Дмитрий А. Давыдов Невозможность социализма. Левые идеи на службе у новых элит

© Давыдов Д. А., 2024

© Издание. ООО Группа компаний «РИПОЛ классик», 2025

© Оформление. Т8 Издательские технологии, 2025

Предисловие

Одна из главных задач исследования – показать, как социалистические идеи, получившие распространение среди представителей левых движений в США, на самом деле служат интересам новых («посткапиталистических») элит. Для предоставления результатов полноценного анализа автор вынужденно упоминает в книге организации, которые на сегодняшний день в РФ имеют статус экстремистских, запрещенных или нежелательных (снабжены соответствующими маркировками). Автор не питает к ним никаких симпатий (что будет понятно из текста), однако и не может проигнорировать, учитывая, насколько велико влияние подобных организаций на современное американское общество.

Введение

Хотя класс никогда не был одним из моих приоритетов как активиста, я понимаю, что значит терпеть экономические трудности. Я все еще расплачиваюсь за свой второй винный холодильник. И я знаю много людей из рабочего класса. Кейт Миддлтон, например.

Почти половина бездомных в стране проживает в Калифорнии – штате, который утверждает, что проводит самую прогрессивную политику в отношении бедных.

Сегодня активно обсуждаются идеи конца капитализма и становления посткапиталистического общества. Левая мысль вновь в тренде, а марксизм переживает очередной ренессанс. Достаточно посмотреть на обилие академической и научно-популярной литературы на данную тему. Выходит все больше и больше книг, научных статей и публицистических материалов на тему кризисных тенденций в мировой капиталистической системе (от роста социально-экономического неравенства до господства финансов и глобальных корпораций)[2]. Происходит реактуализация идеи социализма[3], в том числе применительно к США, где все более популярными становятся «Демократические социалисты Америки» (DSA)[4]. С одной стороны, мы видим изобилие литературы по поводу различных кризисных тенденций в современном обществе: дискурсы о грядущей экологической катастрофе[5], дискуссии о власти монополий и дуополий, владеющих «средствами вычисления»[6], а также дискуссии о «капитализме наблюдения»[7], необходимости «платформенного социализма»[8] или развития платформенных кооперативов[9]. К разговору о кризисных ситуациях относится и полемика о патриархате[10], расизме[11], полицейском насилии[12], тюрьмах[13], фармономике[14], культурной логике «слишком позднего капитализма» (интимность, непосредственность, «немедленность» и т. д.)[15] и о многом другом. Одновременно с подчеркиванием кризисных тенденций многие авторы отмечают глубокие социально-технологические трансформации современного общества, открывающие путь к посткапитализму[16]. Исследователи подчеркивают специфику экономики знаний, созидающей изобильные «нематериальные» блага, «потребление» которых не уменьшает, а увеличивает совокупное богатство[17]. Ряд авторов делает акцент на творчестве как главной производительной силе посткапиталистического общества[18]. Все чаще и чаще можно встретить работы, где говорится о грядущем технологически обусловленном изобилии, когда благодаря автоматизации и роботизации производства можно будет или вовсе освободить всех людей от необходимости трудиться благодаря таким инновационным мерам социальной поддержки, как безусловный базовый доход[19], или минимизировать «отчужденный» труд и максимизировать досуг[20]. В конце концов, такие формулировки, как «техносоциализм»[21] и «полностью автоматизированный роскошный коммунизм»[22], уже не вызывают ни у кого удивления. Кажется, что мечта К. Маркса об обществе, в котором «от каждого по способностям, каждому по потребностям», уже является не мечтой, а вполне реальной возможностью. Капитализм как бы переживает крах собственных категорий. ВВП все чаще критикуется и больше не признается многими левыми теоретиками главным показателем качества жизни[23]. Товар дематериализуется, труд прекаризуется[24], наступает «конец владения» (так, отдельные лица не могут «владеть» цифровыми товарами в полном смысле слова[25]). Возникает ощущение, что еще немного, и мировой пролетариат, цифровой прекариат, студенты (сталкивающиеся с большими долгами за образование), различные группы «угнетенных» (женщины, чернокожие, иммигранты, представители ЛГБТК+ сообщества[26]) и все те, кто страдает от неравенства, дефицита социальных благ и господства «одного процента»[27], сольются в единый интерсекциональный[28] союз, который наконец совершит долгожданную социальную революцию и придет к социализму.

