BlackDirt Расщепи мою суть

Ни вибрации. Ни гудков. Ни шипящего шепота уведомлений.

Только её собственное дыхание – сперва сдавленное, рваное, а потом медленно, очень медленно выравнивающееся. Оно звучало неприлично громко в этой внезапно опустевшей, облегчённо вздохнувшей комнате.

Итан медленно, как лунатик, легла на койку, не раздеваясь. Свернулась калачиком, прижав колени к груди – поза, выученная в детстве, поза минимальной уязвимости после скандалов. Только теперь никто не придёт проверять, дышит ли она, спит ли. Никто не будет стоять за дверью, отсчитывая секунды, пока она «одумается». Никто не будет шептать из-за стены проклятия или молитвы.

Слёзы не пришли. Вместо них было странное, почти болезненное облегчение, разливающееся теплом по закоченевшим конечностям. Как будто с плеч, со спины, с каждой клетки сняли многопудовый, невидимый рюкзак, который она тащила, не помня себя. Тело, привыкшее к его тяжести, теперь ощущало непривычную лёгкость, граничащую с головокружением.

Она прошептала в темноту, обращаясь не к матери где-то за сотни километров, а к той девочке, которая до сих пор жила где-то глубоко внутри, за решёткой страха:

– Всё. Конец.

Слова повисли в воздухе и растворились. Они были ложью, и она это знала.

Потому что где-то в глубине сознания, уже выстраиваясь в чёткую, холодную цепочку, зрела другая мысль:

«Это… не конец. Это только начало. Она не остановится. Ты только что сменила тихую окопную грызню на открытое боестолкновение. И у неё в арсенале – всё, чего у тебя нет: право, ярость и абсолютная уверенность в своей правоте.»

Итан закрыла глаза, вжимаясь головой в подушку, пытаясь заглушить этот голос стратега. Она и так чертовски устала.

Впервые за долгие, долгие годы она заснула быстро, без снов, провалившись в глубокий, беспамятный колодец истощения.

Но утром, когда первые лучи серого гримлийского света пробились в комнату, она проснулась от… ничего. Телефон лежал молча. Никаких оповещений. Двенадцать часов полного, давящего спокойствия.

Итан села на кровати и уставилась на безмолвный чёрный экран.

И поняла самую страшную вещь: Это – затишье перед бурей. И теперь она ждала первого раската грома.

Глава 14: ЯЗЫКИ ЛЮБВИ? НЕТ. БОЛИ.

КВАРТИРА РОЗИ. КУХНЯ – ПОЗДНИЙ ВЕЧЕР.

Тишина в квартире была тревожной. Обычно к этому времени, за пару дней до среды, Рози уже начинала ворчать: «Интересно, приползёт ли наш местный монстр?» или «Гера звонил, спрашивал, не видели ли мы его хвоста». Но в этот раз тишина была гуще. Макс не появлялся ни у Рози, ни в «Гвозде», хотя вчера была их обычная репетиция. Его телефон, как всем было известно, чаще всего разряжен или выключен, но пять дней – это уже выходило за рамки привычного беспорядка.

Итан сидела в своей комнате, пытаясь читать, но слова расплывались. Внутри скреблась неясная тревога, которую она приписывала всему – предстоящей среде, накопившейся усталости, тени матери. Но корень был другим.

Из кухни донёсся сдержанный голос Рози. Она говорила по телефону, стараясь не шуметь, но в тишине квартиры каждое слово было отчётливым.

– Да… Нет, не появлялся. Гитара тут. Куртка. … Нет, не знаю. Может, у какой-нибудь новой тёлки завис? … А. Ладно… Да, я попробую дозвониться до отца. Хотя, боже… Ладно, держи в курсе.

Щелчок отключения. Поток тихого, нервного бормотания себе под нос: «Чёртов идиот, мог бы хоть предупредить… опять эти нервы…»

Итан замерла у своей двери. «Отец». Слово, обросшее в её воображении благодаря обрывочным фразам Макса. Оно вонзилось в её тревогу, как игла.

