Данила Горобец Раскол

Глава 1. Пробуждение

Земля под спиной была не просто холодной — она казалась абсолютной, вымороженной пустотой, впитавшей в себя вековой подземный мрак, сырость непроветриваемых разломов и едкий, въевшийся в самый камень дух могильного тлена. Где-то в глубине невидимых глазу расщелин монотонно, с леденящей душу регулярностью капала вода. Капля за каплей. Этот глухой звук отбивал ритм, подозрительно и пугающе похожий на замедленный, сбивающийся с такта чужой пульс.

Умбер попытался вдохнуть, но грудную клетку сковало так, будто её стянули ржавыми тисками. Воздух в пещере стоял густой, тяжелый, почти осязаемый — он першил в горле гарью от тлеющих угольков, смердел перепревшей, заплесневелой соломой, застарелым потом и липким, удушливым смрадом лампадного масла, выгоревшего до самого дна. Осознание реальности возвращалось медленно, мучительно, продираясь сквозь пелену липкой дурноты. Самым первым сигналом стала тупая, пульсирующая боль в затылке. Каждое движение глазного яблока отдавало в черепе резким, колющим спазмом, словно ему в основание черепа вогнали тупой, раскалённый ржавый гвоздь и теперь проворачивали его на миллиметр за миллиметром. Он лежал на голых, покрытых скользкой, маслянистой на ощупь зеленоватой слизью каменных плитах. Из всей одежды на его окоченевшем теле оставались лишь грязные, разорванные в клочья брезентовые обноски, насквозь пропитанные ледяным потом и сыростью. Мысли путались, рассыпались на осколки, отказываясь складываться в единую картину. Он не понимал, где находится, что произошло и как вообще здесь оказался. Реальность казалась чужой, расколотой на куски, а память хранила лишь пустоту и гудящую боль.

В самом центре просторной, уходящей во мрачные своды пещеры раскинулось древнее святилище. Здесь был выложен замкнутый круг из массивных, грубо обтесанных камней, исчерченных глубокими, темными трещинами, и древний алтарь со стёртым гербом и высеченным на нем расколотым пополам кругом. По внутреннему периметру этого каменного круга, прямо в специально выдолбленные углубления и пазы в полу, были установлены тяжелые факелы. Их живое, дрожащее пламя отбрасывало высокие тени на стены и выхватывало из темноты фигуры людей. Шестеро старших жрецов стояли неподвижно внутри этого круга, словно изваяния, высеченные из той же сырой породы. Они облачены в тяжёлые, до блеска засаленные по краям шерстяные рясы, от которых разило кислятиной, старостью, перепревшей шерстью и густым, осязаемым страхом. Этот страх исходил от них невидимыми волнами — липким, животным ужасом перед лицом неведомого. Вдоль узкого, уходящего в непроглядную черноту извилистого коридора жались ещё около полутора десятков младших послушников. Они не вставляли факелы в стены — каждый из них держал тяжелый деревянный шест с горящим факелом прямо в дрожащих руках, освещая путь во тьму. Никакой фальшивой злобы, зависти или показной грубости в глазах жрецов не было и в помине. Перед ними стояло живое, пугающее до паралича в пальцах чудо — воплощенная, осязаемая воля богини Иллитории, впервые за всю историю здешних родов решившейся призвать кого-то из иного мира. Никто до него не удостаивался подобного зова; это казалось невероятным, содрогающим самый фундамент их веры знамением, спустившимся в этот выжженный карьер из неизведанных высей.

Старший из жрецов, дряхлый старик с провалившимся беззубым ртом, покрытой старческими пятнами кожей и безумными, налитыми лихорадочным, истеричным экстазом глазами, тяжело задышал. Его сухие плечи затряслись в мелкой дрожи. Издав странный, похожий на всхлип хрип, он рухнул на колени прямо в липкую, грязевую жижу у самых ног Умбера. Старик прижался лбом к холодным плитам, судорожно сжимая и разжимая иссохшие, покрытые цыпками пальцы, и зашептал срывающимся, полным истеричного благоговения шепотом:

— Озарил… Сам с небес… Озарил нашу темень, о великая милость… Смилуйся, божественное дитя, не оставь нас впотьмах… Услышь мольбу нашу, не отринь раков твоих…

Умбер чувствовал этот нависший над ним молитвенный гул как физическую тяжесть. Но ответить он не мог — горло пересохло, словно набитое раскаленным песком.

