Cairistiona Shot Боттонуто

Глава 1

"Чёрная книга учёта Боттонуто".

— Отпусти меня! — Мария рванула плечом, пытаясь выкрутить руку из жёстких пальцев агента, но тот даже не замедлил шага — толкнул её вперёд, в распахнутую дверь кабинета, и она едва удержалась на ногах.

Жёсткое деревянное сиденье ударило по бёдрам — не чтобы наказать, а так, как задвигают ящик, который должен стоять на своём месте. Сердце колотилось где-то в горле, щёки горели от прилившей крови. Мария знала этот стул — знала, кто сидел на нём до неё: воры, мошенники, уличные девки из Боттонуто, люди, которых допрашивали здесь до того, как отправить в камеру или в Трибунал. Мария гордо вскинула подбородок и твердо решила, что она не из их числа и становиться покорной жертвой не собирается.

В кабинете было невыносимо душно. Окна распахнули настежь, но снизу, из двора Квестуры, тянуло раскалённым камнем и вонючей бензиновой гарью — июльский Милан плавился от жары. Мария сидела неподвижно, спрятав руки в складках юбки. Кожа на пальцах саднила: весь день она работала со спиртовым растворителем, и теперь даже собственная одежда касалась их как наждак. Она сжала пальцы, пытаясь унять дрожь, которая не имела отношения к боли. Это был страх — и он требовал, чтобы его спрятали.

Фамилию того, перед кем она сидела, Мария запомнила ещё в коридоре: один агент бросил другому — «к комиссару Кортезе». Имени она не знала. Да и не хотела знать.

Комиссар сидел напротив — спина прямая, лицо неподвижное — и перелистывал какие-то сводки с тем ленивым, отсутствующим видом, с каким просматривают утреннюю газету за кофе. За окном, на виа Фатебенефрателли, прогрохотал трамвай — желтый вагон «Вентотто» лязгнул на стыке рельсов так, что задребезжали стекла. Кортезе не шевельнулся. Даже не поднял головы. Только перевернул страницу — привычным, скучающим движением, словно в кабинете никого не было.

Мария сглотнула. Горло пересохло, а собственный голос, когда она наконец заговорила, показался ей чужим — слишком громким, слишком резким в этой вязкой тишине.

— Вы ведь понимаете, что я сама принесла эту книгу Фонтане? Если бы я что-то скрывала, я бы промолчала.

Он не ответил. Взял со стола verbale и сильным нажимом большого пальца загнул угол листа — пометка для подшивки в дело. Движение было обычным, механическим, но именно от этого Марии стало не по себе. Жест, которым закрывают вопрос. Её уже подшили. Раз и навсегда. Можно даже не тратить слова.

— Самый надежный способ отмыть грязные реестры Боттонуто — принести их эксперту, — Кортезе заговорил тихо, буднично, по-прежнему не глядя на неё. — Молодая синьорина из хорошей семьи находит ошибку, поднимает шум, Квестура верит. Ведь в суде ваше заключение стоит десятки тысяч лир. Значит вы пришли к Фонтане, чтобы легализовать фальшивку для Моретти. — Он наконец оторвался от сводок, медленно поднял голову и окинул её тяжелым, немигающим взглядом. — Но вы ведете себя не как подобает подследственной.

Вот, значит, как. Дорогой инструмент. Красивый переплёт, в который можно завернуть любую ложь. Семья хорошая, заключение дорогое, репутация безупречная — идеальная упаковка для мафиозной фальшивки. И он в это верит. В этом вся беда — он не играет, не выполняет чужой приказ. Он искренне считает, что поймал её за руку.

Мария глубоко вздохнула, заставляя себя успокоиться. Внутри всё кипело от несправедливости его слов.

Но она не собиралась доставлять ему удовольствие. Не сорвётся. Не закричит.

— Для этого места моё поведение подходит идеально.

Он даже не моргнул. Только посмотрел — долго, спокойно, словно решая, стоит ли эта помеха его времени. Ни злости, ни раздражения — одна холодная оценка, от которой у Марии всё сжалось внутри. Южный остров. Пять лет. А может, и десять. Одним росчерком пера — не из жестокости, а потому что так удобнее. Она для него сейчас была не женщиной, не экспертом, даже не дочерью своего отца. Она была вопросом, который следовало закрыть. А вопросы в этом кабинете закрывали быстро.