В данной книге мы попытаемся обосновать, почему этого не произойдет. Социализм, на наш взгляд, в обозримой перспективе невозможен. Более того, мы покажем, что социализм стал спекулятивной, всеядной и обманчивой категорией, обращение к которой наиболее выгодно новым элитам, а не бедным и социально уязвимым.

Здесь стоит внести ясность. Дело в том, что слово «социализм» имеет множество значений. Мы ограничимся старой марксистской трактовкой, согласно которой социализм – это первая стадия коммунизма. Иными словами, социализм есть этап в развитии общества, в рамках которого начинают преодолеваться классовые антагонизмы. В этом смысле мы употребляем это слово почти как синоним к слову «коммунизм», так как последнее также крайне многозначно и может употребляться или в значении некой «финальной» стадии развития человечества, или, напротив, – завершения предыстории. Иногда под коммунизмом понимают движение к снятию классовых противоречий как таковых. Так или иначе, социализм предполагает устремленность к равенству, братству, солидарности[29] и справедливости[30]. Социалистическое общество, каким бы оно ни представлялось, должно быть более гармоничным, нацеленным на уничтожение резких социально-классовых контрастов, а в долгосрочной перспективе – на преодоление классовых антагонизмов. У руля социалистического общества, как предполагается, должны стоять настоящие эгалитаристы, преследующие цель борьбы за интересы широких масс.

Мы же предпочитаем говорить не о социализме, а о посткапитализме[31]. Этот термин менее содержателен и конкретен, зато более гибок. Основной посыл данной книги таков. Капитализм действительно уходит. Но не так, как это предполагалось ранее ключевыми левыми теоретиками. Смена капитализма посткапитализмом – это не замена неравенства на равенство, олигархии на демократию, а нужды и отчуждения – на изобилие и свободу. Это появление новых ресурсов, новых способов быть продуктивным и производительным, новых путей к обретению высокого статуса и политического влияния. Это также подъем новых элит с их специфическими классовым этосом, идеологией, сознанием, а также интересами, идущими вразрез с интересами немалой части бедных и социально уязвимых. Мы бы даже сказали, что посткапиталистическая стадия развития общества будет не менее противоречивой, чем капиталистическая. Возможно, стоит говорить о новой антагонистической общественной формации.

Вновь внесем ясность. Если мы говорим о пост-капитализме, то что такое капитализм? Есть точка зрения, согласно которой капитализм практически синонимичен рыночной экономике и капиталу. Но рынок и капитал существовали почти с самой зари человеческой цивилизации. Мы будем придерживаться более узкого и конкретного понимания. Капитализм, в сущности, есть то, что описал К. Маркс в «Капитале»: общественно-экономическая система, основывающаяся на извлечении прибавочной стоимости, генерируемой неоплачиваемым трудом наемных рабочих. Похожие определения дают другие авторы. Как пишет Н. Робинсон, капитализм есть «экономическая система, характеризующаяся существованием большого количества людей, работающих за зарплату, и небольшого числа людей, которые в частном порядке владеют экономическими ресурсами страны»[32]. С. Пакстон придерживается аналогичных взглядов: «Определение капитализма, которое я здесь использую, заключается в том, что это экономическая структура, в которой доминирующим производственным отношением является наемный труд пролетариев. Пролетариат отличается от докапиталистических рабочих полной собственностью на собственную рабочую силу и отсутствием собственности на какие-либо средства производства»[33].

Стало быть, когда мы говорим, что капитализм уходит, мы будем иметь в виду вовсе не «социализацию» экономики и не пришествие класса-мессии, чья роль – освободить все общество и самого себя от «оков отчуждения». Мы будем говорить о новых элитах, статус и влияние которых обусловлены отнюдь не эксплуатацией наемных работников. Посткапиталистические общественные отношения, в свою очередь, не есть нечто сознательно выстраиваемое в результате серии радикальных реформ или политических революций «снизу». Это новая реальность, которая складывается в рамках старого мира[34], но не разрывает все связи с прошлым, а лишь способствует постепенному перетеканию власти и влияния от старых элит к новым. Посткапитализм также не излечит человечество от неравенства. Более того, он, скорее всего, породит новые формы социально-экономического неравенства, а также новые статусные иерархии.