В этот самый миг реальность вокруг него на долю секунды дала жуткий, выворачивающий наизнанку сбой. Сырой, могильный подземный смрад мгновенно испарился, сметенный внезапным порывом незнакомой, неземной стихии. В нос ударил резкий дух жжёной смолы и тяжелой, липкой вони, не имеющей имени в этом мире. Этот внутренний сбой, эта фантомная вспышка погасла сама себя так же внезапно, как и возникла, растворившись в сырости пещеры.

И тут же, прямо внутри черепной коробки, поверх пульсирующей боли в затылке, отчетливо и громко прозвучал приказ, ввинтившийся в мозг раскаленной иглой. Это был тонкий, надтреснутый, сорванный мальчишеский голос — голос, от которого по спине побежали ледяные мурашки и который почему-то казался пугающе, до скрежета в зубах знакомым, хотя Умбер не мог бы назвать ни его хозяина, ни откуда он его знает. Голос, заставлявший кровь стынуть в жилах:

«Спаси этот мир».

Его замутило. Прежде чем он успел осмыслить этот приказ, двое молодых послушников сделали шаг вперед. Их лица были белее мела, а руки дрожали так сильно, что факелы в их пальцах заходили ходуном, заставляя тени метаться по сводам. Боясь вздохнуть лишний раз, они бережно, с благоговейным ужасом подхватили его под слабые, ватные руки, помогая ему приподняться над землей.

Один из них суетливым, трепетным движением накинул на зябнущие, покрытые мурашками плечи Умбера тяжелый, донельзя пропахший прелым ладаном, старостью и тлением шерстяной балахон. Второй послушник, испуганно озираясь назад на темный зев коридора, дрожащими пальцами протянул ему тяжёлый, уродливый предмет — кусок кованого металла, сплошь изъеденный рыжими хлопьями въевшейся ржавчины.

— Держи… Дар храма нашего… — пролепетал послушник, едва слышно шурша губами и тут же отпрянув назад, в спасительную тень.

Собрав последние остатки воли, Умбер тяжело качнулся вперед и встал на ноги. Земля под ногами казалась шаткой, но он сделал первый шаг. Шестеро жрецов, падая ниц по мере его продвижения, расступались перед ним в глубоком поклоне, провожая пришельца восторженными, полными слёз, безумия и суеверного трепета глазами. Не сказав ни слова, опираясь на шаткие колени и сжимая в онемевших пальцах ржавый кусок железа, он медленно двинулся по узкому, вырубленному в суровой скале коридору, уходя во тьму, туда, где за изломанными ступенями угадывался неверный, грязный свет поверхности Эйдоса.

Подъем по выбитым в грубом камне ступеням казался бесконечным, изнуряющим испытанием. Каждый шаг давался с трудом: ослабшие, ватные колени дрожали и норовили подогнуться, а тупая, ритмичная пульсация в затылке отдавалась в висках тяжелыми, свинцовыми ударами. Накинутый на плечи тяжелый шерстяной балахон пах прелым ладаном, застарелым потом и тлением; его грубая, жесткая ткань царапала шею, а при каждом движении раздавался глухой скрип, сливающийся с чавкающим звуком шагов по влажному камню. Позади, во мраке подземного святилища, оставались липкий могильный смрад, удушливый чад факелов и безумный, шепчущий ужас жрецов, но легче от этого не становилось. В зажатой потной ладони лежал тяжелый, холодный кусок металла — уродливый, сплошь изъеденный рыжими хлопьями ржавчины обломок, который давил своей мертвой тяжестью на пальцы. А в голове, поверх нарастающего глухого раздражения, вновь и вновь всплывал этот ненавистный, сорванный мальчишеский голос: «Спаси этот мир». Умбер с ненавистью сжал зубы, отгоняя навязчивый фантом. В голове царила абсолютная, выжженная пустота. Никаких воспоминаний, никаких ответов на вопрос, кем он был до этого и где находился — лишь звенящий вакуум, в котором не существовало ни прошлого, ни привычной реальности, ничего. Он просто возник здесь, в этой подземной дыре, и этот факт казался диким, абсурдным, выворачивающим наизнанку саму логику бытия. Узкий туннель сузился, потолок резко пошел вверх, и впереди забрезжил тусклый, белесый просвет. С каждым шагом воздух менялся: сырой подземный холодок начал вытесняться тяжелой, удушливой атмосферой внешнего мира. Наконец, Умбер переступил порог пещеры.

