Дарья Жульева Шёпот шипов

Глава 4. Кровь от крови

Себастьян нашёл её в библиотеке на закате третьей ночи.

Лилит сидела в кресле, поджав ноги, укрывшись пледом — хотя вампиры не мёрзнут, но она любила этот жест с детства, и он давно перестал удивлять старую няню. Тени кружили вокруг неё бесконечным роем, метались по стенам, замирали на мгновение и снова начинали свой безумный танец. Они чувствовали её состояние раньше, чем она сама успевала его осознать.

— Вы не спали трое суток, госпожа, — сказал Себастьян, ставя на столик поднос с подогретой кровью и свежими круассанами (она, единственная из всех вампиров, иногда хотела человеческой еды — ещё одна странность в длинном списке её странностей). — Это начинает сказываться. У вас глаза как у совы, которую разбудили среди дня.

— Я нашла кое-что.

Голос Лилит звучал странно — глухо, будто издалека, будто она говорила из глубокого колодца. Она подняла глаза, и Себастьян замер.

Впервые за семьдесят лет он увидел в этих гранатовых глазах не насмешку, не холодную отстранённость, не вечную усталость от жизни, которая только началась.

Страх.

Настоящий, ледяной, вымораживающий душу до самого дна страх.

— Что случилось? — Он шагнул ближе, забыв о приличиях, забыв о дистанции, которую соблюдал семь десятилетий. — Госпожа, что вы нашли?

Лилит протянула ему книгу, открытую на нужной странице. Дрожащие пальцы — она дрожала, впервые на его памяти; даже в детстве, когда падала и разбивала колени, она не дрожала — указали на абзац, написанный старомодным, витиеватым почерком с длинными хвостами у букв.

Почерк её отца.

Себастьян читал, и с каждой строкой лицо его становилось всё белее. Белее, чем у вампира может быть. Белее, чем волосы Лилит. Белее, чем снег на вершинах гор, которые он видел тысячу лет назад и думал, что забыл.

«Эксперимент 47. Образец: эмбрион женского пола, возраст три месяца. Введение сыворотки на основе крови, извлечённой из руин Храма Трёх Лун в Забытых Лесах. Состав: кровь древней вампирской линии, эссенция теней, три капли демонической сущности, добытой в Разломах. Реакция непредсказуема. Наблюдается слияние материнской крови с...»

«Эксперимент 48. Эмбрион жизнеспособен. Магический фон превышает допустимые показатели в семь раз. Тени реагируют на присутствие даже через стенки матки. Предполагаю, что при рождении...»

«Эксперимент 52. Роды прошли успешно. Ребёнок жив. Волосы белые, как снег в день первой луны. Глаза цвета граната, раздавленного в крови. Тени обступили её в первые же минуты, как псы, нашедшие хозяина. Назвал Лилит. Это имя будет жить в веках, даже если меня не станет».

Себастьян захлопнул книгу. Руки его тряслись — мелко, противно, как у дряхлого старика, каким он не был уже тысячу лет.

— Этого не может быть, — прошептал он.

— Может. — Лилит встала, и плед упал с её плеч на пол. Она стояла перед ним в простой тёмной рубашке, босая, с волосами, растрёпанными по плечам, и была в этот момент прекраснее и старше всего, что он видел в своей долгой жизни. — Я не мутация, Себастьян. Я не шутка природы. Я не случайность, которую можно объяснить ошибкой в крови. Я — эксперимент. Мой отец создал меня. Своими руками. Своей волей. Влил в меня какую-то древнюю дрянь из руин, смешал с кровью богов или демонов и получил... это.

Она развела руками, указывая на себя. На свои белые волосы. На свои гранатовые глаза. На тени, которые жались к её ногам, словно пытаясь утешить, защитить, обнять.

— Ты знал, — сказала она тихо. — Ты всегда знал.

— Госпожа...

— Не смей врать мне, Себастьян. Не сейчас. Не после всего.

Себастьян молчал долгую минуту. Так долгую, что тени начали беспокоиться, потянулись к нему, зашелестели, зашептали — предупреждали, что если он сейчас скажет неправду, они разорвут его на месте, не дожидаясь приказа.

Потом медленно, словно каждое движение причиняло ему физическую боль, опустился на колени.

— Я знал, — сказал он. Голос звучал хрипло, как у того, кто долго молчал и вдруг заговорил. — Ваш батюшка рассказал мне в ночь перед... перед тем, как его забрали. Мы сидели здесь, в этой самой библиотеке, пили кровь — последний раз в его жизни — и он говорил о вас. Только о вас.

— Что он говорил?

— Он просил беречь вас. Сказал, что вы — самое важное, что он сделал в этой жизни. Что вы измените мир. Не потому, что он вас создал, а потому что вы сами этого захотите. Потому что у вас есть душа, госпожа. Настоящая, живая, человеческая душа — вопреки всему, что он в вас влил.

