Дари Псов Арена миров

Глава 1. Земля

Всё началось с моей глупости.

Я не верю в приметы, особенно лишённые разумного обоснования. Чёрный кот, перебегающий дорогу по своим делам? Не вижу, как такое может принести неудачу. Но в этот раз неудача присутствовала вполне осязаемо – правда, для самого кота, решившего перебежать дорогу машине. Я прыгнул за ним. Видите, не обманул насчёт своей глупости.

И вот я уже качусь по асфальту, обдирая одежду, а пушистый идиот с возмущённым «мяу» исчезает в кустах. Да, мне не понаслышке известно, что геройство – штука до неприличия неблагодарная.

Водитель, посигналив мне на прощание (наивно предполагать, что в благодарность за спасённую кошачью душу, да?), скрылся за поворотом. Глупость моя свершилась в спальном районе ранним утром выходного дня, и я не рассчитывал на свидетелей помимо участников. Но за спиной раздались аплодисменты. Такие медленные, весомые хлопки, знающие себе цену.

Пользуясь тем, что пишу это из будущего, отмечу, что это была моя вторая глупость за утро, куда серьёзнее первой. Мне следовало, не разворачиваясь, броситься бежать. Желательно в другую страну. Но дара предвидения у меня внезапно не прорезалось, и я обернулся.

Мужчина, оценивший мой котоспасательный кульбит, привлекал внимание, прежде всего, своим выбором одежды. Чёрная ткань, перекинутая через оба плеча, скрывала ноги до самой земли. Широкий пояс перехватывал эту конструкцию в талии, а под ней белела рубашка с чем-то отдалённо напоминающим галстук. Лицо сильно подозрительно скрывал капюшон, но тогда я решил, что не сильно, а так, средне подозрительно – в воздухе висела мерзкая морось и туман, да и холодно было. Одежда одновременно отдавала стильным традиционализмом и формальным костюмом. «Косплееры добрались и до нашего захолустья», – тут же нашёл объяснение мой мозг. Человеческий мозг вообще мастерски придумывает разумные версии, лишь бы удержаться за свои маленькие иллюзии. Иллюзиньки.

Боль в колене резко дёрнула меня вниз, и я, решив «не пропадать же движению», перевёл падение в театральный поклон, скрывая и физическую, и душевную неловкость. Он прекратил хлопать и, как я тогда подумал, просто помахал мне разнобой пальцами, прежде чем скрыться в тумане.

Я продолжил свою ностальгическую прогулку по задворкам родного городка. Там, где он застыл в уютном безвременье, переставая притворяться современным. Время здесь словно застревало в разбитых асфальтовых лужах, отражавших свинцовое небо, и пряталось между кирпичами старых фасадов, помнивших времена от лучших до худших и обратно.

Осень тут была не мимолётной гостьей, как на широких проспектах, которую сразу же гонят метлой дворники, а полноправной хозяйкой. Деревья в парковой полуаллее надели свои лучшие одеяния (если вы доверяете моему чувству природной моды). Золото на асфальте плотным ковром устилало землю, приглушая шаги, но уже начало превращаться в бурую кашу. Листья падали тихо, почти интимно, и воздух пах мокрым камнем, сладковатым гниением, внезапными яблоками и чем-то ещё – забытым, но до боли знакомым.

Всё моё детство и часть юности остались в таких дворах. Не похороненные, а неуклюже поставленные на улице, на случай, если кому-то ещё пригодятся. Я смотрел на окна с тёплым электрическим светом, на скамейки, где сидели люди, которых давно нет в городе, и понимал: я здесь не свой. Чужак в родном доме. Турист в собственном прошлом. Человек, который видел слишком много катастроф, чтобы просто радоваться листопаду.

Дорога сузилась до узкого желоба между бетонными заборами. Если вы хоть немного знакомы с укромными ровными поверхностями городской среды, то представляете, как выглядели эти заборы. Как стихийная галерея граффити. Я не особый поклонник настенной живописи, но через десяток метров остановился.

Это было граффити, но назвать его вандализмом язык не поворачивался (он вообще предпочёл застыть вместе с телом). Неизвестный уличный художник явно прогуливал школу, чтобы проводить время в музеях, и обладал талантом, которому тесно в баллончике с краской. Он (или она) потратил часы, а может, и дни, чтобы вместо привычной мазни под конвульсиями создать нечто… ренессансное.

