Дарк Эфемерида звёздного света. Часть 1

Рома вздохнул, повторил процедуру. Масса в тарелке действительно напоминала что-то между овсянкой и строительным раствором. Он зачерпнул ложку, поднёс ко рту и сделал решительный глоток.

Вкус обрушился на него не сразу. Сначала – нейтральная, чуть крахмалистая текстура. Потом – привкус, который нельзя было назвать ни сладким, ни солёным, а каким-то фоновым, настойчивым, искусственным. Сравнение пришло само, грубое и точное: словно ешь густой, безвкусный кисель, разбавленный чем-то мерзким. Организм взбунтовался.

– Фу-у-у… – выдохнул Рома, едва прожевав и с трудом проглотив. – Да это же… это овсянка, которую уже кто-то переварил! Меня сейчас вывернет! Лучше уж пищевые имитаторы, чем эта… биомасса!

Он с отвращением отодвинул тарелку, чувствуя, как подкатывает тошнота. Лишь сила воли и взгляд отца, уже вернувшегося к своей порции, удержали его от более ярких проявлений протеста.

– Привыкнешь, – спокойно, почти философски заключил Фёдор, доедая своё. – Это будет три раза в день, семь дней в неделю. Альтернатива – голод. Выбирай.

Рома промолчал. Он встал, оставив полную тарелку на столе, и без слов направился в сторону ванной комнаты – не столько из гигиенических соображений, сколько чтобы отдышаться, смыть со рта привкус будущего и хотя бы на минуту отогнать мысль, что звёздные пути начинаются с тарелки безвкусной каши.

Ванная оказалась просторной и продуманной до мелочей: умывальник, туалет, душевая кабина. Всё сияло белизной и хромом. Рома откинул дверцу душа и замер. На стене кабины, вмонтированный в плитку, горел небольшой дисплей. На нём светились цифры: 30 (2). Рядом висел плоский сенсорный экран, похожий на ком-панель.

Любопытство пересилило усталость. Он ткнул в экран. Тот ожил, показав меню с заголовком «Инструкция». Несколько листаний вперёд – и Рома нашёл нужный раздел. Текст был сух и неумолим: «Индикатор душа отображает лимит расхода воды на одну процедуру (в литрах). Цифра в скобках указывает на количество доступных процедур в текущем цикле.»

Тридцать литров. И всего два душа. Он пристально посмотрел на эту маленькую, роковую двойку в скобках. Всё, отныне, было сосчитано, взвешено, распределено.

Где-то в каюте раздался чёткий, настойчивый стук в дверь. Рома вздрогнул – звук прозвучал неожиданно громко в этой новой, пока ещё чужой тишине. Познакомиться с соседями они ещё не успели. Кто это мог быть? Сотрудник Флота? Курьер?

Он поспешил выйти из ванной и опередил отца, который как раз оторвался от созерцания искусственного парка за окном. Распахнул дверь.

На пороге стояла другая бортпроводница – не та, что провожала его. Молодая, но сейчас её лицо выражало не профессиональную приветливость, а искреннее, почти паническое беспокойство.

– Добрый день! Меня прислали… Моя коллега, она вас сопровождала, забыла сказать кое-что очень важное! – девушка говорила быстро, её взгляд метался между Ромой и появившимся за его спиной Фёдором. – Умоляю, пожалуйста, не сообщайте о её оплошности командованию! Её могут строго наказать!

– Мы ничего и не собирались сообщать, – с некоторым смущением сказал Фёдор, оценивая её волнение. – В чём же дело?

– Всех новоприбывших нужно обязательно предупредить! Мне поручили срочно с вами поговорить, – девушка сделала шаг вперёд, и её взгляд устремился к обзорному окну. – Видите эту маленькую лампочку?

Она указала на почти незаметный светодиод, встроенный в раму.