Может показаться парадоксальным, но все эти новые формы отчуждения и неравенства, а также новые элиты и их узкокорыстные и специфические интересы, идущие вразрез с интересами многих других групп, зарождаются под брендом социализма. По крайней мере, это выглядит так со стороны, а также позиционируется таким образом. За туманом абстрактных идеологических спекуляций очень трудно отличить борьбу за права угнетенных и эксплуатируемых от борьбы за привилегии и возможности для новых элит. Именно поэтому данный вопрос требует самого тщательного изучения.

Мы начнем с анализа классовой структуры современного общества. Эту структуру можно охарактеризовать как постоянно фрагментирующуюся и не способствующую солидарной[35] борьбе всех эксплуатируемых за подлинное экономическое равенство. Дальше мы покажем, что современное общество переживает невиданное культурное усложнение, способствующее нарастанию ценностно обусловленных противоречий и конфликтов. На фоне классовой фрагментации, роста количества и глубины культурных противоречий мы сталкиваемся с ускорением процессов индивидуализации и атомизации общества, но уже не по причине консьюмеризма, а из-за всеобщей озабоченности самореализацией. Затем мы увидим, что за попытками соединить всех угнетаемых и притесняемых в общий интерсекциональный антикапиталистический синтез скрываются попытки сформировать единый этос представителями новых прогрессистских элит, исповедующих постматериалистические ценности. Эти элиты уже стали фактически господствующим классом, так как обладают ценнейшим ресурсом становящегося посткапиталистического общества – вниманием. Мы также продемонстрируем, что этос и интересы этих элит в корне противоречат интересам огромных масс населения, все еще живущих в «материалистическом» мире каждодневного выживания. Далее мы отметим, что бо′льшая часть этих элит обретает свой статус в быстрорастущей экономике творчества, на которую возлагают надежды многие левые теоретики, видя в ней источник изобильных и бесплатных «нематериальных» благ. Читатель увидит, что экономика творчества далека от социалистической мечты об изобилии. Это место, где царят отчуждение и радикальное неравенство. Мы также столкнемся с рядом общественно-экономических и технологических тенденций, сильно усложняющих перспективу всеобщего эгалитаризма. Наконец, мы пересечемся с левым популизмом, пытающимся продать картину мира новых элит всем остальным под брендом социализма.

Эта книга не о том, что социализм никогда не будет возможным. «Никогда не говори никогда» – так гласит народная мудрость. Эта книга о том, как не быть обманутым социализмом. Также она о том, что с социализмом, возможно, придется повременить. Но это и не призыв к бездействию. Впрочем, не будем сразу раскрывать все карты.

Данная книга является продолжением двух предыдущих работ автора[36], посвященных идее посткапитализма как новой антагонистической общественной формации[37]. Однако ее вполне можно (даже нужно) читать как самостоятельную работу.

Хотелось бы сделать последнее замечание: читателя, возможно, смутит обилие ссылок на зарубежных авторов, причем преимущественно американских и западноевропейских. В свое оправдание отметим лишь то, что такой подход обусловлен двумя обстоятельствами. Во-первых, стоит признать, что западная социальная наука и общественная мысль находятся на значительно более высоком уровне, чем отечественная. Это не значит, что отечественных исследователей не нужно цитировать (мы их цитируем). Однако объективный факт состоит в том, что о социализме и проблемах левой политической мысли на Западе пишут намного больше, чем у нас или на Востоке[38]. Во-вторых, можно как угодно смотреть на социальные и культурные процессы, наблюдаемые на Западе, но, на наш взгляд, они говорят об очень многом для других стран и для России в частности, так как западные общества не перестают быть своеобразным «социальным полигоном», демонстрирующим новые тенденции для всего мира в силу более высокого технологического развития, материальной обеспеченности и уровня жизни. Западные страны первыми приняли на себя «удар» новой социальной революции. Нам же остается наблюдать за всем этим и учиться на чужих ошибках.

