять, что вижу, и дотрагиваюсь до неё второй рукой. Серовато-бурая. Чуть шероховатая и упругая, словно броня.

Чешуя. Это чешуя. Как у змеи.

Тру пальцами эти пятна. Затем ещё раз, сильнее. Не помогает. Задираю рукав. Такими же изъянами разного размера змеиная кожа покрывает моё предплечье.

– Что со мной? – Меня начинает колотить.

Осматриваю вторую руку – то же самое. Пытаюсь встать.

– Кызым, тебе нужно лежать!..

Мама пытается поймать мою руку, но я уворачиваюсь и встаю. Чуть покачиваясь, подхожу к сундуку, где лежит моё зеркало, и смотрюсь в него. На мгновение успокаиваюсь: лицо осталось прежним, только чуть округлилось из-за отёка. Кручу головой налево и направо, поднимая подбородок выше, и замечаю чешую в области укуса и ближе к затылку. Боюсь представить, что теперь стало с остальными частями моего тела.

– Что со мной? – повторяю я и оборачиваюсь к семье.

Мама только вздыхает и молчит. Айдар смотрит с сожалением.

– Мы не знаем, – низким голосом отвечает отец. – Твоя мать не знает. Послали за баксы из соседних аулов – никто не знает. Ждём сокола от Старшей.

– Пока не вернулся, – тихо кивает Толе.

Отбрасываю зеркало и падаю в объятия отца. Он с радостью принимает меня, расслабляет мышцы, из-за которых всегда кажется горой, и тихо покачивает.

– Я проклята, да? – бубню я, уткнувшись лицом в его грудь.

– Нет. Нет-нет, – решительно отвечает мама, подходит к нам и тоже обнимает. – Ни один из моих ритуалов этого не показывает. К тому же змея была белой. Это благой знак, только… Только надо разобраться.

Я внезапно вспоминаю, что упала без сознания прямо перед своим женихом.

– А где… где Ыбырай? – тихо спрашиваю я, отстраняясь от них.

Отец приглушённо рычит, сжимает кулаки. Мама отводит взгляд. Это не к добру. Толе мягко дотрагивается до моего плеча, и я поворачиваюсь к нему.

– Он уехал.

Слова звучат как удар под дых.

– То есть как? Без меня? – Я поджимаю губы в надежде унять дрожь.

– Он увидел змеиную кожу и… – Толе напряжённо выдыхает. – И сказал, что не вернётся.

В груди защемило.

Наверняка он сказал не так. Из его уст полились другие слова. Грубые и обидные. Какие я слышала отовсюду в свой адрес последние шесть лет. Никто. Чужая. Прокажённая. Покинутая. Забытая.

Теперь ещё и страшная.

– Простите меня, – обращаюсь я к родителям и падаю на колени.

Я понимаю, какой позор навис над нашим родом: у матери-баксы дочь без магических сил, а теперь я ещё и брошенная невеста. Мне не отмыться от этого. И я не знаю, как восстановить честь моей семьи.

Отец молчит. Молчит и мать.

– Да как вы можете?! – вспыхивает Айдар, подходит ко мне и поднимает с колен, поддерживая за руки. – Она не виновата!

– Мы не знаем, кто виноват, а кто нет, – отвечает отец, медленно приближаясь к нему, и от его голоса стынет кровь. – Может, не появись ты тогда у рощи с той проклятой шубой, Беркут прилетел бы к Инжу!

Айдар хмурится.

– Аса́н. – Мама касается руки папы, чтобы немного остудить его пыл.

– Что «Асан»? – Папа рывком оборачивается к ней. – Слухи уже разлетаются по степи. Как же наша дочь, Арда́к? Что теперь будет с ней? Что будет с нами?..

Отец задаёт вопросы, на которые ещё никто не нашёл ответа. В дверях появляется его подручный с соколом на предплечье.

– Послание от Старшей баксы, мырза́[29].