Он медленно открыл «Чёрную книгу» Боттонуто, зафиксировал палец на развороте и поднял на неё взгляд — тот самый, который она уже видела в Трибунале, когда прокурор вставал, чтобы зачитать приговор. Выдержать его было не сложнее, чем за ночь восстановить рассыпающийся переплёт.

—Двадцать восьмой год, синьорина Моранди. Ведомость выплат по Боттонуто. Здесь стоят подписи пяти разных людей Моретти. Квестура знает каждого из них. Почему вы три дня ковырялись в этих подписях вместо того, чтобы сразу выдать экспертное заключение?

Мария подалась вперёд, в косой луч настольной лампы.

Он не лжёт.

Мария вдруг поняла это с абсолютной ясностью. Он искренне верит, что она работает на Моретти.

От этой мысли ей стало почти горько.

Почти смешно.

Если бы не было так страшно, она бы, наверное, усмехнулась.

Что ж. Если он так уверен — пусть смотрит. Экспертиза — её территория.

— Затем, синьор комиссар, что почерк выдает автора, — твердо сказала она. — Неграмотные вымогатели Боттонуто пишут тяжело, коряво, путая буквы. Но посмотрите на эти строки. Буквы ровные, наклон безупречный, нажим профессиональный. Пять разных имен написаны одной натренированной рукой.

Она указала пальцем на серую страницу, не прикасаясь к ней. Пусть смотрит. Пусть увидит то, что видела она. Буквы — они как люди. У каждой свой характер. Свой ритм. Свой изъян.

— Тот, кто составил этот реестр, просто взял ручку и красиво вывел чужие фамилии. Книга — фальшивка от начала до конца. Кто-то подставил людей Моретти. Я нашла этот подлог и сразу пошла к синьору Фонтане, потому что это моя работа. Я защищаю подлинность букв, а не мафию.

Комиссар замер. Его пальцы со шрамом на костяшках слегка напряглись. Он молчал долго, целую минуту. В кабинете стало так тихо, что было слышно, как в кабинете тикают настольные часы. Мария смотрела на его опущенные веки и не понимала, о чём он думает. Разозлился? Поверил? Он просто разглядывал строчки под своей ладонью, будто видел их впервые. На его лице не дрогнул ни один мускул. И он даже не стал спорить.

— Вы слишком много на себя берете, синьорина Моранди, — его голос прозвучал тихо, почти обыденно. Он поднял голову и посмотрел на неё всё тем же пустым, немигающим взглядом. — Пытаться переложить вину на неизвестных исполнителей прямо здесь — это изящный ход. Но буквы лгут. Как и люди.

Буквы не лгут. Они просто существуют. Это люди вкладывают в них ложь. Или правду. Смотря кто держит перо.

Мария выпрямилась на жестком сиденье. Горячая злость на секунду пересилила страх.

— Вам ли не знать о лжи, синьор комиссар.

Она приняла его взгляд как пощёчину — не дрогнув.

— А вы слишком проницательны, чтобы не отличать правду от фальшивки. Просто сейчас вам гораздо удобнее её не замечать.

Кортезе молча смотрел на неё.

В его тёмных глазах мелькнуло что-то.

Не гнев.

Скорее, холодное, опасное удивление. Так смотрят на неудобное препятствие, которое неожиданно отказалось исчезнуть.

— Вы не производите впечатления глупого человека. — Пауза. — Тем хуже. Значит, вы сами понимаете последствия.

Мария ответила не сразу.

— Я совершала ошибки и похуже.

Голос дрогнул лишь на секунду, но она быстро исправилась. Понимала, что показывать слабость перед ним было самоубийством.

— И до сих пор жива.

Он промолчал. Хотя Мария понимала, что промолчал он только физически. Она буквально слышала, как крутятся его мысли. Слишком громко он думал в этой пугающей тишине кабинета.

Взял со стола латунный колокольчик. Звук вышел резкий, металлический.

— В камеру! — коротко приказал Кортезе, отворачиваясь к окну. — До утра. Verbale подготовите к подписи.

Ей было тошно осознавать собственную беспомощность. Он отвернулся к окну, как отворачиваются от надоевшей вещи.

В кабинет глухо стукнули металлические набойки уставных сапог. Один из вошедших агентов молча взял Марию за локоть. Она поднялась слишком резко, едва скрывая злость.

Мария на секунду замерла. Медленно, с вызовом она опустила взгляд на обтянутые кожей пальцы агента, сжимавшие рукав её жакета, а затем посмотрела ему прямо в лицо. Тот от неожиданности — от этого холодного, высокомерного взгляда — на мгновение ослабил хватку.

