Борис Умуршатян Сигнал

— Пити, — говорила она. Только она называла его Пити — больше никто, никогда. — Пити, старый ты дурак. Что ты сидишь один в холодном доме? Я тут. Совсем рядом. Между нами одна дверь. Открой — и я обниму тебя, как обнимала сорок два года.

И Пит плакал. Каждую ночь плакал, восьмидесятилетний, у радио на кухне.

Днём он держался. Днём даже сходил к шерифу и всё честно рассказал, и Мэйсон записал, и стало чуть легче — будто разделил ношу. Днём Пит твёрдо знал: Марта умерла девять лет назад, он сам нёс гроб, сам бросил первую горсть земли, и мёртвые не звонят по радио.

Но ночи были длинные. А одиночество — длиннее ночей.

На одиннадцатую ночь голос сменил ласку на слёзы.

— Мне так холодно здесь, Пити. Ты не представляешь, как холодно и темно. Я думала, ты любишь меня. Думала, ты придёшь. Сорок два года — и ты бросишь меня мёрзнуть в темноте одну? Всего одна дверь. Неужели я не стою одной двери?

И Пит Дельгадо — который завтра днём снова стал бы разумным стариком, знающим, что мёртвые не возвращаются, — встал в три часа ночи, босиком, в пижаме, и пошёл к двери.

— Иду, родная, — сказал он в тёмный дом. — Иду. Прости старого дурака.

Он отодвинул засов. Повернул ручку.

И удивился только одному: как разом, едва щёлкнул замок, стих голос Марты. Совсем. Будто его и не было. Будто он был нужен ровно до этой секунды — до щелчка — и ни мгновением дольше.

Дверь распахнулась внутрь — хотя открывалась всегда наружу. И за ней не было ни крыльца, ни двора, ни звёздного неба Мэна. За ней стояла темнота — не ночная, другая: плотная, дышащая. Из неё потянуло холодом, тем самым, о котором говорила Марта. Настоящим. Могильным.

И в темноте что-то было. Огромное. Терпеливое. Оно ждало сорок два года — нет, куда дольше, — так долго, что забыло, каково это: не ждать.

Пит не закричал. Он даже, кажется, улыбнулся — потому что в последний миг ему померещилось в темноте что-то родное. Что-то, что могло быть Мартой, если очень захотеть увидеть.

Утром соседка, миссис Кроу, нашла дверь распахнутой настежь. Тапки Пита стояли на пороге — аккуратно, носками наружу, будто он вот-вот вернётся. В доме было пусто и очень холодно. На кухонном столе стояли две чашки чая — обе полные, обе давно остывшие. Две. Хотя Пит девять лет жил один.

Радио тихо шипело белым шумом. Дождём по жестяной крыше.

Самого Пита Дельгадо не нашли никогда. Как не нашли когда-то Джека Кроуфорда. Как не найдут ещё многих, прежде чем всё кончится.

Мэйсон приехал по вызову, увидел две чашки, дверь, распахнутую внутрь, тапки носками наружу — и долго молчал. Потом сказал Хелен, тихо, чтобы не слышала рыдающая на крыльце миссис Кроу:

— Он не ушёл. Не пиши «ушёл». Его позвали — и он открыл дверь.

— Хэнк, в рапорте нельзя написать...

— Знаю. В рапорте напишем что положено. Но ты и я будем знать правду. — Он посмотрел на неё, и в глазах его было что-то, отчего ей впервые по-настоящему похолодело внутри. — Дельгадо был одиннадцатым, кого звали. И первым, кто открыл. А теперь запомни, Хелен. Оно берёт по одному. Всегда по одному. Ночью, тихо, когда рядом никого. Никогда при свидетелях, никогда толпой.

— И что это значит?

— Что это не зверь, — сказал Мэйсон. — Зверь жаден, зверь рвёт стадо. А это... это не голод. Оно ищет что-то одно в каждом из нас по отдельности. Ему нужен не человек. Ему нужно то, что у человека внутри. И оно готово ждать сколько угодно, лишь бы это получить. — Он посмотрел на две остывшие чашки. — Сорок два года ждало. И дождалось.

Он ещё не знал, насколько был прав. И не знал, что оно и его ждёт — уже девятнадцать лет, терпеливо, как ждало Пита. Но был уже совсем близко.

ГЛАВА ШЕСТАЯ. Отец Гэбриэл и мальчик по имени Томми

Отец Гэбриэл служил в церкви Святого Причастия двадцать лет и считал себя человеком крепкой, спокойной, немного скучной веры — той, что не ждёт чудес и не боится дьявола, потому что видит его каждый день в мелких людских слабостях, а не в серном пламени.

Осенью его вера дала первую трещину.

Началось с колокола. Дважды за две недели старый колокол звонил среди ночи — сам, при запертых дверях, при пустой верёвке. Отец Гэбриэл поднимался с фонарём, проверял механизм, ветер, крепления — ничего. А колокол будил полгорода, и звон, как он узнал потом, всякий раз приходился на ту минуту, когда кто-нибудь стоял у своей двери с рукой на засове, готовый впустить своего мёртвого.

Колокол будил их. Колокол их спасал.

Как — он не понимал. Но был не дурак и умел складывать два и два. К концу сентября он завёл привычку не спать по ночам, а сидеть на колокольне с чётками и слушать город. И когда по наитию, по холодку в груди, ему чудилось, что где-то в темноте кто-то тянется к дверной ручке, — он дёргал верёвку сам. И звон летел над крышами. И кого-то, он верил в это всем сердцем, этот звон возвращал с порога.

Всех он не успевал. Пита Дельгадо не успел — той ночью его сморил сон, он проснулся от собственного колокола под утро, когда всё было кончено. Этого он себе не простит.

Но был один, кого он успел. И звали его Томми.

Томми Броуди было девять, и он был сыном городского пьяницы. Отца его, Рэя Броуди, весь Блэк-Холлоу знал как человека, что пропил ферму, пропил жену (та уехала, когда Томми было четыре) и медленно пропивал теперь сына — не деньгами даже, а тем невниманием, что хуже побоев. Томми рос как трава при дороге: сам себя кормил, сам укладывал, сам себе был и отцом, и матерью.

А потом голос нашёл и его.

Только Томми оно звало не мёртвым — мёртвых у мальчика, по счастью, ещё не было. Его звало матерью. Живой. Уехавшей.

— Томми, — шептало радио в углу холодной комнаты голосом, которого он почти не помнил, но узнал сразу, всем нутром. — Томми, малыш, это мама. Я вернулась за тобой. Я всё поняла, я была неправа. Открой окошко, впусти маму — и мы уедем далеко-далеко, где папа нас не найдёт. Хочешь к маме, Томми?

И Томми, конечно, хотел. Больше всего на свете. Девятилетний мальчик, которого никто никогда не звал «малыш».

Отец Гэбриэл нашёл его в ту же ночь — не по колоколу даже, а потому что не спалось, вышел пройтись, увидел свет в окне броудиевской развалюхи, и что-то толкнуло его в грудь. Он вошёл без стука — дверь у Броуди, как всегда, была не заперта — и увидел: Томми стоит на табурете у окна, тянется к шпингалету, а из радио льётся ласковый женский голос и белый шум, дождь по жестяной крыше.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.