Баттл (Неистовый парадокс времени)

Борис Алексеев
Баттл (Неистовый парадокс времени)

Лёшенька

Лёшенька рос мальчиком скромным. К восьмому классу он не попробовал ни одной сигареты, не выпил ни одной кружечки пива. И девочек у него тоже не было, хотя по натуре Лёша был мальчик влюбчивый и внутренне ласковый. Но каждый раз при приближении какой-нибудь девочки клятая застенчивость, как вихрь, отбрасывала его в сторону и уносила по коридору прочь. Когда же он, преодолев испуг, возвращался, желая взглянуть на девочку ещё раз, её уже рядом не было. Она бежала к другому мальчику, размахивая оранжевым рюкзачком.

В каждой ясельной группе, в каждом классе общеобразовательной школы есть своя элита. Элита образуется из наиболее наглых, как теперь говорят, отвязанных детей. Для таковых жизнь – сцена, на которой они играют свой индивидуальный спектакль. А плох спектакль или хорош – какая разница? По совокупности моральных качеств (воля, смелость, решительность, ум, доброта) члены элиты далеко не всегда доминируют в своей среде. Но сплочённость, инстинкт стаи, присущий всем человеческим выродкам, является в детской среде непобедимым козырем, от которого элита выстраивает игру на поражение противника и, как правило, побеждает.

Лёша никогда не входил ни в одну группировку по одной простой причине: он не умел подчиняться. Не потому, что не хотел. Нет – просто, чтобы хорошо подчиняться, надо уметь бежать торопливо в строй, знать наизусть команды и нештатные ситуации. А мечтательный Лёша всё время опаздывал. И оттого идея элитарного послушания не уживалась с трепетной Лёшиной креативностью!

Однажды случилась вот такая история. Элита «шла на вырубку». Для тех, кто не понимает, объясню: элитные пацаны шли бить лохов.

Лёша в это время делал уроки. Как правило, он делал уроки на кухне, потому что из кухонного окна хорошо виден двор, а значит, и все события увлекательной дворовой жизни. Он уже заканчивал математику, как вдруг из-за угла соседней пятиэтажки показалась ватага элитных парней с металлическими прутьями в руках. Лёшу тотчас сдуло с табуретки, и через минуту он уже шагал рядом с «римской когортой», напоминая при́данный к основному строю отряд лучников.

– Те чё надо? – огрызнулся на Лёху Пузырь (так звали толстого белобрысого хама из соседнего класса).

– Я с вами, – ответил Лёша, задыхаясь от ощущения важности происходящего.

– Видал, Пузырь, и этот попёрся! – хмыкнул Седой. Мальчик по прозвищу «Седой» учился на год младше и стал школьной знаменитостью после того, как прилюдно нахамил англичанке. Дурёха покраснела как помидор да как откинется в обморок. Народу сбежалось! А Седой исчез, как в воду канул. А чё, молоток: не пойман – значит, не вор.

Тем же вечером Лёша рассказал отцу про геройство Седого. Папа взял Лёшину руку, больно сжал её в своей огромной ладони и сказал:

– Эх, Лёшка, храни тебя Бог от этих молодцов! Мне-то они всю душу истоптали.

Лёша слышал от матери о том, что отец как-то не сдержался и рубанул кайлом одного такого шутника. А тот, чудак, взял и помер. Отца посадили. На зоне мужиков с характером уважают, но не любят. Тяжко отцу пришлось. Один раз в одиночку против камеры стоял. Не сломали, но порезали изрядно.

Лёша тогда не понял слов отца. Подумал, отец на давнюю обиду серчает.

«Эх, батя, глянь в окно, махни рукой сыну-то!» – кипежился Лёшка, шагая с крутыми пацанами, то и дело посматривая по сторонам, видит ли кто из соседей его геройство.

Ватага завернула за гаражи и вышла на пустырь, откуда начиналась промзона.

– Вон они! – крикнул Седой, завидев трёх ребят поодаль.