Удар грязно-серого дневного света был подобен физическому тумаку. Глаза, долгие часы пробывшие в абсолютной темноте, мгновенно пронзило острой, режущей болью. Веки судорожно сжались, по лицу непроизвольно потекли слезы, а в голове затылочная боль вспыхнула с новой, ослепляющей силой. Он зажмурился, тяжело прислонившись плечом к холодному, шершавому косяку выхода, и судорожно задышал открытым ртом, пытаясь совладать с подступающей тошнотой и липким ужасом от собственной беспомощности. Когда зрение кое-как вернулось, пропуская сквозь пелену слез размытые контуры, перед ним открылся Эйдос. Он замер в полном шоке, не в силах вымолвить ни слова. Перед ним лежал чужой, уродливый, враждебный мир. Здесь не было ни зелени, ни открытого синего неба — лишь бесконечный, давящий купол свинцовых, затянутых гарью туч, сквозь которые солнце пробивалось грязным, белесым пятном. Прямо перед глазами возвышались циклопические, монолитные стены древних полуразрушенных руин. Они были сложены из гигантских, грубо отесанных глыб, почерневших от вековой копоти и исчерченных глубокими трещинами, в которых застряла мертвая пыль. У подножия горы раскинулось убогое поселение, слепленное из шлака, глины, навоза и обломков серого камня. Над низкими лачугами вились чадящие струйки едкого дыма, смешиваясь с тяжелой взвесью в воздухе. Чуть в стороне, на крутом, изрытом склоне, чернел прямоугольный провал небольшой местной шахты — зловещая пасть, уходящая в недра горы, где беспрерывно, эоны напролет, вручную долбили породу. Атмосфера давила наваливавшейся со всех сторон духотой. В воздухе висел тяжелый коктейль из дешевого табака, тлеющего кизяка, запаха тухлой, прокисшей похлебки, въевшейся угольной пыли и металлического привкуса ржавчины на губах.

Он сделал первый шаг на поверхность, тяжело ступив на раскатанную, месивоподобную грязь узкой тропы. Дорога к первым постройкам тянулась медленно, изнуряя тело. Каждая мышца ныла, балахон путался в ногах, а ржавый кусок железа казался неподъемной гирей. Разум отказывался принимать увиденное, цепкая пелена непонимания давила на виски сильнее любой боли. Вдоль тропы и у стен убогих лачуг суетились местные обитатели — эоны. Это были согбенные, сутулые фигуры в засаленных лохмотьях и грубой, потрескавшейся коже. Их лица казались выжженными и безжизненными: серая земляная кожа, глубоко запавшие глаза и пустые провалы глазниц, в которых едва теплился угасающий свет. Они занимались своей тяжелой, беспросветной рутиной: одни с надрывным скрипом тянули тяжелые тачанки, доверху засыпанные серой породой, другие молча тащили вязанки хвороста. Когда Умбер проходил мимо, работающие на мгновение замирали. Тяжелые, липкие, суеверные взгляды проходящих мимо работяг вонзались в его спину, как сотни раскаленных игл. Никто не осмеливался подойти близко, никто не поднимал глаз слишком высоко, но в воздухе вокруг него зазвучали глухие, еле слышные шепотки. Они передавали из уст в уста одно и то же слово — «возвращенец», «гость из святилища», — полное суеверного ужаса и отчуждения. Эти голоса шуршали сухой листвой, проникая под балахон и вызывая глухую дрожь во всем теле. Он шел, стиснув зубы до скрежета, чувствуя себя выброшенным на берег чужого кошмара. Внутри него поднималась волна горячей, удушливой ярости и липкого непонимания. Какого черта они на него пялятся? Где он оказался? Вокруг него лежала разваливающаяся на куски помойка, населенная молчаливыми тенями, а в голове продолжал назойливо зудеть мерзкий мальчишеский голос, требующий невозможного.

Тропа вывела его на просторную, задымленную площадь, посреди которой горбилась примитивная кузня. Жар от нее чувствовался за десяток шагов — открытый жаровенный горн пыхал в лицо сухим, обжигающим воздухом, смешанным с едкой гарью, запахом раскаленной окалины и серы. Тяжелые кожаные меха, привязанные к деревянным рычагам, издавали ритмичный, скрипучий стон. У горна суетился кузнец — кряжистый, налитой тяжелой силой амбал с широкими, покрытыми швами плечами и страшным, багровым ожогом, который стягивал всю левую половину его лица от скулы до шеи, заставляя глаз таращиться в вечном, немигающем испуге. Он яростно наваливался на меха, заставляя угли гудеть и плеваться снопами искр. Умбер действовал вслепую, подчиняясь лишь тупому, инстинктивному порыву превратить выданный жрецами ржавый обломок в какое-то подобие оружия. Он молча приблизился к жаровне и сунул железяку прямо в самое сердце раскаленных, белых от жара углей.