Папа, глубоко вздохнув, подходит к нему, отвязывает записку от лапки сокола, отчего тот нетерпеливо переминается. Когда кожаные шнурки отпускают свёрнутую в рулон бумагу, отец передаёт её маме.

– Хвала Тенгри, – вздыхает мама. – Сейчас посмотрим.

Она раскручивает записку и бегает глазами по рунам.

– Что она говорит, Ардак? – нетерпеливо спрашивает отец.

Мама хмурится. Взгляд её становится тяжёлым и задумчивым.

– Ана?

– Ерлик побери… Она ничего не знает.

Мама отшвыривает в сторону записку и начинает беспокойно ходить по юрте. Я высвобождаюсь из рук Айдара и обречённо падаю на постель, прячу лицо в подушку. Если даже Старшей духи не отвечают, что теперь будет?

– Кызым, мы со всем разберёмся, – уверяет мама. – Отправлю соколов в другие улусы ханства! Может, тамошним баксы что-то известно.

– Так ты позволишь новости разлететься ещё быстрее! – возражает отец, повысив голос.

– А что прикажешь делать, Асан? – громче говорит мама. – И дальше держать её взаперти? Изгнать?! Я хотя бы как-то пытаюсь помочь, ты же не делаешь ничего!

Они ссорятся. Из-за меня. Я не выдержу этого. Я не должна быть здесь.

Нахожу глазами шубу, вскакиваю и, накинув её на плечи, выбегаю наружу.

– Инжу! – пытается удержать меня Айдар, но я всё равно ускользаю.

Солнце уже зашло, но небо ещё отливает оттенками оранжевого и сиреневого. Я бегу к дереву с лентами, у которого молилась вчера ранним утром. Знаю, что мои молитвы не помогут. Духи меня оставили. Мне просто нужно побыть одной. Аулчане на пути отшатываются от меня. Они боятся меня.

Только добежав до места, позволяю себе отдышаться и заплакать. От обиды. От безнадёжности.

Почему я? Что я сделала не так?

Смотрю наверх, на ветви, на которых от ветра колышутся разноцветные лоскутки. Здесь никто не слышит мои молитвы. Но говорят, что чем ближе ты к Небу…

Я замираю от внезапного осознания. Если я останусь здесь, ничего не изменится. Всю жизнь чахнуть взаперти? Я не готова. В лучшем случае меня отравят или ко мне подошлют убийцу, чтобы народ успокоился. В худшем – сделают что-то с моими родными. Мне совершенно нельзя здесь оставаться.

Я слышала, что далеко на юго-востоке, в землях Волчьего ру, аулы кочуют не так, как мы, живущие на равнинах. С наступлением весны мы перемещаемся с юга на север, осенью – обратно. Жители аулов, что живут близко к горам, летом поднимаются наверх, туда, где трава изобилует таким разнообразием, что бока скота к осени лоснятся от сытости. Те жайла́у[30] находятся в самых высоких горах ханства. Не зря их называют Танирта́у[31]. А значит, они находятся ближе к Небу, ближе к Тенгри.

Мне нужно ехать туда.

И пусть никто не обещает, что мои молитвы будут услышаны, я ухватываюсь за эту мысль, как за единственную нить, которая, возможно, приведёт меня к ответам. Всё лучше, чем прозябать в родительской юрте в ожидании смерти. Даже если меня не убьют, я точно сойду с ума.

Вернувшись в дом, я молчу с как можно более отрешённым и холодным видом, отчего меня никто не донимает расспросами. Не знаю, какие словесные баталии здесь были в моё отсутствие, но Айдару позволили переночевать у нас. Правда, за ужином в юрте висит тишина: никто друг на друга не смотрит, все молча жуют.

Особого голода я не чувствую, но стараюсь набить живот: кто знает, когда в следующий раз мне удастся поесть так же плотно. Пока внутри горит свет, я подмечаю, где что лежит и что я могу взять с собой. Заранее перед сном и незаметно для всех готовлю одежду в путь: чистое платье, шерстяной шапан, пояс, шубу… Замечаю лук на стене: целюсь я неплохо, и, возможно, мне даже удастся подстрелить кого-нибудь.