Портрет девушки. Почти Боттичелли, если бы Боттичелли рисовал баллончиками на шершавом бетоне спального района. Бледное лицо в обрамлении тёмных волос, сливающихся с тенями стены. Взгляд чуть раскосых глаз устремлён внутрь себя, полный невысказанной тоски. Тонкие пальцы сжимали анатомически точное человеческое сердце. Уголки губ чуть приподняты, как будто она знала какую-то горькую шутку. Линии дрожали, краска местами стекала ручейками, художник не был профи, но из-за этой неидеальности графф… картина только резала по живому ещё сильнее.

Под рисунком размашистым, почти готическим шрифтом было выведено: «Мы – эхо тех, кто нас не любил». Чья-то исповедь, оставленная на всеобщее обозрение в безлюдном месте. Глубокая философия подворотен. И я это без тени сарказма. В этот момент он во мне притих, пришибленный точным попаданием картины в меланхолию мира и меня самого.

Я постоял ещё минуту, впитывая настоящее умиротворение нарисованной девушки. Затем вздохнул и пошёл дальше, оставив её доживать свой век в сыром проходе.

На выходе из этого линейного лабиринта, равно как и из моего задумчивого состояния, дорогу мне преградили два типа. Один – невысокий, с наглой физиономией, с папироской в ухмылке. Другой – длинный, в осенней шапке с ушками и в треснувшим пенсне. Вы когда в последний раз… Нет, даже не видели само пенсне, а хотя бы встречали слово «пенсне»?

Эта нелепая деталь выбила меня из разумного ожидания предстоящей драки. Как оказалось, правильно. Но лучше бы это была хорошая, добрая драка. Увы, не все наши желания сбываются, и вместо беспричинного мордобоя произошло вот это:

– Простите, гражданин, – протянул длинный, осушив окружающую влажность своим сухим голосом. – Мы проводим маленький общественный опросик.

– О природе власти, – подхватил короткий, выпуская струйку едкого дыма прямо мне под нос.

– Не интересуюсь, – бросил я и шагнул в сторону.

Но они в ритме танго синхронно шагнули мне наперерез.

– Это взаимно, – продолжил длинный. – Но вопросы у нас всё равно имеются. Работа такая.

– Собачья, – поддержал товарища короткий, с наслаждением затягиваясь.

– Если вы проводите опрос, то где ваше хоть какое-нибудь записывающее устройство? – попытался уличить их я.

Длинный широким жестом обеих рук презентовал голову коротышки и провозгласил:

– Феноменальная память!

Короткий скупо кивнул, подтверждая:

– Вот назовите любое число.

– Два.

– Запомнил. Хоть на смертном одре вспомню.

Ещё одно движение танго в другую сторону. В местной психушке день открытых дверей, но сотрудники плохо поняли его суть?

– Итак, – сказал длинный, поправляя пенсне, – наш главный вопрос.

– Вопрос, не побоимся этого слова, веков, – подтвердил коротышка, находя невероятное количество дыма в одной маленькой сигарете.

– Что важнее для правителя: человечность или эффективность?

– Как вы считаете, гражданин дорогой: лучше быть любимым или внушать страх?

– Как говорил один замечательный флорентиец… – длинный всё не унимался.

– Забыл, как его зовут, – признался короткий. – Но «два», – гордо добавил он, выставив вверх перст указующий.

– Смотря для чего, – ответил я, решив, что лекция по политологии будет самым быстрым способом отвязаться от этого сюрреализма. – Если говорить о власти, то любовь – это ресурс, а страх – инструмент, – систематизировал я вопрос. – Но ни один не работает, если у правителя нет самоконтроля. И/или цели. И/или совести, – провёл я анализ. – Так что правителю нужна не доброта или жестокость, а банальная компетентность. Чтобы улицы подметались, поезда ходили по расписанию, а у дураков не было шансов пролезть во власть. Остальное – лирика, – наконец синтезировал я ответ.

Длинный замер, а коротышка поджал губы, перекусив сигарету.

– Интересный экземпляр, – прошептал пенсненоситель.

– Редкий, – согласился его спутник, задумчиво мусоля упавший на грудь окурок. – Умеет и думать, и говорить. И всё это одновременно, не заикаясь.

– Таких сейчас печально мало.

– Прямо исчезающий вид.

– Как динозавр.

– А то и трилобит.

Они переглянулись, а затем в идеально синхронном шаге сделали реверанс и разошлись в стороны, освобождая путь.

– Благодарим за участие в опросе, – сказал длинный.