Глава I

Классовый калейдоскоп

Может показаться, что говорить о «невозможности социализма» – это нечто вроде интеллектуального эпатажа или набора ангажированных трюизмов о крахе социалистических проектов и соответствующих «провалах» плановой экономики. В настоящей книге мы бы хотели посмотреть на данный тезис на более глубоком уровне, нежели уже ставшие привычными дебаты сторонников/противников капитализма/социализма. Речь идет о более фундаментальной проблеме: мы, по всей видимости, являемся свидетелями того момента, когда все «последние надежды» на социализм (или, если смотреть на более дальнюю перспективу, на коммунизм) исчерпаны[39]. Этих надежд было слишком много, но каждый раз они себя не оправдывали. И в последние годы (в период, начавшийся примерно с начала Великой рецессии) они были, наверное, одними из самых «обнадеживающих»: кризис неолиберального капитализма казался экзистенциальным и означающим грядущие фундаментальные потрясения, а параллельно множились различные концепции посткапитализма, указывающие на открывающиеся технологические возможности обеспечения материального изобилия для всех[40]. Тем не менее, как мы покажем далее, чем больше было дискуссий о грядущем посткапитализме, тем заметнее становилась двойственная природа социальных сил, которые виделись главными драйверами глобальных формационных трансформаций. Мы, иными словами, хотим показать, что наблюдаемые сегодня социальные явления, демонстрирующие некий антикапиталистический потенциал, не показывают потенциала социалистического/коммунистического. Наблюдаемая медленная и глубокая социальная революция ведет человечество (или его передовую часть) не к постклассовому состоянию, когда равенство и братство всех людей становятся важнейшими системообразующими принципами, а к новым социальным расколам.

Согласно одному из тезисов первой главы, чем богаче общество, тем больше разногласий и оснований для конфликтов между представителями класса наемных работников и теми, кто выражает их интересы, а не между капиталистами и пролетариатом.

Великая рецессия, после которой темпы роста зарплат начинают резко отставать от темпов роста капитала; прекаризация[41] и гиг-экономика; массовые протесты «Захвати Уолл-стрит» в 2011 году; книга Т. Пикетти о социально-экономическом неравенстве «Капитал XXI века»[42] становится бестселлером; то в одной, то в другой стране вспыхивают массовые протесты и нередко с конкретными социальными требованиями (вроде протестов «желтых жилетов» во Франции); массовые социальные опросы начинают показывать растущую популярность идеи социализма («социализм среди молодых американцев популярен так же, как и капитализм»[43]); классовая повестка все активнее проникает в выборы (успех Б. Сандерса и Дж. Корбина). Вряд ли возможно перечислить все тома литературы, посвященной критике современного неолиберального капитализма. Нет смысла подробно говорить о тех реалиях, о которых хорошо известно: растущее социально-экономическое неравенство в развитых странах, экологический кризис и т. п. Но, несмотря на, казалось бы, почти всеобщее признание, что с обществом «что-то не так», ничего серьезно не меняется в сторону «социализации» экономики. Здесь можно винить во всем могущество транснациональных корпораций или слабость национальных государств, которые в реалиях постдемократии[44] перестают отражать интересы большинства борющихся за социальные гарантии и трудовые права. Но что, если сами трудящиеся во многом ответственны за так и не реализованный шанс воспользоваться «идеальным штормом»?

Один из теоретических столпов марксизма – тезис о том, что капиталистическая эксплуатация (производство абсолютной и относительной прибавочной стоимости) приводит к формированию массового революционного класса, солидарность между представителями которого зиждется на осознании общей, системной природы своего бедственного положения. Как показала история, данный тезис (и другие из него вытекающие вроде утверждения об относительном и абсолютном обнищании рабочего класса) не оправдал себя. Многие наемные рабочие не просто нашли общие интересы с капиталистами, но и оказались склонными разделять общие с ними ценности и играть в одни и те же «статусные игры», стремясь к «демонстративному потреблению»[45]. Постепенно усложнялась и классовая структура, так что теперь зачастую неясно, какую классовую позицию занимают (и как к ним должны относиться левые) некоторые состоятельные наемные работники. Американский социолог Э. О. Райт говорит о «промежуточном» классовом положении топ-менеджеров и высокооплачиваемых специалистов[46]. Именно способность капитализма повышать уровень жизни очень многих является важнейшим фактором несостоявшейся социалистической социальной революции[47]: чем богаче общество, тем больше благ попадает в распоряжение людей, тем больше каждый ценит свою собственность. Но важнее даже то, что чем богаче общество, тем больше оснований для возникновения перманентных конфликтов[48] (а также недоверия, скрытой враждебности и т. п.) по поводу распределения материальных благ. Подчеркнем, речь идет преимущественно о разногласиях между представителями класса наемных рабочих и/или тех, кто выражает их интересы, практически по любому поводу, в том числе вокруг вопросов о том, кто достоин тех или иных благ или преимуществ, а кто – нет.