Она услышала, как Рози набирает другой номер. Долгие гудки. Потом хриплый, невыспавшийся мужской голос, который даже через динамик звучал обречённо.

До неё с трудом доходили приглушённые голоса: что-то о личном, ожидаемое «не видел, не слышал», и что-то про лес. Рози что-то коротко, зло бросила в ответ и положила трубку. Потом раздался звук открываемого холодильника и шипение открываемой банки с чем-то алкогольным. Итан отступила от двери, сердце колотилось.

«В своём лесу». Все знали, где он. Все, кроме неё. Эта мысль жгла. Она была вне круга. Она была тем, кого не посвящают в базовые координаты чужой жизни, даже если эта жизнь – сплошной беспорядок.

Она вышла из комнаты. Рози, прислонившись к столешнице, пила джин-тоник прямо из банки. Её лицо было напряжённым.

– Что случилось? – спросила Итан, заставляя голос звучать ровно.

– А? Да ничего. Макс опять потерялся. Обычное дело, – Рози махнула рукой, но её глаза выдавали беспокойство. – Гера волнуется, как старушка. Ладно… пять дней – это да, даже для него многовато. Но он же не ребёнок. Наверняка, спит где-то. Проспится и приползёт.

– А если нет? – тихо спросила Итан.

Рози посмотрела на неё пристально, прищурившись.

– Ты о чём?

– Если он не «проспится»? Он же… – Итан запнулась, подбирая слова, не выдав того, что узнала о его прошлом. – Он же иногда бывает… неосторожен.

– Всегда неосторожен, – вздохнула Рози. – Не парься. Если к завтрашнему вечеру не объявится, поедем с Герой искать его в будке за старым карьером.

Она сказала это небрежно, просто констатируя факт, и назвала ориентиры – «старый карьер», значит «в лесу». Для Рози это было так же естественно, как сказать «паб «Гвоздь»». Она не подумала, что Итан не была там никогда.

– Ладно, – кивнула Итан и вернулась в свою комнату.

Но внутри всё кипело. Мысль о том, что он мог что-то с собой сделать – а её мозг, отравленный её собственным опытом, сразу рисовал худшие сценарии – оказалась сильнее страха. Было что-то несправедливое в том, что все они – Рози, Гера, даже его отец – могли просто ждать.

Она достала телефон. Пять дней. Он действительно исчез.

Она села на койку и закрыла глаза. Вспомнила его в ванной. Вспомнила его бегущим с дурацким знаком, с глазами, полными безумного веселья.

Она встала. Надела самую тёмную, самую немаркую куртку. Взяла фонарик (купила когда-то «на всякий случай»). Засунула в карман складной нож. Она не думала, что ей придётся что-то резать или защищаться. Эти вещи были просто ритуалом, попыткой обрести контроль над неконтролируемой ситуацией.

Она вышла из комнаты. Рози уже дремала на диване перед телевизором, банка валялась на полу.

– Я выйду, – тихо сказала Итан.

– Куда? Уже поздно, – пробормотала Рози, не открывая глаз.

– Просто пройтись. Воздуха.

Рози что-то неразборчиво хмыкнула, и Итан выскользнула за дверь.

На улице было холодно и пусто. Она открыла карту на телефоне. Старый карьер на окраине. Лесной массив. Она вызвала такси – ещё один непривычный, рискованный шаг. Садиться в машину к незнакомцу.

Дорога заняла десять минут. Таксист, угрюмый мужчина средних лет, бросил на неё один оценивающий взгляд в зеркало, но промолчал.

Высадил её у грунтовой дороги, ведущей в темноту леса.

– Ты уверен, парень? Там кроме волков да бомжей никого нет.

– Уверен, – коротко бросила Итан, расплачиваясь наличными.