— Изменю мир. — Лилит усмехнулась. Усмешка вышла горькой, как полынь, как кровь старого вампира, которую пьют только в минуты полного отчаяния. — Меня создали как оружие. Как инструмент. Как вещь. Как красивую игрушку для тех, кто захочет мной владеть.

— Нет. — Себастьян поднял голову, и в его глазах стояли слёзы — впервые за столетия. Он плакал, старый, сухой, циничный Себастьян, и это было страшнее любого пророчества. — Он любил вас, госпожа. Безумно. До дрожи. До потери рассудка. Он нарушил все законы, пошёл против всех богов, продал душу всем демонам, какие только есть в Бездне, чтобы вы жили. Чтобы вы были сильной. Чтобы никто не посмел вас тронуть. Чтобы вы сами могли выбрать свою судьбу.

— И поэтому его убили?

— Да.

Тишина повисла в комнате тяжёлая, как могильная плита. Тени замерли. Даже они боялись того, что сейчас родится в душе Лилит.

— Кто? — спросила она.

— Госпожа...

— Кто его убил, Себастьян? Имена. Я хочу имена. Каждое. Я хочу знать, на кого смотреть, когда буду идти по этому городу. Я хочу знать, чьи лица видеть в своих кошмарах.

— Их много. — Себастьян поднялся с колен, подошёл к ней. — Совет Старейшин. Маги, которые боялись, что он нарушил хрупкий баланс сил. Эльфы, которые считали его эксперименты святотатством против природы. Инквизиция, которая уже тогда набирала силу и искала повод для большой войны.

— Имена, — повторила она ледяным голосом.

— Матрона Дома Ноктюрн. — Он произносил имена медленно, будто вытаскивал их из себя с кровью. — Ваш нынешний поклонник Томас — её внук. Она была главной. Она собирала голоса. Она убеждала колеблющихся.

— Дальше.

— Герцог Мортимер. До сих пор заседает в Совете, старый, больной, но всё ещё влиятельный. Он дал последний голос.

— Дальше.

— Архонт Гильдии Магов. Тот, кто сейчас правит в Аэтлосе. Именно он подписал приговор. Своей рукой. Своей печатью.

Лилит молчала. Тени начали медленно подниматься от пола.

— Семьдесят лет, — сказала она. — Семьдесят лет они ходят по земле, дышат, едят, спят, смеются, правят. А мой отец гниёт в земле.

— Госпожа...

— Не бойся, Себастьян. — Она обернулась, и на её губах играла улыбка. — Я не брошусь на них с голыми руками. Я подожду. Я подготовлюсь. Я ударю тогда, когда они меньше всего будут этого ждать.

Она подошла к нему и коснулась его щеки.

— Спасибо, что сказал правду.

— Я всегда буду говорить вам правду, госпожа. Даже если она убьёт меня.

— Она не убьёт. — Лилит улыбнулась уже теплее. — Ты мне нужен живым. Ты единственный, кто у меня остался.

Себастьян молчал. Потом сказал тихо:

— Ваш отец спас мне жизнь. Семьдесят лет назад, когда я работал в порту. На меня напали контрабандисты, хотели убить. Он проходил мимо. Убил их всех. Одного взглядом. А потом сказал: «Ты теперь мой». И я стал его. А после его смерти — ваш.

— Ты никогда не рассказывал, — сказала Лилит.

— Не было повода, — ответил Себастьян. — И не было нужды. Я служу вам не потому, что должен. Я служу вам, потому что хочу. Потому что вы — его дочь. Потому что вы — лучшее, что он создал.

Лилит смотрела на него долго.

— Спасибо, — сказала она.

— Не за что, госпожа.

Она отпустила его и отошла к окну.

— Иди, Себастьян. Мне нужно побыть одной.

Он поклонился и вышел.

Она не плакала.

Лилит вообще не умела плакать — с детства, сколько себя помнит. Даже когда хоронила отца, даже когда стояла у края могилы и смотрела, как гроб опускают в землю, в её глазах не было ни слезинки. Только сухость и пустота.

Но в ту ночь она сидела в темноте, сжавшись в кокон в своём любимом кресле, и тени обнимали её так крепко, так нежно, что, наверное, именно это спасло её от безумия. Они забрали часть боли, часть гнева, часть той ледяной ярости, которая могла бы выжечь её изнутри.

— Папа, — прошептала она в пустоту. — Что ты со мной сделал? Зачем?

Тени не ответили. Они только крепче прижались к ней, баюкая, укачивая, утешая.

А потом пришёл Каин.

Она почувствовала его раньше, чем увидела — тени встрепенулись, зашевелились, но не зарычали, как на чужака, а скорее... признали. Приняли. Как принимают того, кто уже однажды был допущен в святая святых.