Сегодня левые теоретики часто утверждают, что относительное обнищание наемных работников вновь позволяет говорить о наличии среди большой доли населения мощной материальной депривации и соответствующей борьбе за восстановление справедливого распределения экономических благ. Однако, даже учитывая растущее экономическое неравенство, технологическое развитие все равно позволяет улучшать материальные условия жизни каждого. Как замечает Дж. В. Ричардс, сегодня американцы работают в среднем на восемь часов в неделю меньше, чем в 1960-е годы. «Наши бабушки и дедушки в 1960 году тратили почти 18 % своего дохода на еду. В среднем каждый из нас сегодня тратит менее 10 %. (В предшествующие десятилетия и столетия показатели были намного выше.) Даже в мрачном 2016 году абсолютный и средний собственный капитал домохозяйств США достиг рекордно высокого уровня. Наградой наслаждается не только один процент. Если вы зарабатываете не менее $32 400 в год, вы входите не только в первую половину доходов американцев, но в 1 % самых богатых людей во всем мире»[49].

Иными словами, прирост того, что можно делить самим рабочим и вокруг чего можно конфликтовать, продолжается. Тем более он продолжается на планетарном уровне. З. Коуп, к примеру, посвятил внушительную книгу[50] изучению того, что он называет рабочей аристократией: капиталистическая эксплуатация настолько сегодня усложнена, что беднейшие люди в развитых странах являются в каком-то смысле (косвенно) эксплуататорами, ведь они живут в относительно благополучных местах, и многие блага, которые им доступны, обусловлены колониальной системой. Он подробно изучает, как формировался колониальный порядок, какие блага от него доставались и продолжают доставаться рабочему классу богатых стран. Но в таком случае мы наблюдаем еще один внутриклассовый раскол среди рабочих: не просто на «истинных» пролетариев и «промежуточных», обуржуазившихся, но и на тех, кто извлекает выгоды из колониальной системы, и тех, кто является в данной системе жертвой.

Фрагментация рабочего класса происходит не только из-за распределения доходов и заработной платы (когда одна часть людей, относящихся к категории наемных работников, вполне удовлетворена своим материальным положением и голосует за центристов, в то время как для другой части поддержка центристов равносильна предательству). Сегодня даже общественные блага (или инициативы по их производству и равномерному распределению), от которых по идее должны выигрывать все, становятся яблоком раздора между наемными работниками. Приведем несколько иллюстраций.

Когда на президентских праймериз (2016) в США левый политик Б. Сандерс[51] сенсационно чуть не обошел Х. Клинтон[52], многие комментаторы заговорили о возвращении класса в политику и даже о грядущем «левом повороте». Типичное марксистское объяснение заключалось в том, что наступает конец неолиберального капитализма (или капитализма как такового). Так как бедные продолжают беднеть, а богатые богатеть, нарастают соответствующие противоречия, а объединение всех эксплуатируемых и угнетаемых и их совместная борьба с системой неизбежны. Сандерс же аккумулировал запросы рабочего класса, создав антибуржуазную электоральную платформу.

