Зоя Ласкина Цинь поет небесам о печали

Все права защищены. Никакая часть данной книги не может быть воспроизведена в какой бы то ни было форме без письменного разрешения владельцев авторских прав.

© Змеева Л., Ласкина З., 2026

© Оформление. ООО «МИФ», 2026

Одна добрая мысль водворит согласие в целом мире. Одна крупица чистоты сердца будет благоухать сотню веков[1].

Древние не видят сегодняшней луны, но сегодняшняя луна некогда освещала древних[2].

Пролог

Есть старинная легенда о сотворении – точнее, пробуждении мира. Были неподвижной земля и безмолвным небо, пока чудесным образом не явились верховные божества Дракон и Феникс, вдохнувшие в землю и небо жизнь. Древние философские трактаты называют встречу – точнее, брачный союз – этих божеств первопричиной зарождения энергии ци, которая, согласно упомянутым трактатам, разделилась на инь и ян. Эти противоположности как две противоборствующие силы и запустили разделение прежде беспредельного бытия. Отсюда и пошли понятия света и тьмы, неба и земли, прошлого и будущего. В дуальности большинства явлений не приходится сомневаться, как и в существовании ци, доказанной веками научных экспериментов и серьезной работы. В конце концов, само существование ци, как и ее совершенствование, успешно демонстрируют заклинатели, и ныне являющиеся частью общества, пусть и утратив политическое влияние.

Однако Дракон, Феникс и их дети, ставшие покровителями первых заклинательских кланов, – не что иное, как красивая легенда о зарождении общества и государственности. Во времена, от которых не осталось сколько-нибудь внятных и внушающих уважение письменных источников, закономерно было обожествлять силы природы, небесные светила, созвездия и даже животных. Анимализм современная наука склонна рассматривать как вариант первобытной религии – а значит, вполне логичными выглядят имена сыновей и дочери верховных божеств: Лазурный Дракон, Красная Птица, Белый Тигр, Черная Черепаха, Летучая Рыба, Жемчужный Дельфин, Желтый Журавль, Голубой Феникс.

Да, древность и жизнестойкость этой легенды о богах и пробуждении мира вызывает уважение, однако согласитесь, что верить ей в наше время – признак незрелости ума. Были и другие легенды о других богах, которые теперь помнят единицы, но мы не можем с уверенностью утверждать, что все эти боги существовали в действительности. Ветер уносит облака, роса испаряется под лучами солнца – так и мировоззрение людей меняется с течением времени.

Глава 1. Среди всех инструментов цинь – самый изысканный

«Если реставратор хочет достичь успеха в своем деле, ему следует развивать умение концентрироваться на задаче, эрудицию и ответственность, а также любить историю, постоянно учиться и совершенствоваться. А еще быть усидчивым и терпеливым – не каждый предмет готов покориться сразу даже зоркому глазу и умелым рукам, с некоторыми придется договариваться, если не приручать, как дикого зверя». Так говорил один из преподавателей Си Цзисина, почтенный профессор и признанный специалист, и Цзисин был с ним согласен, по крайней мере сегодня.

С гуцинем, который достался ему в этот раз, договориться не удавалось долго. Инструмент попал к молодому реставратору из частной коллекции и требовал особого внимания и ухода: отсутствовал хучжэнь[3] – очевидно, отвалился со временем; оба «пруда», и «фениксов», и «драконов»[4], были забиты свалявшейся пылью и трухой, старинные шелковые струны – порваны или изношены. Повреждения казались серьезными, но на деле были весьма незначительными для гуциня, изготовленного примерно в 500 году после С. г.[5] Скорее всего, он просто лежал в хранилище, защищенный от вандализма и погодных условий, но не от времени, – и время оставило след.

А прежде… прежде его явно любили, на нем явно играли. Ведь как можно не любить настолько прекрасный инструмент и не давать ему звучать?

Уцелевшие струны Цзисин снял еще пару дней назад, тогда же протер поверхность специальным средством, чтобы убрать грязь и пыль, тщательно вычистил щеткой оба «пруда» и оставил подсыхать. Сегодня можно было уже приступить к удалению старого слоя лака. Если бы Цзисин выполнял заказ для музея, он не снимал бы прежнее покрытие, а пытался восстановить его, удаляя лишь очевидные сколы и заполняя глубокие трещины воском, на который потом лег бы новый слой лака. Однако нынешний владелец циня дал четкие указания: восстановить изделие до той степени, чтобы его вновь можно было использовать. Значит, он должен не только вернуть гуциню голос, но и помочь сбросить сотни прожитых лет.