Злоумышленники рассыпались и окружили жертву.

– Оба-на! Здорово, парни! Какие вы бледненькие! Седой, глянь, мне их жалко. Может, мочить через одного будем? – захохотал Пузырь, жонглируя арматурой.

– Не, Пузырь, им обидно станет, давай всех! – ответил Седой и ткнул одного из ребят прутом в бок.

Пока пираньи смаковали грядущее лакомство, они не заметили, как сами попали в окружение рослых пацанов из монтажной учебки, открывшейся год назад на соседней улице. То, что эти трое – монтажники, Седой знал, но не предполагал наводки. И теперь шнырял глазами и юлил, выжидая момент, чтобы сделать ноги. Но монтажники были настроены серьёзно. Пришло их не меньше пятнадцати, да и вооружение у них было похитрее «отечественного»: что-то типа самодельных нунчаков из мягкого кабеля с длинным крепёжным винтом на конце и ещё что-то, напоминающее спираль, из тонкой сталистой полосы.

– Какая встреча! – начал было один из них.

– Да чё тут париться, Дрозд, наших обидели! – выскочил вперёд рябой парень и, как фраер, с оттяжкой загасил сигарету в ладонь одного из окаменевших от испуга «элитных» пацанов. Как вы, наверное, догадались, пострадавшая ладонь принадлежала нашему Лёше, который от неожиданности и смущения даже не почувствовал боли.

– Гляди, Дрозд, а ему хоть бы что! Может, он не настоящий? Давай проверим, – с этими словами рябой плюнул Лёшке в лицо и с размаху ударил нунчаками поперёк живота…

– Лёша, Лёша, где тебя носит? – повторяла мама, накрывая стол для ужина.

– Семён, иди есть! – она позвала отца, закончив приготовления.

– Лёшка-то где? – спросил отец.

– А бес его знает! Ты ешь. Придёт сын, куда денется.

Раздался звонок в дверь.

– Ну, вот и он, – выдохнула мать и подумала: «Что это Лёша звонит, ключ же есть?».

Она торопливо подошла к двери и взялась за ручку.

– Ой, что-то неможется мне, неладно, – охнула женщина, оборачиваясь к мужу, – Семён, помоги.

Но отец был уже рядом. Они вдвоём неловко открыли дверь. На пороге стоял Лёшин классный руководитель и, комкая в руках шапку, произнёс:

– Лёшу убили. Пойдёмте…

Плаза

Протектором новенькой глянцевой кроссухи Тим вспорол ледок вмёрзшей в асфальт ноябрьской лужи. С оттяжкой, как это делает знатная блоха[1] Мэсси, он раскатал перед собой острые стеклянные брызги и, оглядывая россыпь искрящихся траекторий, сладко поморщился – плаза!

«Плаза»… Эта липковатая говорушка из пяти закорючек с недавних пор стала его любимым словечком. Тим вообще выбирал слова, как говорится, «всерьёз и надолго». Определив в фаворитки какую-нибудь замысловатую трель, он подолгу торчал перед зеркалом и часами балаболил (то есть выговаривал) её на манер душевного кайфа, огребая с этого балабольства полуторный крупняк удовольствия.

Так как речевой запас Тима, как и словарь Эллочки-людоедки, не изобиловал семантическими вывертами, «идиомы-фаворитки» редко сменяли друг друга. Оттого весьма краткий, но крепко сбитый голосовой спич юного Тимура был прост, отточен в произношении и предельно ясен по содержанию, даже если одно и то же сочетание звуков выражало в случае необходимости три-четыре абсолютно разных смысловых понятия.

– Плаза! – повторил Тим, приметив на краю лужи идеальное место для следующего шага. – Пла-а…

В этот миг колесо огромной машины накрыло его хрупкую долговязую фигурку и раскатало по асфальту на манер разлетевшихся фрагментов мёрзлого льда.