Машина развернулась и уехала, оставив её в звенящей тишине. Перед ней уходила в лес колея, едва различимая в свете её фонарика. Воздух пах хвоей, сыростью и чем-то металлическим – может, от самого карьера.

Она пошла. Каждый шорох, каждый треск ветки заставлял её вздрагивать. Но она шла. Потому что мысль вернуться и просто ждать была невыносимее.

Минут через пятнадцать ходьбы сквозь чащу она увидела его. Вернее, сначала – слабый отсвет в темноте и тропинку. Старый, обшарпанный вагончик. Вагончик стоял в мёртвой тишине. Только тусклый, желтоватый свет керосиновой лампы, сочившийся из заляпанного окна, рисовал на земле дрожащий прямоугольник.

Итан остановилась перед ржавой дверью. Всё внутри кричало «уходи». Это было вторжение. Но мысль о том, что он там, в этой железной коробке один – в таком же состоянии внутренней тишины – оказалась сильнее. Она постучала. Сначала тихо, потом громче.

Внутри послышалось движение. Глухой, нечленоразделенный звук, похожий на стон. Потом шаги. Дверь с грохотом распахнулась.

Он стоял в проёме, залитый светом изнутри. Бледный, глаза запавшие, с огромными тёмными кругами. На нём были только растянутые треники. Он смотрел сквозь неё, взгляд мутный, невидящий, полный раздражения и усталости такой глубины, что она казалась физической.

– Чего? – его голос был хриплым от неиспользования, в нём не было ни злости, ни насмешки. Только истощение.

Она не нашла слов. Просто стояла.

– Рози прислала? Гера? – он попытался сделать это предположение циничным, но получилось просто уставшим.

– Нет, – выдохнула Итан. – Я сама.

Он медленно моргнул, будто её слова с трудом доходили до сознания.

– Зачем? – спросил он, и в этом вопросе не было прежнего любопытства. Было недоумение. Как будто её появление здесь нарушало все законы его вселенной.

Итан посмотрела прямо в его пустые серые глаза. Причина пришла сама, безоружная и простая.

– Потому что… ты мой друг.

Он замер. Что-то дрогнуло в его каменном лице. Не смягчение. Скорее… короткое замыкание. Эта фраза, сказанная так прямо, здесь, в его убежище, была настолько неожиданной, настолько чуждой всему, что он о себе думал, что пробила брешь в его апатии. Он молча отступил, давая ей войти.

Внутри пахло пылью, старым деревом, керосином и немытыми вещами. Но было… по-своему аккуратно. Беспорядок был системным. На полке – книги по медицине, заваленные гитарными медиаторами и каким то хламом. На столе – диплом-подставка, кружка с остывшим чаем, пачка сигарет. Он молча указал на единственное свободное место – словно украденный из придорожного кафе, старый диван, застеленный пледом.

– Чай есть, – пробормотал он, не глядя на неё. – Только без сахара. И без… молока.

– Идёт, – сказала она.

Молча, почти ритуально, он подогрел воду на крошечной газовой горелке, насыпал в две жестяные кружки заварку. Руки у него дрожали. Он протянул ей кружку. Они пили. Тишина теперь была разделённой. Как будто оба несли одну и ту же тяжесть, и просто сидеть вместе под её весом было уже облегчением.

Её взгляд упала на его руки, лежащие на коленях. На синие, кривые татуировки, и на те самые шрамы – розовые, выпуклые, грубые.

– Это… портит вид татуировки, – тихо сказала она, подсев ближе, чтобы не тянуть его руку. Её холодные пальцы коснулись его так спокойно, словно она делала этого всю жизнь.

Он вздрогнул, посмотрел на неё, будто впервые видел.

– Пхаха, серьёзно? – он даже слабо улыбнулся, уголок рта дёрнулся. – Ну, я могу набить поверх шрама…

– Не знаю… Выглядит странно, да и лишние хлопоты, чтобы перебивать… – она запнулась, отпустила его руку, немного улыбнулась и отвела взгляд в сторону. Ну а что можно было сказать? Только отвлечь. – Даже не знаю.

