Цецен Алексеевич Балакаев Сакура на Патриарших

Глава 3. Семь вёрст до театра

После концерта прошло три дня. Рё не видел Веру.

Это было странное время – как будто мир разделился на две части: до и после. До было серым, привычным, предсказуемым. После стало звонким, как струна, которую перетянули слишком сильно и теперь боялись, что она лопнет.

Аккорд не уходил. Он жил где-то в груди, под рёбрами, и менялся в такт её невидимому дыханию. Утром, когда Рё просыпался под крики Фёдора, аккорд был минорным, тягучим – наверное, она ещё спала и видела грустные сны. Днём, когда он играл в консерватории, аккорд становился прозрачным, почти невесомым – она, должно быть, пила кофе или спорила с кем-то о высоком. Вечером – тёплым, мажорным, как будто она улыбалась.

Я схожу с ума, – думал Рё, сидя на циновке и глядя на Кото-тян. Рисоварка тихо попискивала, переваривая утреннюю порцию. – Я чувствую её настроение за три километра. Это невозможно.

– Кото-тян, – сказал он вслух, – ты веришь в невозможное?

Рисоварка не ответила. Вместо неё из коридора донёсся голос Алисы:

– Рё-сан! Вы здесь? Я принесла грамоту!

Она влетела в комнату с листом бумаги в руках – бледно-голубым, с золотым тиснением. Ваня топал следом, пытаясь на ходу застегнуть сандалии.

– Третье место! – Алиса дышала так, будто пробежала марафон. – В командном зачёте! Я прыгнула выше головы, честное слово!

Рё взял грамоту, развернул. Алиса Григорьева – 3 место в соревнованиях по спортивной гимнастике среди девушек 2012 года рождения. Буквы были напечатаны криво, будто торопились.

– Поздравляю, – сказал Рё серьёзно. – Это великое достижение.

– Вы правда так думаете? – Алиса покраснела, как всегда, когда он её хвалил.

– Правда. – Он встал, подошёл к стене. – Я обещал повесить. Где?

– Да куда угодно! – Алиса топнула ногой от счастья. – Только не закрывайте ту женщину. Она красивая.

Рё замер. Алиса редко заходила к нему в комнату – дети не понимали, почему у взрослого дяди нет телевизора и игрушек.

– Женщину? – переспросил он осторожно.

– Ну, на картинке. – Алиса кивнула на гравюру. – С веером. Она грустная, да?

– Почему ты думаешь, что она грустная?

– Плечи. – Алиса наклонила голову, рассматривая гравюру сквозь полупрозрачный шёлк. – Когда человек грустит, плечи вот так опускаются. Как будто весь мир на них лежит.

Рё смотрел на девочку и не знал, что сказать. Ей было тринадцать. Она прыгала через козла, занимала третьи места и видела грусть там, где он видел только красоту.

– Ты права, – сказал он тихо. – Она грустная. Но это не вся правда. Она ещё ждёт.

– Кого?

– Того, кто придёт.

Алиса подумала. Потом улыбнулась своей широкой, немного неуклюжей улыбкой и сказала:

– Как вы. Вы тоже ждёте, да, Рё-сан?

Он не ответил. Прикрепил грамоту на стену – аккуратно, двумя булавками, чтобы не помять. Теперь в комнате было два изображения: гравюра Утамары под шёлком и бледно-голубой лист с кривыми буквами. Странное соседство. Но правильное.

– Спасибо, что повесили, – сказала Алиса. И убежала, утащив за собой Ваню.

Рё остался один. Снял шёлк с гравюры, посмотрел на женщину с веером. В зеркале напротив – взгляд на затылок. Аккорд затих – наверное, Вера сейчас была далеко.

Он закрыл гравюру, повернулся к Кото-тян, доел рис.

И тут телефон завибрировал.

Необычное уведомление – не от профессора, не от Алисы – она отправляла ему смайлик с прыгающей девочкой, а от незнакомого имени.

Вера Никитина. Сообщение в мессенджере.

Рё смотрел на экран пять секунд, не дыша. Потом открыл.

«Рё-сан! Привет! Я нашла вас через группу консерватории. Надеюсь, это не наглость. У нас в театре проблема. Ставим японскую драму, но никто не знает, как сидеть на коленях, как держать веер, как кланяться по-настоящему. Режиссёр звереет. Я подумала – вы же японец. Может быть, поможете? Платить нечем (театр маленький, сами еле сводим концы), но накормим пиццей и будем вечно благодарны. Если согласны – напишите. Если нет – извините за беспокойство :)»

Рё перечитал три раза. Потом четвёртый – медленно, вчитываясь в каждое слово, в каждую запятую. Её голос слышался между строк: насмешливый, тёплый, немного смущённый.

Он писал ответ целую минуту. Стёр, написал заново. Стёр снова. В итоге оставил коротко:

«Да. Когда?»

Ответ пришёл через десять секунд.

«Ого, быстро! Сегодня в семь, если сможете. Театр „Сакура“, станция метро „Аэропорт“, дальше пешком семь минут. Там во дворе, вывеска с сакурой. Не потеряетесь?»

«Не потеряюсь», – ответил Рё.

И добавил – после долгой паузы:

«Я приду».

В шесть вечера он вышел из дома.

Москва была серой, апрельской, с ветром, который гнал по асфальту прошлогодние листья. Сакура ещё не цвела – ни в парках, ни в ботанических садах. Но воздух уже пах по-другому: остро, свежо, как будто кто-то разбил флакон с чем-то зелёным и горьким.

Рё ехал в метро, держась за поручень, и смотрел на людей. Москвичи в час пик не улыбались. Они читали телефоны, дремали, спорили вполголоса. Одна женщина плакала, отвернувшись к стене – без звука, только плечи дрожали.

Плечи, – подумал Рё. – Алиса права. По плечам всё видно.

Он вышел на «Аэропорте», нашёл нужную улицу, свернул во двор. Театр «Сакура» оказался в старом здании с облупившейся лепниной – бывший кинотеатр, бывший склад, бывшее что-то ещё. Вывеска с розовой сакурой висела криво, подсветка не работала.

Рё постоял секунду, собираясь с духом. Потом толкнул дверь.

Внутри пахло пылью, деревом и театром – особым, ни на что не похожим запахом, в котором смешивались старые костюмы, краска для декораций и зрительские духи, въевшиеся в кресла за десятилетия.

– Рё-сан!

Она бежала по коридору – в джинсах, растянутом свитере, с блокнотом в руках. Волосы были собраны в хвост, и одна прядь выбилась, падала на лоб.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.