– А-а-а!.. – заорал Тим, пытаясь остановить вращение тела.

Машина умчалась за поворот, так и не заметив истории, в которую вляпалась пару секунд назад. Конечно, её найдут, пробьют по номерному знаку, отпечатавшемуся на сетчатке глаза пострадавшего гражданина. Будет суд и всё такое.

А дальше что? Ну, допустим, Тим поправится, кончится эта грёбаная зима. Перестанут гибнуть люди. Во всём настанут порядок и согласованность. И пусть тебе сейчас плохо. Всё колёса: думай о плазе! Она рядом, она обязательно поможет – не подведёт. Больно? Выбито плечо и немеет рука? Плюй по ветру и не теряй надежды. Сейчас подойдёт какой-нибудь чел, вытащит тебя из лужи, перенесёт в чистое место и…

Прошло минут пять. А может, целые сутки. Знаешь, бывает так: думаешь одно – например, ты в шоколаде. А на самом деле, как говорится, «Аннушка уже разлила масло». Вроде всё чики-чики, и вдруг на́ тебе – колёса!

…Ну где же они?

Тим почувствовал, как начали холодеть ступни ног. Постепенно холод стал прорастать в голени. Это не на шутку испугало парня. «Мать честная! – подумал он, лопаясь от страха. – Я же дохну…»

Вдруг чья-то ладонь, тёплая и лёгкая, как перо баб-Зининой подушки, подхватила Тимура и, надломив кромку образовавшегося вокруг тела ледка, вытащила из лужи.

«Ага, вот и они», – сладко подумал Тим, закрывая глаза.

– Не спи! – спасительная ладонь больно защемила седьмой шейный позвонок. – Слышишь, не спи!

Но Тим не слышал и не чувствовал уже ничего. Приятное гудение каких-то мембран наполняло его тело мягкими пеленами вялости и покоя. Он умирал.

Юноша не почувствовал ни перемену положения, ни то, что ледяная подстилка больше не морозит спину. Он действительно умирал. Умирал по-детски нежно и неприхотливо, отмирал, как стебелёк ещё молодого листочка, пробитый внезапным мартовским морозом.

– Ти-им, ты слышишь меня? Ты слышишь меня, Ти-им? – выкрикивал небольшой, одетый во всё белое человечек с огромными перистыми крыльями, растущими прямо из спины, минуя лопаточные кости и прочие необходимые для взмаха анатомические сочленения.

В нарастающей глухоте прошло несколько бесконечных минут. Вдруг Тимур услышал голос своего визави. Услышал отчётливо и громко, будто над его головой кто-то распахнул плотный двухкамерный «велюкс».

– А-ах, как здорово! – улыбнулся юноша, открывая глаза.

Птичья разноголосица, рокот самолётных турбин и шорохи трущихся друг о друга облаков устремились в его слуховые отверстия.

Однако то, что он увидел перед собой, его немало озадачило. Совсем рядом (вернее, прямо над ним) какой-то пацан с крыльями теребил мёртвое худощавое тело. Он нещадно бил покойника ладонями по синим ввалившимся щекам, упирался кулаками в грудь и вминал свои маленькие острые молотилки в бездыханную грудную клетку. Крылатый пацан повторял эти жуткие упражнения со строгой периодичностью, будто копировал самого себя.

 

Сло́ва «периодичность» Тим, конечно, не знал, но помнил, как дёргалась секундная стрелка в баб-Зинином будильнике. И это очень походило на то, что выделывал белокурый садист с безжизненным телом какого-то молодого че́ла.

Затем перистый умник стал набирать в лёгкие воздух и выдыхать углекислый газ в рот мертвеца. «Блин! – оторопел Тим. – Это ж верный кирдык!..»

Он легко поднялся на ноги и хотел было сделать шаг, намереваясь отслонить крылатика от несчастного мертвеца, но оказалось, что жмурик лежит совсем рядом, прямо у него в ногах, и никуда спешить не надо.