Он облокотил голову о спинку дивана, и в его голосе появилась первая, слабая искра чего-то, кроме усталости.

– Боже, это был самый невозмутимый способ меня полапать. Ещё никто так не делал…

– Хах, – она тоже откинулась, играя в лёгкость. – Стараюсь.

Но игра продержалась недолго. Она снова посмотрела на него, и на её лице была не жалость, а тот же самый, знакомый ей вопрос. Вопрос, который она задавала себе годами.

– А если серьёзно… почему?

Макс замер. Вся недолгая расслабленность испарилась. Он закрыл глаза, долго молчал. Потом выдохнул.

– Отец когда-то сказал мне, что чтобы стать новым человеком, нужно забыть старого. «Для меня уже поздно. У тебя ещё не всё потеряно.»

Он говорил ровно, без эмоций, как цитирует учебник.

– Я понимал, что это… не помогает. Но каждый раз… – он открыл глаза и посмотрел на свои шрамы, страшноватые пятна прижжённой кожи. – Это как… ритуал.

Он медленно протянул руку, пальцы чуть дрогнули над самым крупным, старым, впуклым и белёсым шрамом на тыльной стороне ладони.

– Когда ты прижимаешь к коже тлеющий окурок… держишь. И смотришь, как он медленно прожигает тебя. Не отдергиваешь. Считаешь в голове. Ждёшь. Контроль боли. Её можно растянуть во времени, как резинку. А ты сидишь и думаешь: «Вот сейчас невыносимо. Но я могу отнять. Я могу убрать окурок в любой момент. Но я не уберу. Я выдержу ровно столько, сколько решил». Это… единственное доказательство, что хоть что-то одчиняется моей воле. Даже если эта воля… осознанное саморазрушение.

Он замолчал, его взгляд стал далёким, как будто он снова видел тот тлеющий кончик, дымок, поднимающийся с собственной кожи, и ту странную, пустую ясность, которая наступала после.

– Порезы – это истерика, – добавил он тихо. – А это… холодный расчёт. Математика страдания. Два плюс два всегда равно четыре. Окурок горит тридцать секунд. Если выдержал все тридцать – ты молодец. Ты прошёл испытание. Ты что-то доказал. Себе. Хотя бы себе.

В его голосе не было ни гордости, ни сожаления. Была лишь констатация чудовищного, безупречного внутреннего закона. Он описал не акт насилия над собой, а извращённую практику медитации. Способ вернуть себе чувство реальности, когда реальность расползается в маниакальной пене или тонет в депрессивной трясине.

Итан слушала, и её собственный, знакомый до тошноты ритуал голодания отозвался внутри ледяным эхом. Та же математика. Та же извращённая дисциплина.

– И ты все ещё… – прошептала она.

– Нет, – отрезал, перебив её. – Больше нет. В конечном счёте, приходит понимание, что есть менее губительные «ритуалы».

Она смотрела на него еще несколько секунд, пока не отвела взгляд в пол.

– Вот как…

Он кивнул, один раз, коротко. Да. Именно.

Глава 15: ПЕРЕД ТОБОЙ Я ВЫБИРАЮ СЛОВА.

ВАГОНЧИК МАКСА – ПОЛДЕНЬ, НЕСКОЛЬКО ДНЕЙ СПУСТЯ.

Солнце пробивалось сквозь кроны сосен косыми, пыльными лучами, не столько согревая, сколько подсвечивая убогость самодельного жилища. Вагончик стоял в той же тишине, но теперь она не казалась Итану враждебной. Было скорее чувство… ожидания.