От мыслей, что сейчас, когда все уснут, я уеду, холодеет душа. Скажу им, и близкие точно начнут отговаривать. Нет, так будет лучше для всех. Поэтому, притворяясь спящей и сжимая свой серебряный тумарша́[32] на шее, я жду, когда юрта наполнится спокойным сонным сопением. Улучив момент, хватаю стопку одежды, лук со стрелами, вяленое мясо с остатками хлеба, курт[33] и бурдюк для воды. Бросаю взгляд на правую сторону юрты, где на стене висят отцовская конская упряжь и кинжал. Своего у меня нет. Надеюсь, отец простит меня за то, что я его позаимствую.

Полнолуние мне на руку. Я тихо выхожу наружу, иду к Сабазу, чтобы и его снарядить в путь. Он удивляется при виде меня, фыркает, и это фырканье проносится эхом по всему табуну. Собаки, дремлющие рядом, навостряют уши. Я шёпотом молюсь всем богам, духам и аруахам, чтобы животные не подняли шум, который разбудит всех в ауле.

Когда я набираю в бурдюк воды из колодца, кто-то тихо окликает меня совсем рядом. Оборачиваюсь и вижу своего брата.

– Инжу, что ты делаешь?

Взлохмаченный и сонный, Толе подходит ближе. Я злюсь оттого, что меня поймали.

– Так нужно.

Отворачиваюсь и закрываю бурдюк.

– Куда ты? – беспокоится он.

Я иду к Сабазу, не останавливаясь.

– Скажи родителям, что я отправилась в улус Волков, к горам, – отвечаю, а у самой голос чуть дрожит. – Тамошние баксы, возможно, что-то знают о том, что со мной происходит.

– Но Инжу, – Толе догоняет меня и продолжает говорить тихо, за что я ему благодарна, – ты хочешь поехать совсем одна, это опасно.

Я молчу. Сабаз уже готов, он нетерпеливо взбивает копытом землю. Цепляю бурдюк к седлу.

– Я поеду с тобой, – вдруг говорит брат и собирается идти, но я останавливаю его.

– Нет, ты нужен здесь. Тебе не стоит в это ввязываться. Я должна сама найти ответы.

– Но я твой брат! Ты же знаешь, что я люблю тебя!

Обнимаю его и уверенно говорю:

– Знаю. Но останься, прошу. Позаботься о родителях.

Отстраняюсь, ставлю левую ногу в стремя, приподнимаюсь и перекидываю правую через седло.

– И не позволяй грязным слухам распространяться.

Толе сдаётся и отходит в сторону. Я толкаю пятками бока Сабаза, и он делает рывок вперёд.

Когда брат оказывается позади, я разрешаю себе расслабиться: мне самой сейчас до ужаса страшно от того, на что я решилась.

Ничего, я ведь знаю пути кочёвок нашего аула. И знаю, где сейчас стоянки соседей. Степь только кажется бескрайней, я не собьюсь с пути, ведь над головой у меня настоящая карта – звёзды. Я в последний раз гляжу на свой аул. Над ним в небе сверкает Железный кол[34].

Я скачу во всю прыть, но внезапно страх охватывает меня, торможу коня. Разворачиваю. Куда я собралась, одна, в ночь? Вернуться? Нет смысла! Снова тяну повод Сабаза, чтоб повернуть его морду на юго-восток. Мне больше нет места в родном ауле, никто не будет меня там ждать, кроме родителей! Я не могу так жить! Но что ждёт меня в пути? Я никогда не ездила вот так, одна. Снова кручу Сабаза, и он возмущённо ржёт.

– Я знаю, знаю!

Слёзы выступают на глазах. Страшно до ужаса. От неизвестности. От ненависти других. Как решиться?

Я должна взять себя в руки.

Утираю рукавом мокрые щёки. Нет. Я еду. Сабаз стрелой бросается вперёд. Не смотрю назад, нет-нет. И чем сильнее мы удаляемся, тем спокойнее мне становится.