И тут Тима прошиб внутренний озноб. «Ё-моё! – пискнул он так, будто внутри него лязгнула сорвавшаяся с петель дверца. – Мертвяк-то вроде я…»

Наделённый от природы полным отсутствием ума и сообразительности, Тим никаким образом не мог разобраться в случившемся. Теряя то и дело нить рассуждения, бедняга в конце концов сконцентрировался на очевидном противоречии: он, Тимур, – вот он, тута. А этот мертвец, похожий на него, лежит, блин, тама. И чё? Я-то где?..

Юношу покинула телесная лёгкость, дико разболелась голова, и в полный абсурд склинило затейку.

Тим тупо посмотрел на крылатого физкультурника и, указывая на труп, спросил:

– Он кто?

– Как кто? Ты, конечно, – ответил тот.

– Так я же вот он! – Тимур для убедительности расправил грудную клетку.

– Смотри сам, – «физкультурник» наклонил голову мертвеца в сторону собеседника, – Похож?

– Оба-на!..

Гость пропустил руку сквозь тело Тима, надломил тоненькую веточку на придорожном кусте жимолости и так же, сквозь потроха Тима, вернул руку обратно.

– Теперь понял?

Из глаз Тимура хлынули крупные слёзы. Он не чувствовал их теплоты и не ощущал на щеках скольжения влаги. Всё, что его связывало с жизнью, оказывается, было заключено не в нём, а в этом мёртвом существе, набитом остывающей глиной.

Тиму до колик захотелось вернуться в эту посиневшую трупную хрень. «Оживиться»! Да-да, оживиться во что бы то ни стало и ещё хоть немного почувствовать разлив праны по телесным кровотокам, полюбоваться перекатами лунной дорожки на мокром асфальте! И ещё Бог знает что пришло ему в голову в ту роковую секунду, когда он оказался между жизнью и смертью.

«Плаза, пла-а…» – горестно взвыл Тим, теряя из виду последние следочки живительной веры.

Конечно, ни о каких пранах и лунных дорожках наш герой не имел ни малейшего понятия. Но ведь то, что отличает нас от зверя, наше образное мышление, – не алгебраическая сумма знаний, но, скорее, интуиция, мистика подсознания. В подсознании нет понятия «образованный человек», там приоритет совсем иных отношений. Поэтому необычные откровения Тимура – вовсе не плод авторской фантазии!

…Внезапно Тим ощутил прилив холодного и вязкого, как подтаявший айсберг, утробного адреналина. Неопределённая настойчивость, с которой адреналин расползался по телу, походила на утробный рык случайно разбуженного зверя. Цепенея от ужаса, наш «герой» вслушивался в окрик пробуждающейся плоти. Он вдруг почувствовал первое крохотное напряжение собственной воли.

И тут его прорвало:

– Я хочу жить! Слышишь, ты, мёртвая сволочь? Верни мою жизнь, не будь падлой!.. – истово заверещал Тим, припадая к ухабам окостеневшей массы.

Крылатый вестник встал с колен, стряхнул налипшую на подкрылки мокрую изморозь и, глядя на Тимура, пытавшегося оживить самого себя, тихо произнёс:

– Я сделал всё, что мог. Дальше пусть решает Господь, Ему слава…

Ангел-хранитель отошёл чуть в сторону и, присев на краешек лунной дорожки, стал молча наблюдать за происходящим.

Он заметил, как дрогнули веки на безжизненном лице Тима, как едва приподнялась его плоская, подобная старому радиатору отопления, прокуренная и оттого неразвитая грудная клетка. «Видит ли он сам это?» – подумал ангел.

Нет, Тим ничего не видел. Он продолжал тормошить собственное тело, то доверительно вжимаясь в провалы телесной оболочки (так кошка трётся о нас, требуя ласки), то интуитивно повторяя приёмы оживления, на которые он сам смотрел с отвращением пару минут назад.