– Ваши ответы будут учтены! – заверил короткий.

– Где именно учтены? – зачем-то спросил я, хотя следовало бросить все силы на побег.

– Где надо, – ответил низкий, и его глаза странно блеснули.

У меня по спине пробежали мурашки (холодно было, я уже упоминал?). Туман (подозреваю, в основном из сигаретного дыма) совершенно случайно сгустился в этот момент именно на них, и ненормальная парочка растворилась в воздухе. Рациональная часть моего мозга тут же услужливо подсунула версию про галлюцинацию от удара головой об асфальт. Отличная версия, надежная. Жаль, что с одним маленьким недостатком – она была неправильной.

Глава 2. Всё ещё Земля

Что-то во мне проложило маршрут через двор-колодец, зажатый со всех сторон многоэтажками-близнецами (но прожившими разные жизни). Вероятно, после встречи с теми двумя шутами подсознание требовало окунуться в спасительную нормальность. Двор оказался именно таким, словно созданным по ГОСТу душевности: бельё на верёвках покачивалось, как флаги маленькой стирочной нации, старички сражались в шахматы на перекошенном столике, а из подъезда доносился вкусный и основательный запах.

Идиллию нарушал только рослый парень в кожанке, который кружил вокруг своего мотоцикла в беде. Заднее колесо провалилось в открытый канализационный люк, и байк застыл под неестественным углом, будто асфальт пытался его пережевать. Байкер явно не знал, за что хвататься – за голову или за свою стальную кобылу, так по-предательски увязшую в городской инфраструктуре.

– Какая… вероломная оказия… ёлки-иголки… – цедил он сквозь зубы, косясь на детей в песочнице. Кажется, необходимость самоцензуры причиняла ему боль большую, чем сама авария.

– А тебя ведь предупреждали, Максим, – заметил один из шахматистов, не отрывая взгляда от клетчатой доски. – Вот обнаглевший монарх. Куда ж ты прёшь, злодей?

– Сам решил разделить партию на два фронта, – огрызнулся второй, поправляя очки.

– Вы предупреждали, чтобы я по вечерам не газовал! – парировал Максим. – А вы видели, как байк словно сам нырнул! И люк как-то провалился внутрь. Напасть египетская…

– Да, – невозмутимо кивнул первый старичок. – Просто напоминаю.

– Я могу помочь, – привлек я всеобщее внимание, подходя ближе. – Если позволите одолжить эти верёвки.

– Берите, берите, – закивал один из шахматистов. – Иногда, чтобы спасти позицию, нужно пожертвовать материалом. Давайте я подержу простыни, они всё равно не высохнут в такое мокропогодье.

Я быстро оценил обстановку. Верёвки от белья подойдут для фала, металлические трубы от сломанных качелей станут рычагами, а прочный табурет с облупившейся краской, переживший несколько эпох и наверняка нас переживущий – точкой опоры. Сложив верёвки втрое, я завязал узел «восьмёрка», пропустил их через трубы, создав систему блоков, и упёрся ногой в вечный табурет. Простейший полиспаст готов.

Шахматисты, чувствуя кульминацию, пододвинули столик поближе, не прекращая игры.

– Мужик, ты как? Держишься? – спросил я мимоходом, видя состояние его организма вблизи.

– Пока держусь, ёшкины кошки, – признался он. – Но скоро мат полезет наружу, уже чую.

– Потерпи. Тянем на «три».

Максим кивнул, вцепившись в руль так, будто собирался сдвинуть с места не мотоцикл, а собственную судьбу.

– Раз. Два. ТРИ!

Старички привстали, забыв о партии. Дети весело загалдели, наблюдая за пока непонятной им штукой под названием «физика». Мотоцикл сначала сделал вид, что он вообще ни при чём, затем скрипнул и с гулким чпоком вылетел из плена с грацией пробки от шампанского. Байкер чуть не опрокинулся, а я пошатнулся от слишком резкого исчезновения сопротивления.

– Ого! – Максим с удовольствием, близким к платоническому, похлопал по спасённому бензобаку. – Вот это силища, брат! Я думал, придется кран вызывать.

– Феноменально, – оценил один из шахматистов, глядя на мою трубно-веревочную конструкцию. – Инженер, небось?

– Логист, – поправил я, разбирая импровизированный механизм. – И кризис-менеджер. Бывший. По сути, заставлял вещи двигаться куда нужно, с минимальными потерями.

