Дарья Плещеева Мужик на выданье

Глава шестая

Добродетельные пиджаки

Расходы мы поделили пропорционально – три четверти легло на Анжелу, четверть – на меня. В конце концов, можно было и по письму этой дуры догадаться – если она в такие годы все еще не замужем, но платонически стремится к подлинному и качественному родству душ, то ее девственность и нравственность вне сомнений.

То, что мы оплатили перебитую посуду, было еще как бы полбеды. Анжела в надежде, что удастся расколоть на эту трату солидных людей, пустилась строить им глазки. И нам пришлось смываться через кухню, да еще чесать через какие-то проходные дворы на каблуках.

Настоящая беда стряслась, когда мы стали искать в своих шкафах одежду, которая не свидетельствовала бы о лесбиянстве, а, напротив, выражала строгую мораль, достойную пятидесятых годов прошлого века.

У меня из таких добродетельных шмоток были только свитера с высоким горлышком, которые обычно носят с джинсами. Костюмов – этих омерзительных псевдоанглийских костюмов с непременной «изысканной» блузкой – я не признаю. Женщина в пиджаке для меня – уже не женщина. Когда-нибудь я напишу диссертацию о влиянии пиджачно-делового стиля на зарождение и становление женской фригидности.

У Анжелы не было и свитеров.

С годами она все больше любила вещи приталенные, обтягивающие, сексуально-выразительные. Ей очень хотелось нравиться мужчинам – и что в этом плохого? Мне вот тоже хочется им нравиться, только мои охотничьи угодья – в других пампасах, и мое вооружение полностью им соответствует.

И мы пошли в ближайший «Second hand».

Я иногда не против покопаться в старье, бывает, извлекаешь что-то неожиданное. Мой замшевый жилет с дырочками – как раз такого сомнительного происхождения, но, чтобы его откопать, я переворошила два пуда «удачного завоза».

Если кто не знает – хозяева этих лавочек покупают в прямом смысле слова «кота в мешке». Они берут эти самые гигантские мешки на вес, понятия не имея, что там внутри, – вечерние платья или рабочие спецовки. И только название страны, откуда прибыл груз, еще что-то им говорит. Очень котируется Англия – там выбрасывают на помойку вещи малоношенные и почтенные. Совершенно не котируется, даже вызывает приступы бешенства Америка – оказалось, американские хозяйки более бережливы, чем о них принято думать. Они способны по двадцать лет хранить в шкафу старое платье, обильно потчуя его нафталином, прежде чем решатся с ним расстаться. И продать такое платье можно разве что за символические пять рублей.

Я предварительно позвонила в любимый «Second hand» и убедилась, что там траур – опять американский завоз. Но на сей раз меня это вполне устраивало!

Там мы раскопали два огромных старомодных пиджака – и поклялись, что после завершения операции отдадим их уборщицам на вокзале – мыть там полы. По мне, они на лучшее и не годились. От прямой юбки я наотрез отказалась, а вот Анжеле мы там подобрали одно клетчатое страшилище. Купили мы и две кружевные блузки из омерзительной синтетики. Весь этот безумный прикид обошелся примерно во столько же, во сколько одно посещение финской бани – а баньку мы нашли недорогую.

Гораздо больше стоили моющие средства, чтобы по крайней мере избавить наши приобретения от гнусного запаха. А потом мы их еще выветривали на моем балконе.

Когда, приведя этот кошмар в какой-то порядок, мы у Анжелы дома примерили свои обновы в комплекте, даже Вадик обратил внимание. Он приподнялся на локте и сообщил, что вчера смотрел американский фильм начала восьмидесятых – так там именно такие пиджаки носили какие-то смешные тетки, которым торт на голову надевали.

Вадик смотрит все подряд – лишь бы на экране фигурки шевелились. А потом пытается пересказывать своими словами. Мы, наоборот, не тратим времени на бездарные кинокомедии, потому что действительность смешнее и интереснее. Можно было пропустить бестактное замечание мимо уха – обычно Анжела так и делала. Если выслушивать все, что Вадик сообщает про телевизор, спятить можно.