Вооружившись наждачкой, Цзисин принялся за ошкуривание корпуса.

– Знаю, господин цинь, непросто будет запеть после стольких веков, но будьте уверены – этот скромный мастер сделает все от него зависящее, – сказал он и хмыкнул невольно. Будь здесь старшая сестра, непременно буркнула бы что-то вроде: «Опять со своими деревяшками беседуешь! Ты что, древний отшельник? Вышел бы на улицу, встретился с друзьями, воздухом подышал! Только и знаешь, что работать да в юйван[6] сидеть!» Впрочем, Линлань никогда не злилась на брата всерьез: ее жизнь тоже была неразрывно связана с древностями. Она изучала историю Жэньго, писала статьи для научных порталов, ездила в музеи и на раскопки, но прежде всего ее интересовали люди, с которыми можно было поговорить. Предметы истории и искусства оставались для нее вторичными.

Цзисин же любил работать именно с ними. Люди могли обмануть, замолчать важные сведения, просто отказаться общаться, но вещи – никогда, если найти к ним подход. Особенно музыкальные инструменты, созданные для музыки и пения. Петь проще, чем говорить, пением можно рассказать обо всем, что нужно. Это не было фантазией Цзисина, что бы ни думала по этому поводу Линлань, – многие исследователи считали, что петь древние люди научились гораздо раньше, чем освоили устную речь, и считали явно недаром.

Закончив с первым ошкуриванием, Цзисин взял другую наждачку, менее грубую, для удаления остатков лака. Руки работали, а мысли уносились далеко, в школьные времена, когда их с классом возили на экскурсию во Дворец Дракона, восстановленную древнюю резиденцию заклинательского клана Хань Ин – увы, ныне несуществующего. Этот некогда влиятельный клан занимал значительные земли в центре Жэньго, пользовался милостью и расположением династии Чэнь, четвертый император которой, Чэнь Шэньсинь, был в большой дружбе с Хань Дацзюэ, тогдашним главой клана. Время правления династии Чэнь, как и правление династии Цинь, урожденных заклинателей, клан благополучно пережил, оставаясь в тени. Выжил он и в период раздробленности и междоусобных конфликтов; потом брошенную власть подобрал Хань Дасинь и стал новым императором. Говорили, он полностью унаследовал величие и красоту своих предков; говорили, его благословил сам Лазурный Дракон, божественный покровитель клана; много чего говорили. Кто теперь разберет, сколько правды в тех словах? Точно известно только, что через двести пятьдесят лет увяла и династия Хань, начало которой дал этот стойкий сердцем[7] заклинатель. Однако заложенный им город Синьду[8] оставался столицей и по сей день, пульсируя жизнью на перекрестке водных, наземных и воздушных путей, заменив собой древний Ин, столицу клановых земель и династии Цинь. А вот Дворец Дракона не пережил столетий и был восстановлен лишь в нынешнем веке силами оставшихся заклинателей. Да и то не полностью: Цзисин видел в центральном павильоне макет прежней резиденции, видел и планы-чертежи на дорогой бумаге с шелковой нитью, выложенные под стеклом витрин. Когда-то вдоль реки вилась цепь зданий, сверху и впрямь походивших на вытянувшегося на берегу дракона. Теперь от туловища остались лишь голова, шея и правая лапа; также были восстановлены главные ворота цвета киновари, внутренние резные ворота, изображавшие сцены из истории клана, и главный двор. Бывшее жилище главы отдали под музей, где собрали уцелевшие личные вещи, предметы быта и рукописи.