– А-а… – с улыбкой заключил старик, возвращаясь к игре. – Значит, не инженер. Волшебник.

Максим, отрадовавшись, протянул мне перепачканную маслом ладонь.

– Благодарю. Чем обязан?

– Ничем. Просто вспомни об этом случае, когда рядом окажется человек… в таком же метафорическом люке.

– Слово даю, тысяча чертей! – серьезно кивнул он, и мы скрепили этот странный договор рукопожатием.

Я направился к выходу из двора, и мне вслед донеслось торжествующее: «Шах и мат!».

Странности утра, однако, не думали сбавлять ход. На одной из улиц вальяжно сидел наперсточник. Классический, матёрый. Он виртуозно вращал стаканчики, обрабатывая классического, матёрого туриста, каждая деталь облика которого декламировала: «Ах, обмануть меня не трудно!.. Я сам обманываться рад!» Проходя мимо, я бросил мошеннику: «Нитку в рукаве заправь». Напёрсточник замер, и в его взгляде я прочитал не злость, а почти профессиональное изумление.

На другой улице подросток на электросамокате вылетел из-за угла бесшумной ракетой. Я шагнул в сторону, и самокат прорезал воздух там, где были мои рёбра. Я даже успел придержать парня за лямку рюкзака, мягко вернув ему равновесие.

Ещё один двор. Огромный пёс, в чьих жилах текла не только кровь ротвейлера, но, судя по габаритам, и бурого медведя, встретил меня рычанием. Вся его поза сигнализировала о самых недобрых намерениях. С такой мотивацией я, оттолкнувшись от угла дома, перемахнул через невысокий забор на соседнюю улицу. Моё колено отозвалось на этот акробатический этюд вспышкой знакомой боли, и приземлился я менее грациозно – прямиком в ледяную лужу.

Очень насыщенный день, словно город методично выживает меня из себя. Но тогда я ещё разумно полагал, что случайности – просто случайны. Я не знал, что настоящее насыщение событиями ждёт меня впереди.

Я услышал его до того, как увидел. Рвущийся наружу детский крик и тот характерный треск, когда горящий дом ломает сам себя, как больной ломает свои пальцы в горячке.

Из окна третьего этажа лениво сочился чёрный, жирный дым. Горел пластик, синтетика и скорлупа дешёвого мебельного ламината. Привет, токсичность. Пиролиз там идёт знатный, температура градусов под шестьсот. Стёкла второго этажа дрожали, но пока держались в целости. Тяги не было, значит, скоро начнётся обратная тяга. Внутри здания выгорал кислород, и как только одно из стёкол внизу лопнет, свежий воздух ворвётся внутрь, насытит очаг, и весь подъезд превратится в доменную печь. Находиться там в этот момент – всё равно что решить поспать в турбине самолёта перед взлётом.

Вокруг никого не было ни во дворе, ни в соседних домах. Это было странно, ведь куда ещё собраться, как не на пожар?

Любой нормальный человек вызвал бы пожарных и отошёл подальше. Очень нормальный – бежал бы. Умный – бежал бы быстрее. Как поступил бы очень умный человек, мне неизвестно, если встречу такого, обязательно спрошу.

Запомните раз и навсегда: не играйте в героев. Серьёзно. Не лезьте туда, где опасно. В кино это выглядит красиво: мужик врывается в пламя и, кашлянув пару раз для антуража, выносит на руках красотку со слегка дымящейся причёской. В реальности вы сделаете пару вдохов, сожжёте гортань, потеряете сознание от угарного газа и просто добавите пожарным работы. Статистика неумолима: в восьмидесяти процентах случаев спасатели-любители погибают вместе с жертвами, а иногда ещё и блокируя пути к спасению. Есть специально обученные люди с дыхательными аппаратами и костюмами, вот их и зовите на помощь. А сами молитесь, желательно вдалеке, чтобы не мешать.

Тем временем мои ноги уже несли меня к зданию, руки натянули воротник куртки на нос (защита слабая, но лучше, чем ничего), а плечу удалось выбить хлипкую входную дверь до того, как ударная волна захлопнет её изнутри. Я, кстати, поехавший крышей, как и этот дом. Приятно познакомиться.