Она стояла перед дверью, сжимая в руках тяжёлый полиэтиленовый пакет. Внутри – базовая, неуклюжая еда: хлеб, консервы, пачка макарон, яблоки, плитка шоколада. Не изысканно. Надёжно. То, что не испортится, если он опять забудет поесть. Она не думала, будет ли это уместно. Она действовала по той же внутренней логике, что и в прошлый раз: если проблема видна, её нужно решить. Его проблема – забвение собственных базовых нужд. Её решение – еда.

Она постучала. На этот раз не с опаской, а с твёрдой решимостью. Внутри послышалась возня, потом шаги. Дверь открылась быстрее.

Макс стоял на пороге. Выглядел он… лучше. Не свежим – таким он не выглядел никогда, – но менее призрачным. Волосы были собраны в растрёпанный хвост, на нём была старая футболка, но без явных следов катастроф. В его серых глазах, когда он увидел её, мелькнуло не раздражение и не пустота, а чистое, безоружное удивление.

– Ты… – начал он и запнулся, его взгляд упал на пакет. – Опять.

– Опять, – подтвердила Итан, поднимая пакет так, чтобы он его видел. – Принесла гуманитарку. По моим расчётам, у тебя уже неделю как закончилось всё, кроме сигарет.

Он замер, рассматривая её. Потом его губы дрогнули в чём-то, что не было ни усмешкой, ни ухмылкой. Это была слабая, растерянная тень улыбки человека, который не понимает правил новой игры.

– Ты что, моя социальная работница? – спросил он, но отступил, вновь приглашая её внутрь. Голос был лишён привычной колкости.

– Нет, – вошла она, ставя пакет на единственный относительно свободный угол стола. – Я твой друг. А друзья… подкармливают друг друга. Особенно когда один из них живёт в лесу как тролль и питается, судя по всему, мхом и бычками.

Он хмыкнул, закрывая дверь. Внутри было так же, только чуть менее пыльно. Керосиновая лампа стояла потушенная. На столе, рядом с дипломом-подставкой, валялась гитара и… разбросанные листы бумаги. Не блокнот, а просто скомканные, исписанные с двух сторон листы из школьной тетради в косую линейку. Некоторые были просто мятыми шариками, другие – разглаженными, но с яростно зачёркнутыми строчками.

Итан, разворачивая пакет и доставая консервы, краем глаза скользнула по ним. Её писательский радар сработал мгновенно. Это были не списки, не заметки. Это был сплошной текст. Строчки, прыгающие от края к краю, обрывки фраз, вырванные из контекста слова, подчёркнутые, зачёркнутые, с восклицательными и вопросительными знаками на полях.

– Что это? – не удержалась она, кивнув в сторону бумаг.

Макс, наблюдавший за её хозяйственными движениями с немым изумлением, вздрогнул. Его взгляд метнулся к столу, и всё его тело напряглось – старая, быстрая как мышь реакция на вторжение в единственное по-настоящему приватное пространство.

– Ничего, – бросил он резко, уже делая шаг, чтобы сгрести бумаги в кучу и столкнуть в корзину. – Макулатура.

– Похоже на тексты, – сказала Итан спокойно, не отрываясь от раскладывания банок. Её тон был констатирующим, без давления.

Он замер, уже наклонившись. Его пальцы зависли над смятым шаром бумаги.

– Да, – выдохнул он, и в этом слове была усталая капитуляция перед очевидным. – Черновики. Никуда не годится.

– Для «Шлюх» не годится? – Она наконец подняла на него взгляд. Не любопытствующий, а понимающий. Она видела это состояние – когда пишешь что-то, что потом сам же ненавидишь и комкаешь.

Макс выпрямился. Вместо того чтобы прятать, он, наоборот, толкнул носком ботинка один из листов, отправив его скользить по полу в её сторону.

– Сама посуди. Это для депрессивных школьниц, а не для панк-рока.

Листок остановился у её ног. Итан, не наклоняясь, скосил глаза. Бумага была мятая, но на той стороне, что оказалась сверху, виднелись строчки. Не похабный припев, а что-то вроде: «…и пою своим демонам колыбельные: у них много работы в ночную смену…»

Она не стала комментировать прочитанное. Просто медленно кивнула.