– Он жив. Оставь его, дай передышку, – сказал ангел, – лучше подумай, как тебе дальше жить. Плаза закончилась.

Тим хотел ответить, но рыдания разметали его слабый, ещё не окрепший голос.

Отхаркивая слюну и утирая подбородок рукавом смёрзшегося свитера, юноша почувствовал, как две тоненькие струйки тепла постепенно проникают сквозь его обмороженные ланиты и надтаивают кожный ледок изнутри. Так первая, ещё не видимая под снегом зажора точит рыхлые мартовские сугробы.

– Я чувствую тепло! Я, я… – Тим изумлённо глядел на парня с крыльями, страдая оттого, что не может словами объяснить происходящее.

Впрочем, ангел без труда понимал сбивчивое бормотание своего воскресающего визави. Его крылатый «бортовой самописец», натренированный на подобные человеческие откровения, прилежно регистрировал первые, едва заметные проявления Homo sapiens в обновлённом геноме Тимура.

«Умница!» – радовался ангел-хранитель, архивируя для пересылки наверх отчёт о неистовой подростковой исповеди.

На грани парадокса

Запомни: неразрешимая проблема, непримиримое противоречие вынуждают тебя превозмочь себя, а значит, вырасти – иначе с ними не справишься.

Антуан де Сент-Экзюпери

Пролог
(монолог постояльца 9-го «Б» Дмитрия Бездельникова)

– Как долго тянется время! Почему математика, важнейшая из наук, в расписании стоит после наискучнейшей истпары? Кому пришло в голову так нелепо составлять расписание? Что это за история, которую надо изучать раньше самого события?..

Почему я назвал историю «наискучнейшей»? Да потому что нет у меня с ней научного взаимопонимания. А наука без взаимности, сами знаете, как кино без любви – одни расходы!

Вот, к примеру, наша историчка Елена Ивановна. Женщина обстоятельная, не курит, одевается по-человечески, всё при ней. А спросишь: «Елена Ивановна, почему рыцари четвёртого крестового похода разграбили христианский город Константинополь? Ведь их цель была – защитить святой Иерусалим от сарацинов?» – она в ответ: «Бездельников, у нас сегодня тема “Светлейшая республика Венеция”. При чём тут Иерусалим?». Вы представляете? Ладно, спрашиваю по-другому: «А скажите, Елена Ивановна, с какого такого перепугу венецианцы затащили ворованную конную квадригу[2] на балкон святого Марка? У них что, от жадности ум повело?». А она опять: «Собор святого Марка – это жемчужина византийской религиозной архитектуры…» Ну и так далее. Не понимает! Венецианский вор на весь белый свет кичится собственным воровством, а мы ему аплодируем. Отец мне говорит: «Помни, Митька, Русь святая – нам мать родная». А если Русь святая приходится мне матерью, то святая Византия – выходит, моя родная бабка! Значит, эти венецианские шныри обокрали мою родную бабушку? Да после этого не то что уважать – я знать их не желаю.

В общем, вчера вечером забил я на эту «светлейшую» историю и до трёх ночи смотрел с отцом футбол. Вот.

1. Вик-Сам великолепный

Так оно и вышло. Митя Бездельников всю первую пару проспал на задней парте, прикрывшись учебником истории, и остался совершенно глух к переживаниям исторички о закате Венецианской республики. Вы только представьте: португалец Васко да Гама открыл в 1498 году морской путь в Ост-Индию, и бедняжка Венеция (между прочим, жирная и жадная) лишилась выгодной ост-индской торговли. Кошмар!..

На урок математики Бездельников первым вбежал в класс, опередив на полкорпуса парный дуэт[3] системных отличниц «Дося – Фрося». Эти две силиконовые Барби хихикнули за его спиной и, что-то чирикая друг другу, залипли на первой парте, возле «лобного места»[4].

После второго звонка вломился в класс клоун Хамам (хам и обжора Скрынников). Он воровато огляделся в дверях и хотел незаметно юркнуть за соседнюю с Бездельниковым парту, но по дороге споткнулся о чью-то заботливо протянутую ногу.