Она не стала вырывать руку и не обернулась. Она вдруг поняла: завтра утром ей понадобятся абсолютно все силы. Но спина затекла, страх перегорел и сменился дикой, свинцовой усталостью.

Мария молча пошла к выходу, слушая, как за её спиной комиссар с сухим металлическим стуком открывает тяжелую дверцу железного сейфа, чтобы запереть там книгу Боттонуто.

Лязг металла, глухой стук, щелчок замка настигли ее уже на лестнице, смешавшись с эхом ее собственных шагов.

***

Мария Моранди всегда держалась за книги, как другие держатся за перила, когда лестница уходит из-под ног. С самого детства плотный запах телячьей кожи, воска и канифоли заменял ей тепло дома, а шелковистый шорох страниц был единственной музыкой, под которую не хотелось плакать. Каждое движение скальпеля при реставрации чужих текстов казалось ей тихим воскрешением, пока в это серое миланское утро её собственная жизнь не превратилась в безличную строчку расследования Квестуры.

Мария не знала, сколько прошло времени. Час, три, а может, вечность. В камере не было окон — только тусклая лампочка под потолком, и она давно перестала жмуриться от её грязного желтого света.

«Вот так и сгнию прямо на этом месте, чтоб его!» — упираясь лбом в холодную, шершавую стену, подумала она.

Она долго перебирала в голове способы отомстить Кортезе, но всё было тщетно. В Италии тридцатого года за попытку очернить имя комиссара без лишнего шума отправляли на дальний южный остров. И хуже всего, если такой грех совершит женщина. Никакое заступничество пастора дона Иньяцио перед префектурой не спасет репутацию, если Квестура захочет устроить показательный процесс. Оставалось надеяться только на Божье провидение — хотя, положа руку на сердце, на связи дона Иньяцио она надеялась гораздо больше.

«Должно же быть у этого человека слабое место», — не унималась Мария.

Она размышляла, есть ли у Кортезе семья и способно ли вообще его каменное лицо выражать хоть какие-то чувства. Мария злилась. Она то садилась на узкую скамью, то резко вставала, быстрыми шагами измеряя холодную камеру Квестуры. В голове лихорадочно крутилась одна и та же мысль: как она, Мария Моранди —эксперт по подлинности документов, докатилась до этого унизительного дня, когда просто честно выполняла свою работу?

От холода и сильной усталости мысли начали путаться, и Мария сама не заметила, как провалилась в полузабытый сон прямо на жестких досках.

Из забытья её выдернул резкий скрежет. В тяжелую железную дверь камеры грубо постучали ключом.

— Завтрак, синьорина! — рявкнул надзиратель снаружи.

Мария с трудом разлепила веки. Тело затекло, во рту пересохло. Она поднялась — медленно, держась за стену, чувствуя, как задеревеневшие мышцы нехотя подчиняются. Шаг. Ещё шаг. Окошко в двери было открыто.

— Который час? — голос прозвучал хрипло, она сама его не узнала.

Ответом был глухой скрежет железа. Смотровое окошко захлопнулось, а за дверью раздался низкий голос, от которого у Марии мгновенно внутри все сжалось:

— Семь утра, синьорина Моранди.

На секунду стало тихо — так тихо, что Мария услышала собственный пульс.

Засов грохнул так, что зазвенело в ушах. Дверь распахнулась. На пороге стоял не дежурный надзиратель.

Кортезе.

Сон слетел мгновенно. Он. Здесь. В такую рань — значит, не передумал. Значит, ночь в камере ничего не изменила, и он уже здесь, чтобы продолжить то, что начал вчера. Мария отступила от двери, чувствуя, как внутри поднимается что-то не похожее на страх. Тянущее ощущение неизбежности.

Сейчас всё начнётся заново.

Он втискивался в узкий проем как чужеродный, пугающе чистый объект. От него пахло горькой полынью одеколона и свежевыглаженным хлопком сорочки. На фоне этой его безупречной, утренней деловитости Мария слишком остро, до тошноты, почувствовала собственную грязь: липкую испарину на шее, затекшую до судорог спину и кислый привкус подвальной сырости во рту.

Кортезе едва заметно шевельнул подбородком — короткий, скупой жест, который не требовал слов. Выходи.