Он возник прямо из темноты в углу комнаты — высокий, молчаливый, с окровавленной рукой, прижатой к груди. Его разноцветные глаза — один янтарный, другой гранатовый — блестели в темноте, как у зверя, загнанного в угол, но не сломленного.

— Как ты вошёл? — спросила Лилит, не меняя позы.

— Через тени. — Он кивнул на её ноги, где тьма всё ещё пульсировала в такт её сердцу. — Они меня пустили.

— Интересно. Обычно они никого не подпускают.

— Я необычный.

Он шагнул в круг света от камина, и Лилит увидела рану. Глубокая, рваная, с неровными краями — кто-то буквально вырвал кусок плоти. Края почернели, от них тянуло гнилью и чем-то кислым — демонический яд, который не даёт заживать даже его бешеной регенерации.

— Инквизиторы, — сказал он коротко. — Засада у восточных ворот. Несколько моих погибли. Я отбился, но...

— Ты шёл ко мне?

— Больше не к кому.

Она поднялась. Подошла. Осмотрела рану, не касаясь — тени уже делали это за неё, прощупывали, оценивали, искали способ.

— Садись.

Он послушно опустился на пол, прислонившись спиной к креслу, в котором она только что сидела. Лилит села рядом — близко, слишком близко для чужих, но они уже не были чужими после той ночи.

— Будет больно, — предупредила она.

— Я знаю.

Тени отозвались мгновенно — заструились по её пальцам, вползли в открытую плоть, зашевелились там, как живые, как тысячи маленьких щупалец, проникающих в каждую клетку, вымывающих чёрную дрянь, заживляющих разорванные ткани.

Каин зарычал — глухо, сдавленно, стискивая зубы до хруста. По лицу градом катился пот, жилы на шее вздулись, кулаки сжались так, что ногти впились в ладони до крови, но он не издал ни звука.

Ни одного.

— Терпи, — прошептала Лилит, сосредоточенно работая тенями. — Яд глубоко. Он уже начал пожирать тебя изнутри.

Чёрная дрянь выползла из раны тонкими струйками, впитывалась в тени, исчезала в них с тихим шипением. Ткани срастались прямо на глазах — медленно, мучительно медленно, но всё же.

Прошло десять минут. Двадцать. Полчаса.

Когда рана наконец закрылась, оставив лишь розовый шрам, Лилит откинулась назад, тяжело дыша. Магия высосала из неё столько сил, сколько не забирала никогда. Голова кружилась, перед глазами плыли разноцветные пятна, руки дрожали.

— Ты как? — спросил Каин, глядя на неё.

— Жить буду.

— Спасибо.

— Не за что.

Он смотрел на неё. Долго. Пристально. Так, как не смотрел никто и никогда — без желания обладать, без расчёта, без политических игр и светских условностей. Просто смотрел, видел, принимал. Такую, какая есть.

— Ты плакала, — сказал он.

— Нет.

— Плакала. Я чувствую. Соль в воздухе. Тени мокрые. У тебя глаза красные.

Лилит отвернулась.

— Это не твоё дело.

— Моё. — Он протянул руку и коснулся её лица — неуклюже, словно впервые в жизни совершал такое движение. Огрубевшие пальцы, в мозолях и шрамах, гладили её щёку с такой бережностью, с какой не гладил никто. — Ты помогла мне. Я хочу помочь тебе.

— Нечем.

— Есть чем.

От этого неожиданного контраста — грубые руки, убивающие каждый день, и это невероятно нежное прикосновение — у Лилит внутри что-то оборвалось.

— Не смей, — прошептала она. — Не смей быть добрым. Я этого не вынесу.

— Почему?

— Потому что... — голос дрогнул. — Потому что тогда придётся признать, что я живая. А я не хочу быть живой. Это слишком больно.

Он молчал. Потом сделал то, чего она совсем не ожидала.

Он взял её лицо в ладони и поцеловал.

Не жадно. Не страстно. Осторожно. Так целуют то, что дороже жизни. Так целуют в первый и последний раз.

— Ты живая, — сказал он, отрываясь на миллиметр. — Самая живая из всех, кого я встречал. И я буду беречь эту жизнь. Даже если ты сама хочешь её разбить.

— Каин...

— Тсс.

Он поцеловал её снова. И на этот раз в поцелуе появилось что-то другое. Голод. Долгий, вымороженный голод существа, которое никогда не позволяло себе хотеть.

Его руки скользнули по её спине, прижимая к себе. Она чувствовала его жар — демоническая кровь делала его горячее любого вампира, почти как живого человека. Это было непривычно. Странно. До одури приятно.

— Можно? — спросил он хрипло.

— Можно.

Он подхватил её на руки — легко, будто она ничего не весила — и опустил на ковёр перед камином. Языки пламени плясали на стенах, тени метались по углам, а между ними, на тёплой медвежьей шкуре, начиналось что-то, чего Лилит никогда раньше не испытывала.