Реакция последовала мгновенно.

Кузнец взревел, бросил меха и в два шага оказался рядом, оттолкнув пришельца мощным плечом. Его багровое лицо перекосилось от злости.

— Ты чё творишь, урод? Руки убрал, сука! Ты чё, меня плохо слышишь? Сейчас я тебе мозги-то вправлю, ублюдок, — рявкнул он пропитым, сорванным на хрип голосом, подхватывая со стола тяжелый железный черпак для расплава.

Не дав Умберу опомниться, амбал с размаху обрушил увесистый инструмент плашмя прямо по ребрам пришельца. Удар был чудовищной силы. Воздух со свистом вылетел из легких Умбера вместе с хрипом, ноги подкосились, и он рухнул навзничь в липкую, маслянистую грязь у края площади. Боль обожгла грудную клетку, а во рту появился густой металлический привкус крови. Кузнец тяжело выдохнул, презрительно сплюнул на землю рядом с поверженным чужаком и глухо, но четко, словно по буквам бросил:

— То-то же, блядь. Нехуй лапать чужой горн.

Вокруг замерли зеваки. Несколько местных работяг в засаленных балахонах приостановились, бросив пустые тачанки, но в их пустых глазницах не было ни сочувствия, ни гнева — лишь глухое, отстраненное равнодушие. Опознав в упавшем человеке гостя из святилища, они поспешно отвели взгляды, суетливо отворачиваясь и растворяясь в серой дымке, чтобы не вляпываться в чужие проблемы. Умбер лежал в грязи, хватая ртом тяжелый воздух, когда из тени подгнившего навеса соседней лачуги к нему кто-то юрко подприметился. Четкие, быстрые движения, запах пота и гари. Чумазый пацан лет двенадцати, с острым, исцарапанным лицом и цепкими, бегающими глазами уличного беспризорника, на чье детство пришлась вся эта затяжная местная жуть, ухватил Умбера за плечо своими грязными пальцами.

— Эй, вставай, дурень, поднимайся, пока этот одноглазый хрен тебя окончательно не прикончил! — прошипел мальчишка, рывком вытягивая Умбера из грязи и оттаскивая его в узкий проход между гнилыми стенами.

Умбер тяжело осел на холодный камень, с трудом переведя дыхание, и приложил окровавленную ладонь к саднящим ребрам. Мальчишка отступил на шаг, подозрительно и одновременно с каким-то липким, суеверным страхом оглядывая пришельца с ног до головы, и сплюнул в пыль.

— Меня зовут Рик, — хрипло бросил пацан, нервно дернув плечом. — И ты совсем головой поехал, раз решил лезть к чужому горну, не зная местных порядков. Орта бы тебя в те угли живьем закатал и глазом не моргнул.

Рик нервно потер нос, покосившись на сжатый в руке Умбера кусок железа, после чего перевел взгляд на чужака.

— Весь нижний посад уже на ушах стоит, — затараторил он, понизив голос до испуганного шепота. — Слухи ползут, будто тебя только что выволокли из святилища. Первый возвращенец за хрен знает сколько лет. Только выглядишь ты паршиво для посланца небес, честно слово. В таком виде на улице тебе и часа не протянуть — местная шпана живо горло перережет за этот балахон или просто ради забавы прихлопнет.

Умбер скривился от тупой боли в затылке, с трудом разлепил запекшиеся губы и хрипло, едва слышно выдавил сквозь зубы:

— А ты… не мал еще… для таких словечек, щенок?

Рик вскинул подбородок, криво усмехнувшись с напускной уличной наглостью:

— В двенадцать лет тут уже не до детских сказок, дядя. Жизнь научит выражаться, когда вокруг одна серая грязь да голодные рожи.

Пацан сделал паузу, оценивая состояние пришельца, и кивнул на темнеющую вверху скалы массивную каменную арку.