– Понятно. Не в формате.

– Именно, – фыркнул Макс, но в его фырканье не было злости. Была горечь. – Надо было выкинуть.

– А зачем тогда хранишь? – Она закончила с пакетом и теперь просто стояла, опершись о стол, наблюдая за ним.

Он пожал плечами, не глядя на неё.

– Забыл. Или лень. – Пауза. Потом, тише, почти себе под нос: – Или… жалко потраченного времени.

Итан наблюдала за ним, за этой привычной неловкостью человека наедине со своими мыслями. Потом спросила просто, без давления:

– А сыграть можешь? Из этой… макулатуры. Хоть кусочек.

Макс замер. Он медленно поднял на неё взгляд. В его серых глазах не было ни сопротивления, ни раздражения – было что-то вроде непонимания, смешанного с искрой азарта. Как будто ему бросили вызов, к которому он сам не знал, как относиться.

– Сыграть? – переспросил он, и голос его звучал чуть хриплее обычного. – Ты серьёзно? Это же… Это просто… строчки.

– Все строчки – просто строчки, пока их не произнесут, – парировала Итан, пожимая плечами. – Или не споют. Мне интересно, как это звучит. В твоём исполнении.

Последняя фраза висела в воздухе. «В твоём исполнении».

Макс посмотрел на гитару в углу, потом на скомканный лист у её ног. Он сделал короткий, резкий выдох, почти фыркнул, но в этом звуке была не злость, а какое-то внутреннее решение.

– Ладно. Только предупреждаю – будет дерьмово. И если начнёшь зевать, вышвырну отсюда вместе с твоей тушёнкой.

Он взял гитару и бесцельно провёл пальцем по струнам, извлекая глухой, нестройный звук. Поднял один из листов, валявшийся на полу, разгладил на колене небрежным, грубоватым движением. Проглотил слюну, откашлялся. Пальцы левой руки нащупали на грифе не привычные пауэр-аккорды, а что-то более сложное, минорное, тягучее. Правой рукой он ударил по струнам, и в тесном пространстве вагончика родилась ритмичная пульсация, похожая на усталое биение сердца.

Он не стал петь сразу. Он играл, вживаясь в ритм, закрыв глаза. Потом, когда музыкальная фраза замкнулась в круг, его голос, без микрофонного хрипа, низкий и неожиданно чистый, врезался в тишину. Строчки полились неожиданно плавные, почти балладные, с налётом горькой, уставшей романтики, которую Итан ни за что не ожидала от него услышать:

«Перед тобой я забуду все слова…

Я забуду, как меня зовут…

Вроде на плечах есть голова…

Но лишь о твоих я думаю…»

Итан застыла, едва не выронив банку тушёнки, которую только что доставала из пакета. Её брови поползли вверх. Это было… не то, чего она ждала. Никакой «кирпичной пыли». Никакого цинизма. Это было… романтично. До неловкости, до абсурда – романтично.

Макс, не замечая её реакции или делая вид, что не замечает, продолжал, и его голос набрал немного силы, окрасился металлическим оттенком:

«Перед тобой я выбираю слова…

Но поверь, они не передадут…

Моё небо было сплошной туман…

Теперь у меня каждый день – салют…»

Он оборвал на полуслове, резко заглушив струны ладонью. Резкий, шипящий диссонанс врезался в тишину, словно обрубая что-то стыдное и лишнее. Он сидел, сгорбившись над гитарой. Но в сжатых плечах, в напряжённой спине читалось жгучее смущение.

Итан замерла. Она не знала, что сказать.

Макс первым нарушил тишину, его голос прозвучал хрипло и обрывисто:

– Ну вот. Розовые сопли. Прямо как конфетная открытка. – Он попытался вложить в слова привычный цинизм, но получилось неубедительно. Стыд был сильнее.