«Помимо Хань Дасиня, первого императора династии Хань, история сохранила имя его славного предка Хань Дацзюэ, – рассказывал экскурсовод. – Он был известен не только как редкой красоты мужчина, но и как мудрый и рачительный глава, сумевший восстановить клан после так называемой битвы с чудовищной огненной птицей. Маловероятно, что речь идет о настоящем чудовище. Скорее всего, так метафорически древние хронисты называли некоего внешнего врага, угрожавшего землям Жэньго, против которого объединились все семь заклинательских кланов. Для старинных хроник характерны подобные преувеличения и художественные образы. Наверняка имелись в виду кочевники сюнну[9], склонные сжигать все на своем пути. Их вторжение могло совпасть по времени с природными катаклизмами наподобие землетрясения. По данным геологов, местность на границе земель Сяньян и Юн, нынешних провинций Сяньчу и Юнмин, часто от них страдала: первым масштабным землетрясением стало легендарное Сошествие гор, а менее чем через сто лет случилась и “битва с чудовищем”. Как бы то ни было, Хань Дацзюэ смог вывести клан из упадка, оставив по себе не только добрую память в народе, но и сборник сочиненных им мелодий. Составлен сборник был еще при жизни главы, но окончательное оформление получил уже в период династии Хань вместе с названием “Ханьские мелодии”, под которым известен и по сей день. Невероятно, но сохранился и гуцинь Хань Дацзюэ, Синь Шэн-чу[10], – его вы можете увидеть в главном зале…»

Во время речи экскурсовода Цзисин обратил внимание на хранителя музея, старого заклинателя в цветах клана У Минъюэ – нефритово-зеленом и коричневом. Именно этот клан, процветающий и поныне, многое сделал для сохранения памяти о прошлом, немало средств и сил вложил в реставрацию Дворца Дракона – и, очевидно, знал какую-то другую правду, не ту, что рассказывали на экскурсии, судя по тому, как укоризненно качал головой старик на словах о вымышленном чудовище. Однако потом Цзисин позабыл и о сомнениях, и о старике-хранителе, едва увидел тот самый гуцинь.

Он стоял на возвышении в застекленной витрине и почти светился в лучах солнца, проникавших сквозь искусную систему окон в потолке. Мягко поблескивало светлое лакированное дерево, и трещины, разбежавшиеся по лаку за минувшие столетия, напоминали то ли разломы во льду замерзшего озера, то ли силуэты облаков на рассветном небе. Под корпусом был бережно расстелен белоснежный чехол, и собранные из серебристых нитей кисти походили на драгоценности, затерявшиеся на дне реки. Рекой, длинной и светлой, был сам гуцинь – несомненно, той самой Дацзиньхэ, на берегах которой стоял Дворец Дракона и у которой наверняка сочинял свои мелодии легендарный глава. Рекой, текущей в этот самый миг сквозь сердце замершего в восхищении Цзисина. «Неужели когда-то мир и правда был полон чудес? Неужели и правда бессмертные заклинатели парили в облаках и повелевали стихиями? – подумал Цзисин, еще мальчишка, и следующей мыслью было: – Как жаль, что мир уже не тот…»

В конце экскурсии им поставили запись мелодии из сборника Хань Дацзюэ под названием «Одна радость». И когда музыка рассыпалась серебром, вобрала в себя и шум реки за окнами резиденции, и шелест ветра в прибрежных ивах, зазвучала голосом памяти и надежды, Цзисин уже знал, чему хочет посвятить жизнь. Тому, чтобы эта прекрасная мелодия не умолкала.

Родители к его желанию стать реставратором отнеслись довольно спокойно. Мать, конечно, вздохнула: «Почитание прошлого и предков, безусловно, важно, но я надеялась, что ты выберешь что-то более современное». Отец же сказал: «Есть два вида совершенных людей: те, кто умер, и те, кто еще не родился. Удел всех остальных – искать свой путь, ошибаться и надеяться на правильный выбор. Чего мы могли ожидать, называя сына подобным образом?[11] Честь семьи ты сохранишь, репутацию в таком деле заработаешь. Иди!»

С честью семьи все было в порядке и без участия Цзисина. Увлекшись прошлым, он проследил историю Си едва ли не до Сошествия гор; пришлось, конечно, покопаться в архивах и побеседовать с родственниками разной степени дальности. Поиски в юйван тоже дали результаты – хотя отделить реальность от вымысла в найденном оказалось решительно невозможно.

И тем не менее он смог выяснить следующее.