— Тебе бы со стариком Вейном следовало поговорить, может, он поможет разобраться, чё с тобой делать. Топай в верхнюю Цитадель, пока тебя тут не прибили. Идем, я покажу тропу, только не отставай, черт бы тебя побрал.

Долгая, изнурительная дорога пролегла через лабиринт серых, тесных улочек поселения. Воздух здесь становился всё гуще, пропитываясь отвратительной смесью гари, зловония открытых стоков, стекающих по камням, и кислым духом полуподвальных кабаков, откуда доносился пьяный, надрывный хохот. Рик шел впереди, постоянно оглядываясь, и взахлеб, с изнанкой липкой тревоги в голосе, принялся вываливать на Умбера местные расклады.

— Вейн сейчас сам не свой, крыша у него едет наглухо, — шептал пацан, перепрыгивая через лужи с грязной жижей. — У старого хрыча паранойя изо всех щелей лезет. Помешался на ночных нападениях! Говорит, твари из проклятых руин за горой совсем озверели, прут на стены каждую ночь. Граница-то трещит по швам, сука — все отлично помнят, какая жопа здесь творилась еще с тех пор, как мир перевернулся, хотя ты, судя по твоей тупой роже, вообще не врубаешься, о чем я толкую.

Рик сплюнул на камни и продолжил, обходя стороной груду протухших отходов:

— Цитадель держит под собой всё: и шахты, и коптильни, оставшиеся магические школы, и этот убогий паек. Вейн правит железной рукой, а жрецы под ним ходят, потому что только у Старейшины есть люди с нормальным оружием, а не с ржавыми железяками. Все остальные здесь — просто расходное мясо для рудников. И вот теперь появляешься ты, мать твою…

Умбер слушал этот непрекращающийся бубнеж сквозь пелену адской боли в затылке. Его мутило от каждого шага, ржавый кусок железа жег ладонь, а в голове назойливым эхом бился чужой, ненавистный мальчишеский голос, требующий невозможного от человека, который сам едва держался на ногах.

Тяжелые створки ворот верхней Цитадели скрипели на кованых петлях, источая запах осадочной гари, копоти и прелого сукна. По обе стороны прохода застыли двое стражников в потертых, латанных железных кирасах. На ремнях у них висели массивные зачарованные ружья — грубое железо, соединенное с простыми механизмами и выведенными на стволы рунными пластинами, способное выплеснуть сгусток раскаленной маны на короткой дистанции, но абсолютно громоздкое в ближнем бою. Рик, запыхавшийся и возбужденный долгой дорогой, выскочил чуть вперед, чувствуя себя здесь, у престижной границы, увереннее. Он шумно шмыгнул носом, откинул со лба спутанную прядь сальных волос и попытался бравировать перед часовыми, ткнув грязным пальцем в сторону Умбера:

— Эй, открывайте давай! Эту падлу сама богиня из святилища притащила, слышите? Настоящий герой, мать его!

Один из стражников, с синяком под правым глазом и опухшими от вчерашней браги щеками, тяжело оперся прикладом зачарованного ружья о щербатый камень. Он мутным взглядом окинул шатающегося Умбера, сплюнул густую слюну в пыль и глухо бросил напарнику:

— Да не факт вообще, что это посланник великой богини, сопляк! Скорее уж какая-то шелудивая тварь, приспешник Энда…

В ту же долю секунды второй стражник — жилистый амбал с перебитым носом и оскаленными в желтой злобе зубами — резко дернулся, словно его полоснули по горлу бритвой. Лицо его мгновенно побелело, а глаза налились бешеным, паническим страхом. С тяжелой, звериной отмашки он врезал напарнику кулаком в лицо. Звук глухого удара плоти о плоть утонул в гуле ветра; первый стражник отшатнулся, завалившись плечом на створку ворот и грязно выругавшись.

— Ты совсем ебнулся, ты че несешь, сука?! — взревел второй стражник сорванным, страшным шепотом, судорожно озираясь по сторонам. — Какого хуя ты эту падлу поминаешь?! Забыл, какой кровью нам обошлась та «победа» пять лет назад, когда мир едва не треснул по швам?! Еще раз эту срань вслух назовешь — я сам тебе кишки на этот приклад намотаю, чтобы не вонял!

Не дав опомниться ни ошарашенному напарнику, ни пришельцу, разъяренный стражник резко развернулся, вскинул ружье и упер его ствол прямо в грудь Умберу, передернув затвор с лязгом тугой пружины.