– Когда она загорится красным – у вас будет пять минут. Пять минут, чтобы вручную закрыть вот эту штору. – Она схватила за шнур, потянула и из короба над окном с лёгким шелестом опустилась плотная, тяжеловесная ткань, наглухо отсекая вид на космос. Штора казалась непросто декоративной – она была толстой, многослойной. – Это защита со свинцовой прослойкой – от солнечной радиации. Ультрафиолет, рентген, гамма-излучение… Наше экранирование на корпусе – базовое. В космосе солнце… оно другое. Смертельно опасное. С ним вообще что-то не так стало в последнее время, – добавила она шёпотом, нарушая служебный инструктаж личным, вырвавшимся опасением.

– Так может, денежные мешки и впрямь улетают с Земли не только из-за эстерайской агрессии? – тут же высказал догадку Рома, бросая взгляд на отца. – Из-за радиации тоже?

– На Земле нас защищают атмосфера и магнитное поле, – ответила стюардесса, возвращаясь к официальной версии, но её голос звучал менее уверенно. – А здесь мы… на передовой. Прямое облучение разрушает клетки, вызывает необратимые мутации, рак. Поэтому действует строжайший запрет на наблюдение за солнцем. Лампочка, оповещение на компакт, потом – автоматическая гермоставня. Но на автоматику лучше не полагаться.

– Почему? – спокойно, но настойчиво спросил Фёдор. Его аналитический ум уже работал, выискивая слабые места в системе безопасности.

Девушка замялась, понизив голос.

– Ну, вы понимаете… Всякое бывает. Сбой в управлении, отказ датчика… Это редкость, ЧП, но… лучше перестраховаться. Автоматическая перегородка – это уже на случай критической ситуации, например, если стекло треснет. Она герметизирует отсек, стабилизирует давление. Но это аварийный режим. Лучше до него не доводить.

Она увидела, как лицо Фёдора стало ещё более сосредоточенным, и поспешила добавить, пытаясь снять напряжение:

– Ваша каюта сейчас в «тени», на солнце не выходит, так что можете не волноваться. И… вот ещё что, – она подошла к встроенному шкафу в прихожей, открыла его. На полке лежали два аккуратных жёлтых баллона с прозрачными масками. – Аварийный кислород. На случай декомпрессии. Аптечка…

– В шкафчике над раковиной в ванной, – закончил за неё Рома, чувствуя, как по спине пробегает холодок. Кислородные баллоны. Гермоставни. Инструктаж по выживанию. Это был не круизный лайнер.

– Совершенно верно, – кивнула девушка, слегка выдыхая. – Учебные материалы, если нужны, – в городской библиотеке или можно купить в магазинах сетевого доступа.

– Ясно, – сухо сказал Фёдор, обменявшись с сыном красноречивым взглядом. «Добро пожаловать в реальность», – говорил этот взгляд.

– Если вопросов больше нет… – девушка сделала шаг к двери, её миссия была выполнена. На пороге она задержалась, и на её лице вновь вспыхнула заученная, но на этот раз чуть усталая улыбка. – Приятного времяпрепровождения на борту «Мурманска».

Рома вежливо, но безэмоционально кивнул и закрыл дверь. Щелчок замка прозвучал как точка, отделяющая теорию от практики.

В наступившей тишине они с отцом молча начали обустраиваться. Раскладывали скудные пожитки по ящикам, передвигали мебель, пытаясь «освоить» пространство, сделать его своим. Фёдор, порывшись в сумке, даже достал небольшую репродукцию в тонкой рамке – пейзаж с берёзкой у озера, примитивный и оттого бесконечно дорогой образ другой жизни.

– Может, повесим? – негромко спросил он, держа картину в руках и оглядывая пустую стену.

Рома только кивнул. Это был не вопрос об интерьере. Это был акт сопротивления. Попытка утвердить хоть крупицу личного в этом стерильном, просчитанном до литра и калории мире, уносящем их прочь от всего, что они знали.

Когда первая суета размещения улеглась и «Мурманск», набрав курс, начал своё неспешное плавание в беззвёздной черноте, наступило время обустройства. Не просто расстановки вещей по полкам – обустройства жизни. Новой, непривычной, с чёткими, как контуры корабля, границами.