Род Си восходил к трем (по некоторым источникам, четырем) братьям. Достоверно было известно о двоих: Си Сяньцзань, владелец лавки тканей, прославился как успешный предприниматель и отважный путешественник, торговавший со странами на далеком Западе и лично возивший товары по Великому пути чудес; Си Иши, чиновник первого ранга, считался родоначальником археологии, много сделавшим для восстановления отношений простых людей и заклинателей и сохранившим для потомков значительную часть наследия прежних времен – его находки до сих пор выставлялись в музеях в законсервированном Сяньяне, древней столице клана Цинь, и в Синьду, а разработанные им законы по-прежнему служили основой современного права.

Касательно третьего и четвертого братьев информации почти не нашлось. В «Записках о деяниях Ин-ди, четвертого императора, и его прославленных приближенных, составленных чжунсань гунчжу[12] Лю Сюли», одном из немногих сохранившихся полных и доступных источников о той эпохе, вскользь упоминался Си Ючжэнь, монах-даос, «чья судьба была подобна яшмовой росе на золотых листьях»[13]. Судя по сожалениям автора «Записок», долго Си Ючжэнь не прожил, однако напрямую о его смерти не говорилось.

Конкретных сведений о четвертом брате Цзисин также не нашел, но в тех же «Записках» семья Си называлась «несчастливой, сполна рассчитавшейся со смертью за зловещее число», а значило это, скорее всего, одно: созвучие фамилии со значением «четыре» и слова «смерть». Соответственно, братьев могло быть четверо. Слабый след обнаружился в поэтическом сборнике той эпохи авторства некоего Сунь Хэпина: целое стихотворение посвящалось судьбе четырех братьев, в двух из которых явственно узнавались Си Сяньцзань и Си Иши, третий описывался как «сменивший тишину и уединение монастыря Владык на грот бессмертия», а четвертый – как «гордый сын равнин и гор, чей духовный меч навеки остался в Небесных садах». Единственное, что понял Цзисин: четвертый брат, очевидно, был заклинателем, но его существование ставилось под сомнение еще более, чем третьего брата Си Ючжэня, монаха из «монастыря Владык». По крупицам собирая сведения, Цзисин пришел к выводу, что в стихотворении упоминался монастырь Тяньбаожэнь, посвященный Небесным покровителям, некогда располагавшийся в землях клана Хань Ин. Народные сказки эпохи династии Цинь рассказывали еще о некоем Белом монахе, прекрасном и праведном, спящем зачарованным сном в потаенном гроте в горной долине, где растут персики, дарующие бессмертие. Исследователи фольклора полагали историю о Белом монахе вариацией легенды о Персиковой долине, чудесном месте вдали от войн и несчастий, но Цзисин был почти уверен, что этот монах – личность вполне реальная, и считал Си Ючжэня наиболее вероятным кандидатом на эту роль.

Словом, предки – известные или предполагаемые – прославились где только могли. Про Си Иши до сих пор писали книги и снимали кино, приписывая неподкупному чиновнику и блестящему археологу все новые приключения; в честь Си Сяньцзаня назвали улицу в Чаньяне, городе, где когда-то начинался Великий путь чудес, и поставили памятник в родном Хофэе; а у Белого монаха как-то в период междоусобицы даже объявились последователи, звавшие себя детьми Бессмертия и поклонявшиеся ему как богу. Прочие родственники за минувшие века отметились разве что на государственной службе, большей частью тихо и незаметно трудясь на благо родины. И вот теперь подошла очередь Цзисина.

Вынырнув из мыслей, он легко улыбнулся инструменту в своих руках:

– Как видите, господин цинь, история моей семьи весьма занятна. Один предок открыл Великий путь чудес, другой оказался прославленным в веках чиновником, третий – и вовсе Белым монахом. Четвертый, похоже, был заклинателем… А я инструменты реставрирую. Дело ничуть не хуже, верите ли.

Отложив наждачную бумагу и смахнув деревянную пыль с корпуса, он взял широкую мягкую кисть и стал наносить смывку поперечными движениями: после ошкуривания требовалось окончательно удалить старый лак. Дело пошло быстро, и вскоре Цзисин уже подхватил миску с водой, другую кисть и мягкую салфетку, бережно промыл корпус гуциня от остатков покрытия и поставил инструмент на просушку. На лишенной лака мокрой поверхности четче проступили древесные узоры – как письмена на тайном послании, которое намочили и подержали над огнем. Интригующе и красиво, словно жаждущий быть раскрытым секрет.