Однако если погрузиться в электоральную статистику и данные экзит-полов и социологических опросов, то общая картина сильно усложняется. Оказалось, что электоральная база Сандерса не столько рабочий класс, сколько молодежь. Как отметил политолог из Мичиганского университета М. Гроссман, поскольку молодые избиратели, как правило, имеют более низкие доходы, огромная разница в возрасте между сторонниками Сандерса и Клинтон иногда воспринималась как разница в экономическом классе. Но молодые люди с низкими доходами обычно не задерживаются на этом уровне, и их нахождение внизу экономической лестницы является естественным. Как показал анализ электоральных данных Гроссмана по штату Мичиган, малообеспеченные белые в возрасте 40–70 лет не демонстрировали значительной поддержки Сандерса. Разница в поддержке по доходам среди пожилых избирателей была небольшой, при этом белые избиратели старшего возраста с более высокими доходами с большей вероятностью поддержали бы Сандерса. Кроме того, образ поддерживающих Сандерса бедняков, которые потеряли работу на фабрике из-за глобальной торговли, не нашел подтверждений. Среди белых избирателей старше 40 лет, не имеющих высшего образования, именно Клинтон лидировала с серьезным отрывом 43/35 %[53]. Ситуация мало изменилась и на праймериз 2020 года. Демографически избиратели Сандерса непропорционально молоды и испаноязычны[54]. То есть это преимущественно молодой прекариат и/или прогрессивная студенческая молодежь. Их привлекают такие левопопулистские инициативы, как списание студенческих долгов и бесплатные образование и медицина для всех.

Но почему все это не пользовалось особым спросом у подавляющего большинства рабочего класса? Потому что любая политика перераспределения экономических благ сегодня зачастую ущемляет не только интересы буржуазии, но и многих рабочих. Бесплатные медицина и образование звучат хорошо, но недостаточно хорошо для тех, кому меры вроде медицинской системы с единым плательщиком попросту невыгодны. К примеру, известно, что обещание Сандерса в 2020 году отменить все частные страховки и заставить работников пользоваться обязательной программой Medicare для всех не понравилось многим членам профсоюзов. Как объяснил Г. Шайтбергер, президент Международной ассоциации пожарных, «отмена страхования от работодателя в пользу предложения “Медикэр для всех” – плохая идея, наказывающая работающие семьи, которые смогли обеспечить себе качественное медицинское обслуживание[55]. Социологические опросы показывали, что Medicare for All не пользовалась поддержкой большинства американцев, но две трети населения поддержали более умеренный вариант, позволявший отдельным лицам участвовать в правительственном плане социальной поддержки, но не требовавший этого от всех[56]. К примеру, влиятельный профсоюз работников кулинарии (Culinary Workers Union) выступил с критикой плана Сандерса Medicare for All, предупредив, что он «заменит популярные и упорно отстаиваемые профсоюзом медицинские льготы»[57]. Не поддержали инициативу Международная ассоциация пожарных (International Association of Fire Fighters) и Совет строительных профессий Нью-Йорка (New York’s Building & Construction Trades Council), так как не доверили правительству в создании плана медицинского страхования, который был бы таким же хорошим, как тот, которым пользуются их члены сейчас[58]. Эти подозрения имели под собой некоторые основания. Согласно анализу, проведенному исследователем общественного здравоохранения из Университета Эмори в Атланте К. Торпом, для 72 % зарегистрированных в программе Medicaid домохозяйств, в которых кто-то работает, расходы на план Сандерса превысили бы выгоды. Как отметил Торп, многие люди с низким доходом уже застрахованы или имеют право на страхование в рамках программы Medicaid, по крайней мере, в штатах, которые расширили программу в рамках реформы здравоохранения президента Обамы; многие бенефициары Medicaid также работают, и заработная плата этих работников, вероятно, снизится из-за дополнительного 6,2-процентного налога на заработную плату, который предложение взимает с их работодателей[59]. Короче говоря, социалистическая по своей сути идея всеобщего бесплатного здравоохранения наткнулась на сопротивление вовсе не только так называемой рабочей аристократии, но и далеко не самых богатых людей, не пожелавших расставаться с некоторыми скромными преимуществами старой системы. Есть также данные, что многие рабочие отдавали голоса за Сандерса не столько по причине его социал-демократической риторики, сколько из-за нежелания голосовать за Х. Клинтон с ее «прогрессистской» программой продвижения феминизма, интересов ЛГБТК+ сообщества[60], «цветных» (people of color) и иммигрантов (12 % тех, кто отдал голоса на праймериз за Сандерса, на первичных выборах проголосовали за Трампа в 2016 году[61]).