Жар ударил в лицо плотным боксерским кулаком, мгновенно высушив глаза. Первый вдох обжёг лёгкие вкусом гари и химической смерти. Я стремительно поднялся по лестнице на второй этаж и рухнул на четвереньки. Внизу, у пола, всегда остаётся «зона выживания» – около тридцати сантиметров воздуха, где ещё можно сделать вдох и не заплакать от боли. Я пополз, добивая свои колени, ориентируясь только на память о планировке типовых построек и детский плач, который тонул в рёве пламени.

Среди языков огня я, конечно же, увидел искаженные лица. Они постоянно колебались, трансформировались друг в друга и стращали меня широко открытыми пустыми глазницами и ртами. Ну, огненные лица, чего вы хотели? Нездоровая штучка, знаю. Мог бы сейчас списать это на галлюцинации от гипоксии и адреналиновый приход. Мог бы. Но мы ведь теперь знаем, как мозг цепляется за свои иллюзиньки.

И, разумеется, огонь заговорил:

– Куда ты лезешь, Алекс? – спросил Шеф. – Статистика. Ты же сам только что о ней думал. «Статистика неумолима».

– Статистику нельзя насытить! – крикнул я, но получился лишь сиплое бульканье.

– Один труп лучше двух, – продолжал Шеф, соткавшись из столба огня передо мной. – Ты не сможешь спасти всех, сынок. Ты сдохнешь, и это будет нецелевой расход ресурса. Отступи. Живым ты полезнее.

Что самое мерзкое – он говорил моими же словами. Теми, которыми я сам учил людей выживать. Но я нашёл самый правильный и всеобъемлющий аргумент.

– Пошёл ты, Шеф!

Я махнул рукой, прогоняя морок, и пламя метнулось в сторону. Шеф в нём поправил пламенный галстук и растворился, оставив за собой только зловещий смех. Почему-то. Этот смех звучал сухо, как трескающаяся древесина, и резко, как лопающаяся перегретая лампочка. В реальной жизни он так не смеялся, да и вообще редко смеялся. Единственный раз, который я запомнил, был после миссии в Судане, когда он хлопал меня по спине и громко хохотал от облегчения и переполняющей витальности.

Но своим появлением он сделал главное – направил мой взгляд на ребёнка, маленькую фигурку, свернувшуюся клубком в углу, как котёнок. В зоне, где жар убивает за секунды.

Пол под нами угрожающе завибрировал. Я протянул руки, но в этот момент дом решил, что с него хватит. Раздался оглушительный звук, похожий на выстрел крупного калибра. А вот и обратная тяга… Потолочная балка треснула, как… Аргх, тогда мне было не до придумывания метафор. Я поднял голову и увидел, что перекрытие, охваченное пламенем, начало рушиться прямо на нас.

Я рванулся вперед и накрыл собой ребенка. Вжался в пол, сгруппировался, превращая свою спину в щит. Положа руку на сердце (которое теперь билось как отбойный молоток), это был жалкий щит, учитывая, что он от тонны бетона и огня, но это было всё, что у меня осталось. Я ведь предупреждал вас об опасности для непрофессиональных спасателей. И вот, пожалуйста, я оказался прав.

Я зажмурился. Мысли стали кристально чистыми. Приготовился к удару. К боли. К неизбежному концу. Так я его и представлял: глупо, быстро, обжигающе.

…

Но удара не последовало.

Глава 3. По-прежнему Земля

Жар исчез, а рёв пламени оборвался, будто его перерезали ножом. Я открыл глаза и, как ни странно, увидел не одну лишь тьму. Потолочная балка, которой было предначертано размозжить мне череп, зависла в метре над головой, нагло игнорируя закон всемирного тяготения (я не жалуюсь). Языки пламени превратились в неподвижные скульптуры из света, как будто безумный стеклодув выдул этот ад и оставил остывать. Искры замерли в воздухе – россыпь светлячков, впаянных в невидимый янтарь.

В наступившей тишине раздались знакомые аплодисменты. Медленные, размеренные, полные снисходительного одобрения. Как-то даже обидно стало. Спасение кота из-под колёс и самоубийственный заход в доменную печь ради ребёнка удостоились одинаковой оценки. Мог бы и погромче ладоши отбивать, честно говоря. Ставки-то повысились.

Я поднял голову. Ко мне, проходя сквозь застывшую стену огня как сквозь голограмму, приближался тот самый косплеер.

А ребёнок… ребёнок аккуратно выбрался из-под моей руки, встал, будто его разбудили от дневного сна, отряхнул пижаму с равнодушием робота и безмятежно растворился в темноте угла, не обронив ни слова. Я проводил его взглядом и тоже поднялся, чувствуя, как хрустят колени. Косплеер остановился в паре шагов от меня и откинул капюшон.