— А вы оба — пасть закрыли и валите отсюда нахуй, пока я сюда гарнизон не созвал! Шагу дальше — и внутренности по камням размажу!

Рик, сжавшись от этого внезапного взрыва ярости в маленький комок, мгновенно растерял всю свою уличную наглость. Он побледнел до синевы, сделал судорожный шаг назад, путаясь в собственных ногах, и зашептал срывающимся, паническим голосом, дергая Умбера за рукав балахона:

— Не, всё… Уходим отсюда, нахуй! К воротам соваться нельзя, эти прибьют и не поморщатся. И домой мне с тобой путь заказан, ни в коем случае нельзя возвращаться! Батя с матерью шкуру живьем сдерут, если узнают, что я по нижнему посаду шлялся с чужаком да еще у ворот крутился. Меня и без того дома ждет ремень да голодная яма на цепи. Тебе самому срочно нужны хоть какие-то медяки на ночлег, иначе сдохнешь на этой грязи до рассвета. Единственное место, где таким бродягам платят за грязную работу — это гильдия на дальнем краю посада. Иди туда, понял?!

Не дожидаясь ответа, двенадцатилетний пацан резко отпрянул в тень ближайшей прогнившей стены, крутанулся на каблуках и стремглав исчез в лабиринте серых, вонючих переулков, оставив Умбера одного под прицелом стражника. Умбер медленно опустил взгляд, развернулся и поплелся обратно через весь нижний посад. Каждый шаг давался с трудом: раскаленная мигрень в затылке пульсировала в такт ударам сердца, а в ребрах после недавнего удара кузнеца полыхало так, будто туда забили раскаленный гвоздь. Ноги утопали в липкой, маслянистой грязи. Дорога вывела его к приземистому, убогому зданию гильдии, слепленному из почерневших от копоти брусьев и обломков камня. Из приотворенной двери наружу валил густой смог табачного дыма, едкий смрад кислого пота и прелой кожи. Умбер толкнул плечом тяжелую дверь и переступил порог. Внутри, за длинным, изрезанным ножами столом, сидел гильдмастер. Его звали Бром. Это был коренастый, кряжистый мужик с широким лицом, густой рыжеватой бородой вперемешку с сединой и цепким, пронзительным взглядом человека, который видел слишком много смертей за дешевую похлебку. Пальцы Брома, толстые и узловатые, лениво перебирали горсть железных жетонов.

— Еще одно голодное мясо приползло, — хрипло, будто перемалывая гравий в глотке, процедил Бром, поднимая на вошедшего тяжелый взгляд. — Из святилища, говоришь? Мне плевать, откуда ты вылез, бродяга. Здесь богам не молятся, здесь за кусок хлеба пашут.

Бром смачно сплюнул на дощатый пол и продолжил чеканить сухие правила:

— Слушай сюда и запоминай, пока челюсть цела. Имени у тебя здесь нет, ты пустое место. В гильдии ранги простые, как топор:

— Тиро— это ты. Нулевой статус для пришлого мяса, у которого за душой ни гроша, ни нормального клинка.

— Нейт— те, кто пережил первую вылазку и удержался в гильдии.

— Окс— копатели с мозолями на костях, тащущие руду и хлам из пограничья.

— Векс— старые стервятники, выжившие в руинах.

— Нокс— глухая верхушка, до которой дотягиваются единицы.

Бром сгреб со стола тяжелый металлический кругляк с выбитым клеймом «Тиро» и с размаху швырнул его прямо в грудь Умберу. Кругляк звякнул о засаленный балахон и упал в грязь у ног.

— Задания для таких, как ты, самые грязные, — продолжил Бром, скалясь в усмешку. — Хочешь заработать медяки — помогай местным лавочникам таскать мешки, спускайся в сырые подвалы на зачистку плодящихся от сырости гигантских крыс или пасись у шахт: добывай уголь и медь. Если есть хоть капчашки сноровки — собирай целебные травы на болотах, трави ползучую слизь или ищи скопления магической эссенции. В отличие от обычной маны, здесь она из-за дикой концентрации застывает плотными кристаллами, за них на рынке дают хорошую цену. Принесешь — получишь расчет. Сдохнешь в шахте или в стоках — твои проблемы, за тобой никто не пойдет. Подбирай жетон и проваливай, у меня без тебя работы хватает.

Умбер медленно опустился на одно колено, скрипнув зубами от резкой боли в ребрах, и зажал в пальцах холодный металл с клеймом «Тиро». В голове

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.