Однако она уже пятый день искала предлог для развода. Это не могло быть материальное благосостояние – иначе даже такой растяпа, как Вадик, вспомнил бы, на чьи деньги куплена квартира. И то, что он уже который месяц гордо валялся в статусе безработного перед телевизором, воспринималось им самим как должное. Сперва он обеспечил жене комфорт, а теперь – ее очередь.

Я не преувеличиваю – Вадик действительно был убежден, что квартира – его рук дело.

Равным образом Анжела не могла так, сходу, сообщить про Наполеона. Вадик сразу бы понял, что раз дело дошло до брака, то у него, Вадика, на лбу давно выросли развесистые рога. Это пока тоже было ни к чему.

Оставалось несходство характеров.

Вот он, бедняга, и подставился.

Жуткие пиджаки с блузками окупились вдвойне!

В пылу скандала Анжела потребовала, чтобы Вадик встал с дивана и достал со шкафа чемодан – она так больше не может, она сию минуту уезжает к своей маме! С тем же успехом Анжела могла попросить крест с церковного купола. Встать с дивана – еще куда ни шло, но воздвигнуться на табуретке он органически не мог. Да еще в состоянии полной очумелости.

Он привык к тому, что на все его замечания отвечают «Ага…» и время от времени беззлобно посылают известно куда. Точно такие же комментарии Анжела слышала от него неоднократно – впрочем, слышала ли? В квартире раздавались звуки, на которые нужно было отвечать столь же бессмысленным звуком, – не более того.

И он решительно не понимал, в чем его смертельная вина.

Где-то в середине скандала я вспомнила про деликатность и удалилась. Зачем мне слушать эти вопли в натуральном количестве децибелов, если ту же самую информацию я могу получить в приглушенном виде сквозь кухонную стенку?

Глава седьмая

Вор у вора дубинку украл

Следующую невесту мы выбрали за художественный стиль ее письма.

Чувствовалось, что женщина знает жизнь во всех ее проявлениях и не станет посреди кафе спасаться бегством от лесбиянок. Кроме того, явственно просвечивало и чувство юмора.

Мы призвали ее в старый парк к статуе Неизвестного Революционера.

Это было мистическое место. Сто, а может, все полтораста лет назад тут воздвигли весьма почтенный гранитный постамент – надо полагать, из такого же радиоактивного гранита, которым облицованы почитай что все набережные в Питере. На постамент водрузили какого-то государственного мужа, отлитого из бронзы. Сколько-то времени он простоял, а потом стряслась революция, и бронзовый муж сгинул. Некоторое время постамент пустовал, в одну прекрасную ночь там был установлен чугунный Сталин, а потом, опять же ночью, Сталин исчез. Несколько лет спустя место занял Неизвестный Революционер. То есть кому-то он наверняка был известен, даже имел имя, которое все желающие могли прочитать на бронзовой табличке, но это имя горожанам решительно ни о чем не говорило. Очевидно, всех видных революционеров расхватали более активные города, а нам достался какой-то третьестепенный. Настала и для него роковая ночь – это когда демократы вывезли из города несколько статуй Ильича и его сподвижников. Статуи обнаружились позднее на даче у предводителя коммуняк, упрятанные в сарай, но и оттуда исчезли – ходили слухи, что проданы на переплавку. Бронзовую табличку с постамента свинтили как-то ночью много лет назад, во время бума цветных металлов, а без таблички никто уже не знал, что это был за железобетонный дедушка. Так что постамент ждал нового постояльца.

И вот мы, невзирая на внезапное потепление погоды, влезли в эти проклятые пиджаки – ибо не знали, честно не знали, что должна носить высоконравственная женщина в теплый, почти летний вечер. После прокола с открытыми плечами и декольте мы уже стали сомневаться в моральной чистоте рук, открытых выше локтя.

Анжела, склонная к преувеличениям, даже злоумышляла насчет белого воротничка, застегнутого у подбородка брошкой, и хлопчатобумажных коричневых чулок в широкий рубчик, какие видела на старой нищенке, промышляющей у входа в ее офис, но такого добра даже в американском «Second hand» не водилось.