Здесь время текло по земным законам: тот же григорианский календарь, та же 24-часовая сетка, искусственный рассвет и закат, имитирующие привычный цикл. Но эта иллюзия нормальности была жёстче любой реальности. На корабле нельзя было «пожить как хочется». Каждый вдох, каждый глоток воды, каждый ватт энергии были учтены, взвешены и вписаны в уравнение выживания коллектива. Даже отъявленные бунтари быстро понимали: правила здесь – не прихоть начальства, а оболочка, отделяющая их от вакуума. Им подчинялись не из страха, а на инстинктивном, животном уровне.

Никитины втянулись в этот ритм, внешне ничем не отличаясь от остальных обитателей стального города. Как-то раз, покидая общекорабельное собрание, где речи о «единстве перед лицом войны» чередовались со спорами о распределении ресурсов, Рома с холодной, почти презрительной усмешкой обронил: «На сцене – они гении, стратеги, титаны духа. А на деле – просто толпа испуганных людей в дорогих костюмах, которые играют в спасение человечества. Кажется, мы с тобой – единственные, кто этот карнавал видит. Все остальные в нём участвуют.»

Фёдор, не отрываясь от чтения корабельных новостей на экране, ответил ровно:

– Высокомерие – плохой компаньон в долгом путешествии. Не суди по первому впечатлению. И не преуменьшай тех, кто оказался здесь не просто так.

Отец, как часто бывало, оказался прав. При ближайшем рассмотрении «толпа» на «Мурманске» оказалась тщательно сформированным микросоциумом. Да, здесь были богачи, купившие места за астрономические суммы, – бывшие промышленники, владельцы медиахолдингов, удачливые финансисты. Была и интеллектуальная элита, взятая по квоте Флота: учёные с мировыми именами, лучшие хирурги, гениальные инженеры-проектировщики – те, чьи знания были важнее любых денег. Но костяк города составляли вовсе не они. Это были «винтики» системы: высококлассные кибертехники, программисты, специалисты по жизнеобеспечению, агрономы с ферм-гидропоник, сотрудники служб. Люди, чьими руками этот хрупкий мир и поддерживался в рабочем состоянии. Они попадали сюда по жёсткому конкурсу, часто целыми семьями, и их статус, хоть и менее блестящий, был незыблем. Расслоение, знакомое и земное, проступило очень быстро. Деньги, связи, профессиональный статус – всё это, казалось, должно было остаться на погибающей планете. Но нет. Социальная гравитация оказалась сильнее невесомости.

Рома, наивно полагавший, что в ковчеге, летящем от гибели, восторжествует утопия всеобщего равенства и натурального обмена, жестоко ошибался. Бесплатными были лишь базовые квоты: пресная вода, электроэнергия и та самая, питательная и безвкусная, «каша жизни». Всё остальное – доступ к развлечениям, виртуальным библиотекам, «вкусовым» чипам-имитаторам, новая одежда, предметы быта, места в престижных кафе – всё это имело цену. И цену в «стандартах» – общей валюте Объединённого Флота. Деньги не исчезли. Они эволюционировали, став цифровым кровотоком замкнутой экономики, где ресурс был на вес золота, а спрос рождал предложение даже на краю Солнечной системы.

Большим открытием для Ромы стало то, что у них с отцом эти «стандарты» всё ещё были. Не горы, но достаточно, чтобы жить не впроголодь. Он никак не мог понять, откуда.

Объяснение пришло однажды вечером. Фёдор, отложив компакт-панель, обвёл взглядом их скромную каюту и сказал:

– Деньги на счетах – не наличность в сейфе, сынок. Они – обязательства, доли, цифровые следы. Я не просто красил ледоколы. У меня были патенты, ноу-хау в энергетике. Солнечные батареи нового поколения, повышение КПД… Всё это я оформил как интеллектуальный вклад в одну из компаний Флота, которая как раз занимается энергоснабжением поселений. Концерн «Протуберанец». Я стал их партнёром. Так что наши «стандарты» – это не сбережения, а, скорее, дивиденды. Инвестиция в будущее, которое уже наступило.