Мария покачнулась от резкого прилива крови к голове и попыталась восстановить хрупкое равновесие после тяжёлой ночи. Затем шагнула к двери и остановилась в полушаге от комиссара, заставив себя смотреть прямо в его плоское лицо.

— Если вы рассчитывали, что за ночь в этой гнилой дыре я изменю свое экспертное заключение, комиссар, то у меня для вас плохие новости, — выдохнула она со скрытой злостью.

Кортезе даже не моргнул. Он принял её злой выпад с тем же безразличием, с каким уличный фонарь принимает капли дождя. Он смотрел сквозь неё, и от этого взгляда её гордость вдруг показалась ей самой чем-то жалким — не то оружие, не то детская игрушка.

— У вас будет много времени на новости, синьорина, — пугающе тихо произнес он. — На выход.

Он развернулся на каблуках и пошел по длинному коридору, не оборачиваясь. Его тяжелые шаги гулко рикошетили от низких каменных сводов. Он не проверял, идет ли она следом — он просто знал, что дежурный агент, стоящий у Марии за спиной, уже занес руку, чтобы толкнуть её в междуящичье лопаток.

Мария пошла за ним, едва успевая за его длинным, размеренным шагом. Юбка мешала двигаться, ноги после сна на досках были ватными. На повороте к главной лестнице, когда они поравнялись с зарешеченным окном внутреннего двора, откуда несло гарью заведенного мотора, она почти нагнала его.

— Синьор комиссар! — Мария перехватила ртом холодный воздух. — Куда меня везут? В Сан-Витторе?

— На Корсо Гарибальди, — оборвал он на ходу, даже не глядя на неё. Голос оставался ровным — ни тени эмоции, ни намёка на то, что её вопрос вообще был услышан. — Подпишете протокол изъятия.

Домой.

Они вышли во внутренний двор. На улице было серо и промозгло. Дождь всё ещё моросил — или снова пошёл, Мария не знала. Служебный «Фиат-514» с черными номерами Квестуры уже стоял у крыльца. Мотор тихо рокотал, выбрасывая из выхлопной трубы клубы влажного пара. Агент, который сидел за рулём, увидев комиссара, мгновенно распахнул заднюю дверь.

— Садитесь, — Кортезе указал Марии на тусклое кожаное сиденье, а сам сел рядом, захлопнув тяжелую дверцу.

Мария послушно выполнила это распоряжение, едва соображая от усталости.

— На Корсо Гарибальди. В лавку Моранди.

Мария замерла, глядя, как резиновые щетки дворников со скрипом размазывают серую воду по лобовому стеклу. Ловушка захлопнулась. За одну ночь — пока она сидела в камере — он перевернул всё. Прямо сейчас они ехали туда, где была её мастерская, архив и отец.

Отец будет разочарован. Снова. А я ведь не сделала ничего дурного — ровным счётом ничего! Знала бы, что этим закончится, никогда бы не переступила издательский дом Фонтаны.

Мария сидела, скрестив руки на груди и все еще смотрела на дождь, который наконец успокоил июльский зной. Так же он успокоил немного и саму Марию. Вчера было неистово душно, словно в аду, - сейчас неимоверно сыро, мокро и туманно. Хотелось плакать, как маленькой синьорине. Так вышло, что она давно не ребёнок, но эмоции всё те же. Детские. Глупые. Настоящие. А ведь она взрослая, самостоятельная женщина — по крайней мере, так о ней думают.

Увлёкшись рассматриванием дождя и внутренним монологом, Мария не заметила, как слова вылетели из её рта, резко разрезая тишину и гул мотора:

- Неужели вы не видите, что я невиновна? – она посмотрела на него, и не верила своим ушам, что сказано было не в мыслях, а вслух.

Мария слегка зажмурилась и прикусила губу, ругая себя за свою несдержанность перед комиссаром.

Уже и не надеясь на ответ, она хотела было отвернуться, но всё же он не оставил интригующий вопрос без ответа:

- Вы ещё не устали, синьорина? Прекратите этот спектакль. Иначе я решу, что по вам плачет сцена. – Он посмотрел на неё — слишком пристально, слишком проницательно. Ей захотелось выйти из машины прямо на ходу.

С тем же скучающим и невозмутимым выражением лица, словно приходилось в сотый раз объяснять очевидный вопрос ребёнку, но сохранять терпение, — ответил Кортезе и поспешно отвернулся.

Придётся гнить на южном острове до конца своих дней. И всё из-за дурацкой книги.