Невесту мы увидели слишком поздно – и уже не могли спастись бегством.

Она была в огромном взъерошенном парике и черных очках. Такие очки и я раз в жизни надевала – попользовавшись непонятно откуда взявшейся тушью для ресниц, схлопотала конъюнктивит. Они были большие и круглые, совершенно непроницаемые для постороннего взора. Снизу чуть ли не до рта невесты были выложены складки шарфа, так что торчал исключительно ее нос. А длинный летний плащ был примерно того же происхождения, что и наш кошмарный прикид.

– Вадик – скотина, но за лысую бабу я его не отдам, – мрачно прошептала Анжела.

Эта загадочная невеста устремилась к нам с таким азартом, как будто мы ей сто баксов издали показали.

– Добрый вечер, как приятно познакомиться, как замечательно, что вы пришли! – наперебой загомонили мы. И стали излагать легенду о застенчивом брате, которого мы, сжалившись, хотим отдать в хорошие руки.

Собственно, мне следовало насторожиться сразу же, когда эта особа стала оставлять без ответа мои реплики, а беседовать исключительно с Анжелой.

Она меня игнорировала – но за что?

Я стараюсь никому не причинять зла. Другой вопрос, что из этого получается. Но не ей судить, этой заразе в лиловом парике! Среди моих знакомых нет женщины, которая унизилась бы до такого парика! Женщины по имени Маргарита среди них тоже нет – хотя человек, напяливший парик и темные очки, может напялить и псевдоним.

Оставалось только слушать.

И как же они с Анжелой пели! Как они друг дружку оплетали!

Маргарита, оказывается, всю жизнь мечтала о том, чтобы взять на содержание домашнего, уютного, незлобивого, приятно округлого профессионального телезрителя и лечь ковриком под его разношенные тапочки!

А сама она, видите ли, увлекается такими домашними прелестями, как вязание, икебана и флористика. И если ее не остановить, способна толковать про флористику часами.

Тут я насторожилась.

Я знаю женщину, которая как-то увлеклась всеми этими глупостями. И действительно – составляла композиции из живых и сушеных цветочков цельных три месяца, а также снабдила всех подруг дурацкими вязаными воротничками. Потом у нее с ноги сняли гипс – и она вернулась к любимому дельтаплану, которому простила неудачный и роковой взбрык на приземлении, а также, наверстывая упущенное, купила крутой и навороченный байк, чтобы гонять ночью по шоссе наперегонки с кожаными мальчиками, которые в ней души не чаяли и, кажется, составляли ее гарем.

Я допускаю, что можно устать от дельтапланов и мотоциклов, но не до такой же степени!

Вмешавшись в милое лепетанье, я сказала, что неплохо бы продолжить беседу в кафе, а то и пойти в гости к одной из нас.

Мне нужно было заставить ее снять плащ!

Не очки, нет, и даже не парик!

Подозрение, закравшееся в мою душу, требовало заглянуть ей под плащ, но не посреди парка же это делать. Хватит – нас уже на днях приняли за лесбиянок, и хорошо, что обошлось без мордобоя.

Анжела задумалась, припоминая самую дешевую кафешку в окрестностях. И это была проблема – мы, во-первых, нечасто здесь бываем, а во-вторых – не ходим туда, где можно отравиться или подцепить влюбленного алкоголика, от которого приходится спасаться в такси. Она даже стала бормотать какие-то несуществующие цены – явно чтобы показать Маргарите, какие у нас в семье все экономные.

Но в дешевых кафешках не снимают плащей…

В конце концов я их затащила туда, где положено раздеваться. И она сделала то, чего я и ожидала, – попросилась в туалет.

– Ну? – спросила меня Анжела. – Кажется, это то, что нам нужно! Она будет сидеть в кресле и вязать! А в перерывах – стряпать завтрак, обед и ужин!

– А вот сейчас увидим!

– Ты куда? – изумилась она. – Там же занято!

Поскольку времени на объяснения не было, я просто подхватила ее под локоть и поволокла к двери с треугольником, который приделан основанием вниз и заменил повсеместно скабрезную букву «Ж».

Вломились мы вовремя.