– Вы понравились бы Ху-гэ[14], господин цинь, и он бы понравился вам…

Сказал – и запнулся, точно врезавшись на середине движения в прозрачную стену из самого крепкого стекла. Сколько раз за прошедшие месяцы он ловил себя на мысли, на слове, на ощущении: это надо показать Ху-гэ, об этом рассказать, это обсудить… А потом вспоминал вдруг, что того больше нет. Быть может, все дело в том, что Цзисин не видел его мертвым? Кто пустил бы его на похороны… Он лишь слышал пронзительную песню гуциня, видел искаженное агонией, укрытое тенью лицо – на той записи, что принес ему Чжао Чэньбо ненастной ночью полгода назад, на той проклятой записи.

Цзисин всегда звал его Ху-гэ: тот был старше на пять лет, но и в ином случае он не смог бы обращаться к нему по-другому. Да, по факту Вэй Тяньху не был бессмертным заклинателем – слишком далеко ушел от своего клана и от пути меча, – но все же проглядывало в его глазах и всем облике что-то такое, что заставляло вспоминать легенды о парящих в облаках заклинателях и божествах.

Они познакомились несколько лет назад на выставке традиционных инструментов, устроенной кланом У Минъюэ. Цзисин тогда только окончил обучение и ездил по стране, набираясь опыта и присматриваясь к потенциальным заказчикам. Та выставка проходила в Башне Ветров, древней клановой резиденции, где когда-то заклинатели со всей Жэньго собирались на Советы, а на верхнем этаже стояли приборы для наблюдения за небесными светилами. Цзисин задержался у стенда с эрху и его многочисленными разновидностями и так ушел в себя, что вздрогнул, услышав:

– Многие музыкальные теоретики называют эрху варварской скрипкой.

– Строго говоря, эрху не скрипка, а варварство – понятие субъективное, – машинально отозвался Цзисин и лишь потом повернулся к говорившему.

За окнами просторного зала на первом этаже башни горел над полосой прибоя алый закат, а этот человек вошел и будто принес с собой совсем иную зарю, из тех, что рождаются над золотой степью северо-запада, – а с этой зарей и крики соколов вместо взвизгов чаек, и острые звезды сухого степного неба, горящие в темных глазах так несхоже с ласковым светом звезд южного побережья.

– Вы заклинатель! – вырвалось у Цзисина, и он тут же торопливо добавил: – Прошу прощения, это вышло грубо.

– Ничуть, – белозубо улыбнулся незнакомец, – я даже рад, что вы с первого взгляда угадали. Вэй Тяньху. – И протянул руку возмутительно-бесцеремонно, на манер западных государств.

Вэй Тяньху получил свою фамилию поистине неведомыми путями: клана Вэй Далян, потомков Желтого Журавля, одного из семи изначальных кланов, не существовало уже более пятисот лет. После правления легендарных братьев-близнецов Вэй Юншэна и Вэй Юнмэя – один из которых то ли погиб после вторжения «огненной птицы», то ли был непоправимо искалечен, а второй, по слухам, ушел в отшельники, не оставив потомства, – клан какое-то время еще участвовал в общественной и политической жизни династий Чэнь и Цинь, но потом на землях Далян случилась страшная многолетняя засуха, и уцелевшие заклинатели переселились в соседние земли Ляо. На закате династии Цинь один из младших сыновей тогдашнего императора, дальнего родственника близнецов Вэй, благодаря проявившимся клановым чертам смог возглавить то, что осталось от Вэй Далян, и продлить жизнь клана еще на сто лет. Затем Вэй Далян окончательно развалился и рассеялся по другим землям: часть осталась в Чжао Ляо, часть перешла в новосозданный клан Цинь Фэйсюй – оттуда и был родом Вэй Тяньху, пусть и жил большую часть времени в Ляо.