Он говорил об этом просто, без пафоса, как о технической необходимости. Но Рома впервые с такой ясностью осознал: его отец, всегда казавшийся простым и немного замкнутым, был стратегом. Он не купил билет в спасательную шлюпку – он обеспечил себе и сыну место среди тех, кто будет эту шлюпку строить и вести в долгом, тёмном плавании. Это было не бегство. Это был расчётливый переход на новый уровень игры, правила которой только предстояло по-настоящему узнать.

* * *

29 июля по всем каналам связи российского подразделения Флота, в каждой каюте, на каждом общественном экране, прозвучало обращение Главного Координатора Яна Коробова. Его голос, лишённый привычных дипломатических интонаций, был металлическим и неумолимым:

«Эстерайская империя не ведёт переговоров. Она порабощает. Миры, которые они называют своими «протекторатами», на деле – колонии, опутанные кабальными договорами и тотальным контролем. Их цель – не завоевание, а уничтожение. Они не станут наносить по Земле сокрушительные удары, которые оставят после себя лишь радиоактивный пепел. Нет. Их метод куда изощрённее, а цель – чудовищнее. Они намерены стереть с лица нашей планеты не только человечество, но и саму память о нём – отравить биосферу, извратить экосистему, превратить колыбель нашей цивилизации в мучительную ловушку для всего живого. Они планируют геноцид, растянутый во времени, полный страданий и безысходности. Преступление против человечности, квалифицируемое нами как акт особой, запредельной жестокости. Но наш ответ будет дан. Мы не просто бежим. Мы, земляне, теперь – пионеры межзвёздного путешествия в поисках нового дома и в борьбе против враждебной империи. Эстерайская тирания ведёт завоевательную войну, мы – оборонительную. На нашей стороне – справедливость и потому… Мы победим!»

Последние слова прозвучали не как лозунг, а как вердикт, высеченный из гранита. У Ромы, слушавшего обращение в тишине каюты, по спине побежали мурашки – смесь беспокойства от ясности угрозы и странного, горького воодушевления.

В тот же вечер на центральной эспланаде «Мурманска», в зелёном оазисе парка с его амфитеатром под искусственным небом, был организован «открытый разговор». Рома пришёл, движимый не праздным любопытством, а потребностью увидеть реакцию других, услышать не отфильтрованный официальный взгляд. Ему повезло занять одно из последних свободных мест – амфитеатр был заполнен до отказа. Перед началом дебатов снова, уже в записи, прозвучала ключевая часть речи Коробова. На этот раз она не ударила шоком, но тяжестью своей легла на тишину, став мрачным камертоном предстоящей дискуссии.

На сцену вышли двое ведущих, будто намеренно контрастные. Первый – пожилой мужчина в добротном, но слегка поношенном костюме, с лицом учёного, привыкшего к скепсису и скрупулёзному анализу. В его осанке читалась не сутулость, а сосредоточенная энергия. Второй являл собой полную противоположность: молодой, с атлетичным сложением, подчёркнутым идеально сидящим деловым пиджаком. Длинные, ухоженные волосы волнами спадали на плечи, а очки в роговой оправе придавали его красоте оттенок холодного, почти надменного интеллекта. Он выглядел как посланник из того будущего, которое они все были вынуждены теперь строить.

– Слова Главного Координатора, безусловно, сильны, – начал пожилой спикер с интонацией доброго, но убеждённого профессора. – И я думаю, они должны заставить наших противников задуматься. Они столкнулись не с испуганным стадом, а с народом, для которого рабство хуже смерти. Они видят: мы предпочли уйти в вечную ночь, но не склонить голову. Это меняет расстановку сил.

– Не хотелось бы омрачать такой… воодушевляющий настрой, – мягко, почти извиняясь, вступил молодой спикер. Его улыбка была обезоруживающей, но взгляд за стёклами очков оставался холодным и аналитическим.