Наша Маргарита стояла, отмотав шарф, распахнув плащ, и отцепляла от пояса диктофон. Проводок от него тянулся к мини-микрофону, спрятанному в складках шарфа.

Я для экономии времени выразительно устремила палец к диктофону.

– Растудыть! – завопила Анжела. И так далее.

Я же попыталась посягнуть на парик.

– Не трожь! – рявкнула лже-Маргарита и встала в стойку – надо сказать, грамотно встала, вот только проводить спарринг в узком туалете прямо над унитазом как-то неприлично.

– Да кому он на фиг нужен! – сказала я. – Побаловались – будя! Ты на кого работаешь?

Анжела шарахнулась и судорожно полезла в карман дикого пиджака.

– На высокое начальство! – не выходя из стойки, отвечала драчунья.

Анжела уже искала дрожащим пальцем фамилию шефа в мобилке.

Еще секунда – и она вопила бы президенту своей фирмы, что стала жертвой экономического шпионажа. Она там у себя – персона нехилая, и сам факт записи беседы, в которой она участвует, много что скажет тамошнему менеджеру по безопасности.

А мы с лже-Маргаритой имели в виду вещь совершенно невинную.

В последние полгода молодые журналисты просто помешались на объявлениях-ловушках. Они предлагали нечто несуразное, встречались с людьми и делали своеобразные социологические исследования – иногда очень даже интересные. Обычно снимали это дело скрытой или даже не скрытой камерой. Естественно, особо изощрялись телевизионщики, пока не схлопотали два судебных иска без всякой надежды на победу. А не надо было вставлять такие сюжеты в телепередачи – Интернет-то на что?!

– Какая газета или какой журнал заказали тебе эту байку про мужиков, не знающих другого способа жениться? – спросила я Маргариту в переводе на человеческий язык.

А она ответила прозвищем некого редактора, которого просто невозможно было прозвать иначе – росту в нем было примерно полтора метра, как выражается моя немецкая тетка Матильда – с сидячую собаку.

Стало быть, очередной прокол. Очередной потерянный вечер.

Мы поплакались лже-Маргарите, что действительно никак не можем сбыть с рук своего домоседа. Она рассказала, какие монстры откликнулись на ее предложение. Алкоголики и сексуально озабоченные – это было в порядке вещей, примерно этого она и ожидала, но попался и настоящий мазохист, который приперся на первое свидание с наручниками из детского набора «Шериф» и доподлинным кавалерийским хлыстом.

Потом мы прослушали пленку и проанализировали свои ошибки.

Кофе и пирожные выставила она.

После такого потрясения мы нуждались в пирожных.

И мы их съели!

Глава восьмая

Спящий красавец

Невеста номер три и невеста номер четыре нам не подошли. Впрочем, если быть совсем честными – то, возможно, мы им не подошли. Невзирая на пиджаки. Особенно невесте номер четыре, которая для чего-то домогалась медицинских справок жениха, в особенности – на предмет психической полноценности.

Вообще-то я ее понимаю…

Из этих бесед мы сделали неутешительный вывод – нужно срочно решать проблему с жилплощадью. Ибо, чтобы отлететь со свистом, жених должен быть с приданым. И не в виде идиотских справок! Достаточно того, что он у нас – безработный со стажем.

При слове «квартира» всякая невеста должна прийти в восторг – так мы полагали. Ведь если женщина до таких лет не замужем и дает в газетах брачные объявления, то ей, скорее всего, просто некуда привести мужчину, чтобы полноценно с ним познакомиться и завербовать в мужья по факту беременности.

Анжела решила отдать квартиру Вадику вместе с обстановкой, хотя все ее бизнесменские внутренности против этого протестовали. Но она понимала, что ее сокровище представляет собой без жилплощади обыкновенный неликвид. А оставить ему квартиру с голыми стенами – значит, до конца дней своих он будет спать на полу, укрываясь прошлогодней газетой. Ну, не до конца, но несколько месяцев – так уж точно! Пока новая жена не возьмет власть в свои руки.