По натуре бунтарь, в старых богов он не верил и пути меча следовать не собирался, но обладал музыкальным талантом и собрал собственную группу из товарищей по клану. Исполняли они разное: народные песни в современной обработке, каверы на зарубежные композиции, положили на музыку многие поэтические шедевры разных эпох; само собой, писали и свое. Казалось, для Вэй Тяньху не существовало никаких границ и рамок, ни жанровых, ни стилевых. Он одевался то в армейские штаны и высокие ботинки, то в бархатные пиджаки и атласные рубашки, то в кожаные куртки и брюки с широкими ремнями; волосы то отпускал, то укладывал причудливыми вихрами, не стеснялся носить ни серьги, ни ожерелья и цепочки, ни браслеты и кольца. Цзисин, с детства предпочитавший красоте удобство в том, что касалось одежды, а с началом работы и вовсе окончательно перелезший в безразмерные толстовки и спортивные штаны, каждый раз ощущал себя рядом с ним пугалом.

Сдружились они накрепко и сразу: Тяньху учил Цзисина играть на гуцине и много рассказывал о мире заклинателей, Цзисин же знакомил нового друга с виртуальным миром юйван – раньше тот сидел только в шэньло, «божественной сети» для внутреннего заклинательского пользования, и поначалу плохо ориентировался в пространстве обычных людей. Впрочем, проблемы у него были не только с юйван: порой Цзисину казалось, что при всех прочих своих дарованиях Тяньху не смог бы самостоятельно и шнурки завязать.

Во времена консерватории от казусов – разогретой в микроволновке ложки с продолжением в виде пожара или отключенного за неуплату электричества – его спасал старый друг, загадочно именуемый А-Линем. И построивший, видимо, неплохую карьеру, раз его фамилия никогда не мелькала в их разговорах даже после бутылки рисового вина – а ведь Цзисин не раз пытался разговорить Тяньху. Теперь же почетная обязанность заботы об этом великовозрастном ребенке перешла к Цзисину: и он не мог понять, каким чудом или благословением богов Тяньху дожил до своих лет, ни разу не влипнув в серьезные неприятности.

Боги, впрочем, были склонны отворачиваться от своих детей в самый неожиданный момент. Смерть Тяньху оказалась такой же пронзительной, внезапной и странной, какими были музыка и жизнь.

– Простите, господин цинь, – выдавил Цзисин, вставая. Руки задрожали – в который раз; он побоялся, что столкнет инструмент с подставки неосторожным движением. Опасно было работать в таком состоянии: не испортит покрытие, так навредит себе – как в один из тех разов, когда просто забыл надеть перчатки и плеснул смывку на голую кожу. Ему нужно было успокоиться. Выдохнуть.

Прежде с этим помогала чужая музыка. Теперь – своя.

Цзисин на нетвердых ногах добрался до углового столика: там, в золотистом чехле, отдыхал его собственный гуцинь, подарок Тяньху. Сдернул ткань, сел, взял первую ноту, задребезжавшую от нервных пальцев. С силой втянул в себя воздух, через силу же выпустил. Взял вторую. Звук проплыл по комнате – густой и сочный, – медленно истаял в холодном сумраке за окном и теплом свете ламп внутри. Восприятие обострилось, сузилось до крохотной точки: только мелодия, только колебания воздуха, только струны под пальцами правой руки. Левая лежала безвольно. А в голову все лезли, лезли воспоминания.

Первое – точно вспышка.

– Ты же помнишь, Син-ди[15], что искусство игры на гуцине всегда стояло первым в списке необходимых благородному мужу умений[16], – темные глаза Тяньху смеются. – Не самый очевидный выбор в наше время, но я рад твоему интересу. Как назовешь свой инструмент?

– Что ж, мне далеко до героев древности и прославленных мужей, и от меня едва ли ждут великих свершений, – улыбается Цзисин, поглаживая лакированный корпус, выточенный из древесины паотун[17]. – Пусть будет Мию.

– «Близкий друг»? Хорошее имя. Верного друга трудно найти, да еще и такого, чтобы понимал музыку твоего сердца.

– Ну тебя же я как-то нашел, Ху-гэ.

Левая рука коснулась струн, приглушая вибрацию. Он отвлекся бы на что-то иное, не на музыку – только вот на что? Последние годы в жизни Цзисина были только работа, работа, работа – и единственный друг. Цзисин всегда думал, что ему не нужно общение, не нужны привязанности; вот, видно, судьба и преподнесла урок. В голове вертелось неоформленное: раскатистый смех – память об этом смехе, фантомное похлопывание по плечу, улыбка, гордая и широкая, острая и белозубая.