Но вдруг – топот копыт, совсем рядом! Я вздрагиваю. Мимо проносится что-то большое и белое, что опережает Сабаза и перегораживает ему путь, отчего тот недовольно ржёт и встаёт на дыбы. Я пытаюсь его успокоить и не сразу узнаю всадника.

– Ерлик бы тебя побрал, Инжу!

– Айдар?

Я удивлённо хлопаю глазами, а потом меня осеняет: наверное, Толе разбудил Айдара и всё ему рассказал.

– Не пытайся меня остановить, – хмурюсь я и даю Сабазу команду обойти Акку.

Слышу, как Айдар вздыхает, а потом они нагоняют нас и равняются.

– Я и не пытаюсь.

Я в непонимании гляжу на него.

– Но могла бы мне хоть сказать: мы же друзья!

Приятное тепло в груди отзывается в ответ на его слова, но я стараюсь не подавать вида, отворачиваюсь.

– Теперь ты знаешь. Доволен? – как можно более равнодушно бросаю я, но он всё равно говорит:

– Я поеду с тобой.

Я резко торможу Сабаза, отчего тот в недовольстве взмахивает гривой. Смотрю на Айдара. Он смотрит на меня.

– Ты с ума сошёл? – спрашиваю я.

Айдар задумывается на мгновение, напряжённо сглатывает.

– Пока нет, – отвечает он и взгляда от меня не отводит.

– Ты баксы!

– И?

Сильно сжимаю повод. От меня ведь даже Духи отвернулись, зачем ему ехать со мной? Я никто. Шесть лет от него не было ни весточки, не нужно было ему приезжать и ставить под угрозу честь рода, снова связываясь со мной!

Акку фыркает. По глазам Айдара понимаю, что настроен он серьёзно, но продолжаю придумывать для него поводы оставить меня:

– Ты первый мужчина-баксы.

– И?

Сабаз беспокойно топчется на месте. Ветер ударяет в спину. От отчаяния бросаю:

– Ты единственный сын своих родителей!

Тут-то он и потупляет взгляд, бессознательно дотрагиваясь до серьги-дуги в левом ухе как в подтверждение моих слов: по поверьям, украшение защищает долгожданных и единственных продолжателей рода от внезапной смерти или сглаза.

– Я уже не тот мальчик, которого ты знала, Инжу, – наконец гордо поднимает голову он. – Меня… обучали. Я… тренировался.

– Узнаю старого Айдара-хвастуна, – хмыкаю я, снова вспоминая, что это он получил силу, а не я.

– Инжу, – вздыхает Айдар и подводит Акку чуть ближе. Сабаз немного утихомиривается. – Опасно бродить по степи в одиночку вне зависимости от того, мужчина ты или женщина.

Я шумно вздыхаю и закатываю глаза. Но Айдар прав.

– Я просто провожу тебя до места и обратно, сойдёт? – подмигивает он.

Я молчу.

– О Тенгри… Что за девчонка?.. Мы не общались шесть лет, Инжу! Неужели ты не хочешь провести в компании друга месяц-другой?

Друг. Я так давно не слышала этого слова… Может, Айдар – единственный друг, что у меня остался? И приехал ко мне, несмотря на то что мы не общались так долго. Всё это время мне больше всего на свете хотелось дружбы. И сейчас хочется.

– Ладно, – киваю и снова пытаюсь выглядеть безразлично, а у самой сердце колотится.

Толкаю пятками Сабаза, он шагает вперёд. Айдар догоняет.

– Я ожидал большего восторга.

– Я должна кинуться в твои объятия? – пытаюсь уколоть его я, но он неожиданно отвечает:

– Я был бы не против.

Заливаюсь краской, поджимаю губы, хватаюсь за камшу. Айдар замечает это и ударяет пятками в бока Акку, чтобы та отскочила вперёд. Камша попадает по крупу кобылы, отчего она недовольно взвизгивает.