– Это… не похоже на то, что ты играешь обычно, – осторожно констатировала Итан, подбирая слова. Она не могла сказать «мне нравится» – это звучало бы как вторжение. Не могла сказать «это странно» – это было бы предательством.

– Потому что это глупость. – Он резко вскинул голову, и в его глазах горел странный огонь – смесь злости, стыда и вызова. Он говорил это с такой яростью, словно пытался убедить в этом прежде всего себя.

– Почему? – спросила она тихо. – Потому что это… про чувства?

Он фыркнул, отшвырнул гитару так, что она глухо ударилась о стену вагончика.

– Чувства… – выплюнул он слово, как отраву. – Это блажь. То, от чего сходят с ума и делают поспешные, необдуманные поступки. Как раз та хрень, которую нужно избегать, пока не поздно. – Он ткнул пальцем в сторону своих заштрихованных татуировками и шрамами рук, будто они были тому подтверждением.

Но в его протесте была надрывность, которая выдавала обратное.

Итан смотрела на него, на этого испуганного человека, который только что спел о чувствах, и теперь трясся от ярости, как загнанный в угол зверь. И её собственная, вечно стиснутая в кулак осторожность вдруг отступила, уступив место странной, безрассудной смелости.

– Но ведь, не все чувства наивные. Так что… мне не показалось это глупостью, – сказала она, глядя ему прямо в глаза. Её голос был тихим, но твёрдым. – В первую очередь, это красиво. А потом – все остальное.

Он смотрел на неё, и ярость в его глазах понемногу начала тускнеть, сменяясь всё тем же изумлением. Он медленно выдохнул, откинулся на спинку стула, провёл руками по лицу.

– Чёрт… – прошептал он. – Ты… Ты совсем с ума сошла.

– Возможно, – согласилась Итан, и в уголке её рта дрогнуло что-то, почти похожее на улыбку. – Но это не отменяет того, что это мусор, который жалко выкидывать. Или нет?

Он молчал, глядя в потолок. Потом коротко, беззвучно рассмеялся.

– Ладно. Хорош. – Он махнул рукой в сторону пакетов. – Давай лучше про эту твою тушёнку.

Тема была закрыта. Но что-то изменилось. В воздухе повисло знание, что под слоями грязи, похабщины и саморазрушения в Максе живёт что-то ещё. И Итан теперь это знала. И он знал, что она знает. И это знание висело между ними новым, невероятно хрупким и опасным мостом.

Глава 16: МУДАКИ НЕ МЕНЯЮТСЯ.

ПАБ «ГВОЗДЬ» – СРЕДА, ВЕЧЕР.

Воздух в «Гвозде» был густым от ожидания и дешёвого табака. Среда. Священный день. Но на сцене, где обычно в это время уже гремели первые, разминочные аккорды «Шлюх», царила непривычная тишина. Гера, стоя у микшерного пульта, с холодным лицом настраивал гитару. Фил методично простукивал ритм на краешке малого барабана. Шон нервно перебирал струны баса.

Рози сидела за своим столиком, пальцами отбивая по стеклу дробную, тревожную дробь. Её взгляд метался между дверью и часами. Он опаздывал. На двадцать минут. Для Макса опаздывать на свою же репетицию – норма. Но опаздывать на выступление – это как минимум ЧП районного масштаба.

– Где этот придурок? – шипела она в сторону Геры.

Тот лишь пожал одним плечом, не отрываясь от тюнера.

Итан сидела в своём углу, сжимая стакан с газировкой. Внутри всё было спокойно – странное, новое спокойствие, как после бури. Она знала, где он. Но сказать этого не могла.

Дверь паба со скрипом открылась.

Он вошёл не так, как обычно. Не с размахом, не заполняя собой пространство громкой похабной шуткой или криком «Шлюхи в сборе!». Он просто вошёл. Словно вполз.