Опять же, Анжела все это время врала Наполеону, что уже развелась с мужем, что у того уже другая женщина и поход в ЗАГС состоится на будущей неделе. А я помогала.

Очевидно, судьба, посмеявшись над нашим враньем и похождениями, сжалилась-таки над нами. Во всяком случае, сперва нам так показалось.

Я встретила на улице бывшую одноклассницу.

После выпускного бала мы ни разу не виделись. Она куда-то уезжала учиться, а я не настолько сентиментальна, чтобы любой ценой поддерживать такие связи. Уже и то хорошо, что она меня узнала.

А я, честно говоря, была в недоумении. Я не сидела за одной партой с тощей крашеной двухметрово-бледной поганкой… тьфу, блондинкой…

И на шумном перекрестке, перекрикивая то трейлер, то рефрижератор, то автокран, я попыталась установить хотя бы ее имя, а выяснила, что она развелась, что хорошая работа ей не в радость, что прямо не хочется возвращаться домой, где ее никто не ждет. Столь велика была ее тоска, что она предложила прийти ко мне в гости с тортиком, бутылочкой и провести вечер светлых воспоминаний. А ребенок ей не помешает – ребенка она на лето свезла к прабабушке в деревню.

Я срочно назначила ей время, растолковала место и понеслась отыскивать Анжелу.

У Анжелы от спешки уже глаза были на ушах. Она только что заплатила аллах знает сколько денег, чтобы ей оформили развод за неделю. Это еще нужно было найти человека, который взял бы эти деньги и оказал услугу! Но она получила полный комплект документов, включая проштампованные паспорта.

Поэтому она поняла мой рассказ так, что сватовство уже состоялось – и в этот самый вечер однокласснице непременно нужно предъявить Вадика.

У нее были целые сутки на то, чтобы разъяснить ему всю прелесть развода.

Но я могу лишь подозревать, что разговор она отложила на последнюю минуту.

Я сужу по результатам. Результаты же были вот какие.

Я пригласила одноклассницу… Наташу?.. Дело в том, что я все эти сутки сомневалась, Наташа ли она, или все-таки Лида. На перекрестке я очень успешно лавировала, избегая имени, но, когда представила себе сцену знакомства этой Наташи-Лиды и Вадика, немного растерялась. Так вот, я дала ей точный адрес и пригласила часов этак на восемь вечера.

Честно говоря, я полагала, что это несколько поздновато. Если учесть, что она опоздает, на такие встречи вовремя приходить как-то неприлично, то выпровожу я ее не раньше одиннадцати, а от нас в это время троллейбус ходит как-то подозрительно, караванами по три штуки раз в час. Но она, видите ли, раньше не могла.

В шесть я прискакала домой и навела относительный порядок.

Наташа-Лида знала от кого-то про мой творческий образ жизни. Нельзя было занижать планку. Я сняла со стены натюрморт известного художника, сунула за шкаф и повесила кадр из фильма ужасов с какими-то окровавленными клыками и гирляндами внутренностей. Кадр был площадью в полтора квадратных метра. Я держала его специально для таких гостей, которые приходят ко мне за ароматом богемы. Пусть он им потом две недели снится!

Потом я позвонила Анжеле и приказала снять Вадика с дивана, одеть, обуть и в половине девятого выпихнуть на лестничную клетку, а там уж я его приму и втащу к себе.

Разговор был короткий – следовало еще подмести, распихать по полкам книги и много чего переделать.

Без пятнадцати восемь в дверь позвонили.

В ужасе от такой неуместной пунктуальности я кинулась к глазку.

И увидела яростное лицо Анжелы.

– Этот сукин сын не хочет слезать с дивана! – закричала она. – Ты представляешь – он делает вид, что спит!

– Не представляю, – тупо ответила я. – А разбудить, слабо?

– Попробуй!

У меня дома есть на сей предмет две крышки от допотопных кастрюль. Не знаю, как это у нас, женщин, получается, но старые кастрюли мы обычно без проблем выбрасываем, а крышки как-то остаются и хранятся веками. Я взяла по крышке в руку, вошла к Анжеле и хлопнула ими как раз над ухом спящего Вадика. Звон пошел по всему дому.