А ещё через минуту в класс торжественно вошёл математик Виктор Самойлович и с порога протрубил (трубный голос у Вик-Сама был от природы низкий, как у Шаляпина, и громкий, как у школьной уборщицы бабы Веры):

– Господа девяти-гэ-бэшники! Сегодня мы оторвёмся по полной! Тема урока – математический софизм!

Все напряглись. Дося – Фрося даже ойкнули с испуга, а Хамам заржал, как конь, предчувствуя полуторачасовую халяву.

– Ну-с, начнём, пожалуй, вот с чего. – Виктор Самойлович взял мел и пару раз примирительно царапнул им идеально чистую школьную доску. – Пишем уравнение: «“икс” минус “а” равно нулю. Так-с, отлично. Теперь делим обе части этого равенства на число «“икс” минус “а”». Сокращаем и числитель, и знаменатель в обеих частях уравнения. Отлично. Получаем…

Вик-Сам повернулся к классу и на мгновение замер.

– Итак, мы получаем… Вы только посмотрите, что мы получили – единица равна нулю! Ой-ой-ой! – театрально запричитал Вик-Сам. – Что я натворил! Я приравнял единицу к нулю! Вы понимаете, что я наделал? Только что я объявил: всё сущее – мы, наша планета, галактика, Вселенная – это пшик! Над миром, да что там – над миром… э-э-э… над самим Богом (при упоминании Бога Вик-Сам приосанился) нависло торжество нуля, всеобщее небытие!..

Он безвольно опустил руки, выдохнул и отошёл от доски:

– Ну-с, что скажете, господа девяти-гэ-бэшники? Только не говорите мне: «Долой математику! Математики как науки больше не существует!». Нет, друзья, математика существует и будет существовать всегда! А то, чему вы только что стали свидетелями, – это обманка для простаков, так сказать, околоматематическая ловкость рук, некий так называемый софизм.

Виктор Самойлович рухнул на стул и раскинул руки, как крылья птицы, только что подбитой безжалостным Хамамом:

– Анализ околоматематической лжи мы отложим на вторую половину урока, а сейчас пойдёмте дальше. Математика – это прежде всего логика. Вот вам так называемый «софизм Эватла», упомянутый, если я не ошибаюсь, ещё в текстах Апулея.

Итак, у древнегреческого софиста Протагора учился софистике и судебному красноречию некий Эватл. По заключённому между ними договору, Эватл должен был заплатить за обучение десять тысяч драхм в том случае, если выиграет свой первый судебный процесс. В случае проигрыша первого судебного дела он вообще освобождался от обязанности платить учителю…

Митя слушал Вик-Сама, пытаясь из последних сил сосредоточиться. Только бы не закрыть глаза! Он понимал: если арматура ресниц верхнего века на мгновение сомкнётся с арматурой ресниц нижнего века – дело труба. Его персональное «Я», недоспавшее на истпаре больше половины второго тайма, провалится в небытие, и интересный урок исчезнет в историческом прошлом вслед за Венецианской республикой.

Увы, футбол – штука серьёзная. Сначала одна ресница наклонилась под тяжестью века, потом другая, третья… Наконец откуда-то сверху, как из люка бетономешалки, брызнула цементная жижа концентрированного сна, и Митяй сплыл…

1Прозвище Лионеля Мэсси – «атомная блоха».
2Квадрига святого Марка – конная статуя из позолоченной бронзы. Украшала константинопольский ипподром. В ходе Четвёртого крестового похода, в 1204 году, после разграбления крестоносцами Константинополя, квадрига была вывезена в Венецию.
3Что такое «парный дуэт»? Элементарно: дуэт – потому что двое, парный – потому что ходят парой.
4«Лобное место» – стол учителя (фразеологизм 9-го «Б»).
Рейтинг@Mail.ru