Автомобиль затормозил у тротуара. Водитель выскочил под дождь и открыл дверь. Мария ступила на холодный, мокрый асфальт; тонкая кожа туфель мгновенно впитала уличную сырость. Кортезе вышел следом. Он поглубже натянул на лоб мокрую фетровую шляпу, поднял воротник плаща и жестким кивком указал на запертую дверь букинистической лавки.

Обычно в восемь утра Корсо Гарибальди только просыпался, но сегодня за стеклянной витриной, среди темных стеллажей, уже горела одинокая лампа. Как только тяжелые подошвы сапог Кортезе стукнули по каменным ступеням крыльца, засов изнутри скрежетнул. Дверь приоткрылась — на пороге стояла Кьяра.

На ней было наспех накинутый vestaglia, волосы растрепались. Увидев Марию в сопровождении комиссара, Кьяра инстинктивно рванулась вперед, но натолкнулась на ледяной, мёртвый взгляд Кортезе и замерла на месте.

— Мария... Боже, Мария, что происходит? — Кьяра растерянно переводила взгляд с сестры на Кортезе. — Отец всю ночь не спал. Эти люди из Квестуры перевернули весь дом...

Она осеклась под взглядом комиссара.

— Синьорина, пропустите, — сухо и ровно оборвал её Кортезе, даже не снимая шляпы. — Мы приехали завершить опись. Нам нужен глава дома.

Он прошел мимо Кьяры в прохладную тишину лавки. Мария двинулась следом, чувствуя, как внутри всё сжимается от стыда перед сестрой. Пахло старой кожей, сухой бумажной пылью и остывшим кофе — запахами её детства, которые теперь были отравлены чужим присутствием.

Из глубины зала, из-за массивного дубового стола, заваленного старинными гравюрами, поднялся отец. Мария сразу заметила, как сильно он осунулся за эту ночь — лицо посерело, под глазами залегли тени. Но держался он, как всегда, прямо, и взгляд его, устремлённый на Кортезе, был полон того самого профессорского презрения, которого комиссар, кажется, даже не замечал.

— Комиссар, — отец произнес звание так, словно читал скучную архивную опись. — Ваша ночная смена оставила после себя слишком много беспорядка. Моя дочь — уважаемый эксперт, а не уличная воровка.

Кортезе остановился посреди лавки, спокойно расстегнул пуговицы плаща и выложил на стол папку. Внутри лежали её тетради — те самые, в сером картонном переплёте, которые Мария держала в руках ещё вчера утром.

— Её статус в этом городе мне известен, синьор Моранди, — так же тихо и спокойно ответил он, глядя отцу прямо в глаза. — Но к её записям по Боттонуто есть вопросы. Поднимитесь с нами в мастерскую. Вы будете присутствовать при описи.

Ступени старой винтовой лестницы глухо поскрипывали под их шагами — казалось, дом скрежетал зубами, но не смел ничего сказать. Отец поднимался первым, тяжело держась за деревянные перила. Мария шла следом, и каждый шаг отдавался в ней тупой болью — то ли от недосыпа, то ли от унижения. Кьяра, бледная, двигалась позади всех. Остаться внизу она не могла — да её никто и не спрашивал.

Мансарда встретила их тишиной и резким запахом спиртового растворителя. Здесь всё принадлежало Марии: аккуратные стопки пожелтевших листов, тяжелые железные зажимы для пергамента, скромная узкая кровать в углу. Центральный ящик рабочего стола оставался полуоткрытым — ночные гости не потрудились закрыть его.

Кьяра прошла вглубь комнаты и встала у изголовья кровати сестры, нервно сжимая пальцами край vestaglia. Отец остановился у самого стола, заложив руки за спину.

Кортезе вошёл последним. Он не осматривал комнату — он в ней расположился. Снял шляпу, аккуратно положил её на край стола. Без суеты, без лишних движений. Как будто заходил сюда каждое утро. Папка легла на деревянную столешницу с глухим стуком — и в этом звуке было больше угрозы, чем в любом приказе.

Он раскрыл её, пробежал глазами по описи. Затем поднял взгляд на Марию.

— Вы подтверждаете, что тетради изъяты из вашего рабочего стола вчерашней ночью?

— Подтверждаю.

— В них содержатся ваши личные записи по Боттонуто?

— Если вы уже прочитали их, зачем спрашиваете?