– Мазила, – смеётся Айдар.

– Ну я сейчас тебе покажу! – закипаю я и устремляюсь вслед за ним, пока внутри всё трепещет от радости.

Глава 4. Две звезды

Я просыпаюсь от крика жаворонка и по привычке ожидаю следом голос мамы – она ведь будит меня каждое утро. Но птичья трель раздаётся вновь. Я потягиваюсь, разводя руки, а вокруг меня вместо мягкой постели чуть влажная от росы трава. В нос ударяет запах сырой земли. Сердце тоскливо сжимается от осознания, что я не дома, и я проверяю, на месте ли мой тумарша. На месте.

Сабаз и Акку перефыркиваются между собой. Я поднимаюсь на локтях, и шуба, которой я укрывалась, соскальзывает к животу. Шея болит. На сумке спать – это тебе не в юрте на подушках. Но я вдруг понимаю, что впервые провела ночь без снов с участием странных существ и кобыза.

Тру глаза и тут же смотрю на руку: вдруг исчезла змеиная кожа? Но нет. Радует только одно – она не расползлась ещё дальше. После короткого сна тревожность немного ушла. И всё же я рада, что отправилась в путь не одна.

Айдар переворачивается на спину, но глаза остаются закрытыми. Он так изменился с того злополучного дня. Ушли детские щёки, лицо стало более угловатым, да и ростом он вытянулся. Красавец…

Я смущаюсь от собственных мыслей. Раньше мне казалось, что я в него влюблена. Как и многие девочки в округе. А он говорил, что хочет жениться лишь на мне. Мы, конечно, были детьми, но изменились ли его чувства ко мне? А мои?

Айдар вдруг открывает глаза, словно почувствовав моё внимание, я же перевожу взгляд наверх, разглядывая ветки.

– Давно не спишь?

Он зевает.

– Только что проснулась. Доброе утро, – говорю ему я и нехотя вылезаю из-под тёплой шубы.

Я роюсь в сумке, чтобы достать немного вяленого мяса и воды. Боюсь, что за нами всё-таки отправили кого-то из аула, поэтому нужно позавтракать быстрее и выдвигаться. Айдар тоже поднимается, прислоняется спиной к стволу, откупоривает бурдюк и делает несколько глотков. Пять деревьев, выросших кру́гом, послужили нам местом ночёвки. На ветках уже появились первые листочки. Но они слишком малы, чтобы укрыть нас в случае дождя. Дождь! Я ничего с собой не взяла, чтобы защититься от него в пути! Хвала Тенгри, что пока обошлось без него. Будь я Лебедицей-баксы, соорудила бы нам щит.

А ведь Айдар тоже мог бы.

Меня бьёт внезапное осознание, что мой друг – баксы. Они ничем не отличаются от обычных людей, разве что узнать их можно по ритуальному наряду, надеваемому во время обрядов. Вот и Айдар выглядит обычным. Он из богатой семьи би́я[35]. Осанка всегда прямая и горделивая, речь слаженная, одежда жёлтых и светло-коричневых тонов, свойственных всем представителям Беркутов, только из дорогих тканей. Айдар, держа в зубах кусок лепёшки, повязывает на голову ткань, потом надевает расшитый растительным орнаментом шапан.

– Ты чего всё смотришь? – спрашивает он, жуя и снова замечая, как я пялюсь.

Я тут же делаю вид, что тоже собираюсь, и интересуюсь:

– Ты правда можешь использовать магию?

Айдар глядит на меня и, быстро дожевав, глотает и только потом отвечает:

– А что?

– Просто это… – задумываюсь я, – это так странно. Для чего Ульге́нь[36] послал дар мужчине?..

– А для чего Ульгень наградил тебя змеиной кожей?

Неловко прячу кисти поглубже в рукавах.

Ну спасибо, Айдар. Я только забыла об этом.

– Прости, – Айдар виновато чешет затылок.

Зачем он это сказал? Ему неприятно это видеть? Неприятно дотрагиваться до меня?