Она вдруг напряглась. Всё тело стало каменным.

— Ты чего? — спросил он, заметив.

— Я... — Она отвела глаза. — Я не знаю, что делать.

Он замер.

— Совсем?

— Совсем.

Семьдесят лет одиночества. Семьдесят лет быть белой вороной, изгоем, той, кого обходят стороной. Никто никогда не смотрел на неё с желанием — только с любопытством или презрением. Никто никогда не прикасался к ней так.

Каин смотрел на неё долго. Очень долго. А потом улыбнулся — той редкой, тёплой улыбкой, которая появлялась у него только для неё.

— Хорошо, — сказал он. — Тогда я буду первым.

— Ты не против?

— Против? — Он провёл пальцем по её щеке. — Лилит, ты — единственная, кто принял меня таким, какой я есть. Ты лечила меня, не брезгуя. Ты позволила мне войти в твои тени. Быть твоим первым — это честь. Самая большая в моей жизни.

У неё перехватило дыхание.

— Каин...

— Тсс. — Он поцеловал её в лоб. — Доверься мне. Я буду осторожен.

Он раздевал её медленно. Очень медленно. Словно боялся спугнуть. Словно она была не вампиром с семидесятилетним стажем, а юной девственницей — что, по сути, так и было.

Каждый сантиметр открывающейся кожи он целовал. Шея. Ключицы. Плечи. Грудь. Живот. Бёдра.

— Что ты делаешь? — выдохнула Лилит.

— Запоминаю, — ответил он, не поднимая головы. — И готовлю тебя. Чтобы не было больно.

— Больно?

— Первый раз всегда немного больно. Но я постараюсь, чтобы было только хорошо.

Она чувствовала, как внутри разгорается жар. Медленный, тягучий, совершенно новый. Его губы, его язык, его пальцы — они касались её так, будто она была драгоценностью, будто он боялся разбить.

Когда она уже задыхалась и выгибалась ему навстречу, он поднял голову.

— Готова?

— Да. — Голос дрожал. — Кажется.

— Если будет больно — скажи. Я остановлюсь.

— Не смей.

Он усмехнулся и вошёл.

Медленно. Осторожно. Смотря ей в глаза.

Лилит вскрикнула — не столько от боли, сколько от неожиданности, от полноты ощущения, от того, что она наконец чувствовала себя живой.

— Больно? — спросил он, замирая.

— Немного. — Она выдохнула. — Но... хорошо. Продолжай.

Он задвигался. Сначала медленно, давая ей привыкнуть. Потом быстрее, чувствуя, как её тело отвечает ему.

Она обхватила его ногами, прижимая ближе. Впилась ногтями в спину. Зарычала в ответ на его рык.

Тени вокруг них взбесились. Они метались по комнате, заслоняли свет от камина, создавали свой собственный мир — мир, где были только они двое. Где не было правды об отце, не было Инквизиции, не было одиночества. Была только эта ночь. Только этот мужчина. Только это первое, невозможное, выжигающее дотла счастье.

Она кончила первой — с криком, от которого, кажется, задрожали стены. Её выгнуло дугой, тени взметнулись к потолку, и на секунду в комнате стало абсолютно темно.

Каин зарычал и кончил следом, уткнувшись лицом в её плечо и вздрагивая всем телом.

Долго потом они лежали неподвижно. Тяжело дыша. Мокрые от пота и друг друга. Каин не отпускал её, прижимал к себе так, будто боялся, что она исчезнет.

— Ты как? — спросил он наконец.

— Жива, — выдохнула Лилит. — Кажется.

— Это хорошо.

— Каин...

— М?

— Спасибо. Что был первым.

Он повернул голову и посмотрел на неё. В его разноцветных глазах стояли слёзы — впервые в жизни.

— Спасибо, что позволила им быть.

Он погладил её по волосам — всё тем же неуклюжим, но бесконечно нежным движением.

— Знаешь, — сказала она тихо, — я думала, что после всего, что узнала сегодня, умру от боли. А вместо этого...

— Вместо этого?

— Вместо этого я чувствую, что жива. По-настоящему. Впервые за семьдесят лет.

Он повернул голову и посмотрел на неё. В его разноцветных глазах плясали отражения огня.

— Ты и есть жизнь, Лилит. Самая настоящая, самая безумная, самая прекрасная.

— Откуда ты знаешь такие слова?

— Не знаю. — Он усмехнулся. — Сами приходят. Когда рядом с тобой.

Она приподнялась на локте и посмотрела на него сверху вниз. На его шрамы. На его грубые черты. На его глаза — один светился золотом, другой горел тёмным гранатом.

— Ты страшный, — сказала она.

— Знаю.

— Ты грубый.

— Знаю.