Всегда было интересно, почему кошек и змей мы любим, хотя исторически они – главные охотники на наших предков-приматов. Возможно, выживали те, кто быстрее всех находил паттерны пятнистой шкуры или чешуи в высокой траве и не отрывал от них взгляда. Современный мозг, лишённый реальной угрозы, интерпретирует эту фиксацию внимания как любование.

Но почему мы так истово боимся тех, кто лишь слегка непохож на нас? Что порождает глубинный ужас перед почти-человеком? Какой эволюционный опыт выковал этот защитный механизм? Кто-то в нашей истории пытался притворяться нами, чтобы подобраться ближе с нехорошим умыслом? Меня всегда интересовал этот вопрос. К своему глубочайшему сожалению, сейчас я получил ответ.

Передо мной стоял не человек. Мой мозг, эта древняя биологическая реликвия, отполированная миллионами поколений выживших параноиков, взвыл сиреной, отказываясь признать в существе напротив собрата. Не было у нас общих предков. Не выползали мы из одного океана. Не росли мы под одним солнцем. Передо мной стоял чужак, пытающийся казаться своим во всей ужасающей мощи эффекта зловещей долины.

Лицо было слишком симметричным, в природе такой идеальной геометрии не водится. Кожа – слишком гладкая, лишённая памяти о подростковых прыщах, ветрянке или порезах при бритье. Движения – текучие, как у морского хищника в плотной воде, без тех микроподергиваний и коррекций, что выдают вечную борьбу с гравитацией и усталостью мышц. Розовые складки в уголках глаз (уж не знаю, как они называются, простите) слишком большие. Ему, видимо, никто не сообщил, что мы избавились от третьего века миллионы лет назад.

– Не спросите меня, кто мы и что происходит? – поинтересовалось нечто, наряженное в человека. Голос звучал так, словно его синтезировали из записей лучших ораторов Земли, тщательно вырезав все вздохи, паузы-заикания, а заодно и живые интонации.

– А зачем? – я отряхнул пепел с рукава, пряча дрожь в пальцах. – Ты… ничего, что на «ты»? Ты ведь всё равно не скажешь правду, верно? На твоём месте я бы точно не говорил. Устроил это представление, поставил физику на паузу… Значит, тебе что-то от меня нужно. Так зачем лишать себя колоссального преимущества в перепаде знаний?

Есть у меня такая дурная привычка: перебрасывать ресурсы фильтра между мыслями и речью на другие задачи, особенно в критических ситуациях. Вот и сейчас я направил всё на когнитивное усиление, пожертвовав вежливостью.

Он фыркнул почти по-человечески. Затем поднял руки, и его пальцы начали перебирать невидимые струны пространства. Теперь мне ясно, что он работал в своём интерфейсе. Реальность вокруг нас потухла, словно кто-то плавно выкрутил диммер. Через мгновение мы оказались в тонущей в себе темноте, где существовали только простые стол и два стула. Наши тела и мебель были видимыми, как будто испускали слабый свет. Минимализм уровня «бюджет Вселенной исчерпан».

Я сел, не дожидаясь приглашения. Ощущение шершавого дерева под пальцами было пугающе реальным. Отлично, собеседование так собеседование.

– Итак, – сказал я, разглядывая свои ладони. – Я умер, и это какая-то предсмертная химера? Бред угасающего сознания?

– Это скучный взгляд на мир, – ответил он, садясь напротив. – Нет, мироустройство гораздо сложнее и парадоксальнее его проекции в ваших черепных сосудах. Если когда-нибудь встретите химеру из Ноктаэра, вы сразу зафиксируете разницу. Поверьте, дисфункция нейронов не бывает настолько структурированной.

– Всегда казалось странным это жёсткое разграничение иллюзии и реальности, – согласился я. – Иллюзии тоже часть реальности.

– Ваша матрица проявленности очень интересная, – продолжил он, совершенно не пытаясь занять тело какими-то движениями (будь он человеком, я бы решил, что передо мной психопат). – Вы систематически нарушаете законы стохастики. Ваши показатели целостности организма вступают в прямой конфликт с коэффициентом безрассудства. Любой алгоритм спрогнозировал бы прекращение вашей жизнедеятельности ещё десять циклов назад, но вы функционируете (сам удивляюсь). Вы – аномалия. Это ценный ресурс для Трансендаля.