Кортезе не ответил. Он перевернул страницу описи, бегло провёл по ней глазами и двинулся вдоль стеллажей — медленно, заложив одну руку за спину. Со стороны могло показаться, что он разглядывает корешки. Но Мария видела: он не читает названия. Он сканирует. Каждую полку. Каждый зажим. Каждый флакон.

Он взял в руки один из флаконов, что стоял у самого края полки— с тёмной жидкостью, заткнутый стеклянной пробкой. Повертел в пальцах, прочитал этикетку.

Затем поставил флакон обратно — аккуратно, ровно на то же место.

— И часто вам приходится снимать кляксы с документов, которые потом оказываются в Квестуре?

Вопрос прозвучал тихо, почти буднично. Но Мария услышала подтекст.

— Документы попадают в Квестуру независимо от того, снимала я с них кляксы или нет, — ответила она. Голос прозвучал ровно.

Кортезе кивнул — скорее своим мыслям, чем ей. Прошёл дальше — к стеллажу с её личными книгами. Старые словари, справочники по чернилам, атлас водяных знаков. Он провёл пальцем по корешкам, не касаясь их. Затем, не оборачиваясь, спросил:

— Ваш отец знает, с какими материалами вы работаете?

Отец, стоявший у окна, не шевельнулся. Только пальцы, сцепленные за спиной, сжались сильнее. Кьяра замерла у кровати, переводя взгляд с сестры на комиссара. Дождь за окном на секунду притих, словно тоже слушал.

Мария выдержала паузу.

— Мой отец знает, что я работаю с документами, которые касаются правды. Он научил меня этому.

Кортезе обернулся и посмотрел на неё с нескрываемым раздражением.

— Вы всегда работаете одна?

— Всегда.

— И никто не помогает? Не консультирует? Не просит взглянуть на документ... в обход издательства?

«В обход издательства. Вот куда он клонит. Я, значит, по ночам подделываю документы для мафии!».

Мария чуть склонила голову, из последних сил сдерживаясь, чтобы не прошипеть ему прямо в лицо.

— Я не беру частных заказов. И у меня нет сообщников, если вы об этом.

Кортезе не ответил. Он закрыл папку, затянул тесемки. Затем повернулся к отцу и протянул ему ручку.

— Синьор Моранди, сверку описи считаю законченной. Поставьте вашу подпись здесь и внизу страницы.

Отец взял ручку. Его пальцы, испачканные въевшимися за годы чернилами, двигались медленно, но росчерк на бумаге протокола вышел жестким и угловатым. Он вернул ручку Кортезе и сделал полшага назад, заслонив Марию плечом.

— Надеюсь, Квестура Милана удовлетворила свой аппетит, комиссар, — произнес он с холодной усмешкой. — Или вам нужно унести еще пару моих старых латинских словарей, чтобы доказать заговор Моретти?

Кортезе даже не поднял брови. Мария отступила от него брезгливо. Ей было тошно находиться с ним в одной комнате.

Он взял папку под руку, надел шляпу. Затем перевёл взгляд на Марию.

— Любопытно, — произнёс он, ни к кому не обращаясь. — В вашей мастерской пахнет растворителем, но не пахнет деньгами. Обычно у тех, кто работает на Моретти, пахнет и тем, и другим.

Мария усмехнулась. Коротко. Сухо.

— Тогда вы знаете, что я там не была.

На секунду в его глазах мелькнуло что-то холодное, опасное удивление. Он не ожидал, что она сумеет развернуть его же аргумент.

Он сделал шаг к ней. Один. Медленный. И остановился ближе, чем позволяли приличия.

Пытаясь внутренне защититься, она сложила руки на груди и вздёрнула вверх подбородок. Её тут же обдало этим горьким запахом полыни и цитруса, чего-то темного, что уже успело поднадоесть за последние сутки. Было страшно. Но также чувствовалось и соперничество.

— Вы очень смелая, синьорина Моранди, — произнёс он почти шёпотом, но в этом шёпоте звенел металл. — Или очень глупая. Я ещё не решил.

— Решайте быстрее, комиссар. У вас завтра допрос.

Отец рванулся вперёд — инстинктивно, забыв о протоколе, забыв о Квестуре, — но Кьяра перехватила его за локоть. Вцепилась обеими руками. Не потому что была сильнее — она была слабее. А потому что поняла: ещё секунда — и отца арестуют за сопротивление. Грудь его тяжело вздымалась от бессильной ярости.

Кортезе перевёл взгляд на него. Выдержал спокойно, без вызова. Затем отступил — ровно на шаг.