BlackDirt Расщепи мою суть

Машина катилась по ночным, пустынным улицам Гримли. Рёв двигателя был единственным звуком, заполнявшим тяжёлое молчание. Итан сидела, прижавшись к двери, и смотрела в окно на проплывающие фонари. Следы слёз высохли на щеках. Теперь это выглядело как знак поражения.

Макс крутил баранку, его пальцы в такт отбивали что-то по потёртой коже. Он не смотрел на неё. Говорил, глядя в темноту за лобовым стеклом.

– Так. Давай договоримся, как взрослые люди, – его голос был низким, усталым, но чётким. – Я не идиот. Придумывать отговорки, сказки не нужно. Я всё понял. И ты знаешь, что я понял.

Она не ответила. Просто сжала бутылку с водой в руках сильнее.

– Моя теория, – продолжал он, – была в том, что ты транс. Но то, что было сейчас… это не про это. Так?

Он рискнул бросить на неё короткий взгляд. Она кивнула, почти незаметно.

– Ладно. Мне твоя предыстория не нужна. Ты её не расскажешь, а я – не готов слушать. – Он сделал паузу, собирая мысли. – Ты – сложная хрень, а я давно не встречал ничего сложнее пьяной драки. Но играть в кошки-мышки, как раньше, я больше не буду. Потому что… Может быть, я мудак, но не маньяк.

Он услышал, как она тихо выдохнула. Не со страхом, а с… облегчением?

– А тебе… тебе нужна безопасность. Хотя бы видимость. – Он крутанул руль, сворачивая к её дому. – Поэтому предлагаю пари. На молчание.

Теперь она повернула к нему лицо. Глаза в темноте казались огромными.

– Какое?

– Я молчу. Обо всём. Для всех ты Итан. И точка. Ты… ты остаёшься. Не сбегаешь из города, не прячешься по углам. Живёшь. Ходишь на эти долбаные пьянки, если хочешь. Но живи.

– Почему? – её голос был хриплым от слёз, но в нём прозвучал вызов. Старый, знакомый вызов. – Чтобы продолжать наблюдать?

– Нет, – резко ответил Макс. – Чтобы убедиться, что ты выживешь. Что твоя… эта твоя хрень, какой бы она ни была, тебя не убьёт. Потому что если ты сбежишь сейчас – значит, я виноват. Значит довёл. А я не хочу быть тем, кто доводит таких, как ты…

Он произнёс это с неожиданной для себя самого горечью. «Таких, как ты» – кто они? Людей, которые носят маски? Людей, которые боятся? Людей, которые ещё не сдались?

Машина остановилась у знакомого подъезда. Он заглушил двигатель. Тишина нахлынула снова.

– И всё? – спросила она.

– И всё. Никаких подколок. Никаких провокаций. Я буду просто где-то рядом маячить. Вести себя как… нормальный человек. Ну, почти. – Он усмехнулся, и это была первая за весь вечер незлая, усталая усмешка. – Договорились?

Она смотрела на него долго, будто ища подвох. Потом медленно кивнула.

– Договорились.

Он кивнул в ответ. Контракт был заключён.

– Иди. И поешь что-нибудь, ради всего святого. Иначе завтра в обморок упадёшь на работе.

Она открыла дверь, вышла. Не оглядываясь. Но в её позе, когда она шла к подъезду, уже не было той скованности загнанного зверька. Была усталая решимость. Выжить. По условиям пари.

Макс смотрел, как дверь за ней закрывается. Потом завёл машину и поехал к себе в лес.

ВАГОНЧИК МАКСА – НОЧЬ.

Вагончик встретил его привычным беспорядком и тишиной. Он скинул куртку, сел на койку, потёр лицо. В голове стоял гул – от музыки, от криков, от её тихих рыданий.

Его взгляд упал на мусорное ведро в углу. Туда, после последней репетиции, он выкинул клочок бумаги. Черновик. Текст, который он сам забраковал наотрез. «Слишком личное, Макс».

Макс встал, подошёл к ведру, перевернул его. Мусор вывалился на пол. Среди обёрток и окурков он нашёл тот самый смятый листок. Развернул его, разгладил на колене.

Он подошёл к гитаре, прислонённой к стене, взял её. Не включая усиление, просто перебирая струны, он начал тихо напевать строчки, которые раньше казались ему слишком слабыми.

«Снова уезжать туда, где не ждут… Ну ты давай, не скучай тут…»

Пальцы замерли на струнах. Он смотрел на текст, потом мысленно представил её лицо.

«Слишком…личное».

Может, он был не прав. Может, единственный способ не сойти с ума в этой «кирпичной пыли» – это начать, наконец, говорить о личном. Хотя бы самому себе. И хотя бы одному такому же сломанному человеку, который теперь, по условиям странного пари, стал его… чем? Подопечным? Союзником? Зеркалом?

Он аккуратно сложил листок и сунул его под дипломом. Потом лёг на койку, уставившись в потолок. В ушах всё ещё звучали её слова из первого дня: «Громкость – как крик в пустоту… чтобы заметили, а не услышали.»

«Ладно, Итан, – подумал он, закрывая глаза. – Попробуем по-другому. Попробуем услышать.»

Глава 12: СЕМЬ МИНУТ РАЯ ПОСЛЕ КОНЦА СВЕТА.

КВАРТИРА РОЗИ. ГОСТИНАЯ – ПОЗДНИЙ ВЕЧЕР.

Воздух в квартире был густым, как суп, и состоял из равных частей: запаха дешёвого виски, пыли с книжных полок Рози и нервного электричества, которое висело здесь с того самого вечера.

Прошло несколько дней. Неделя. Время в Гримли текло, как разлитая по столу водка – медленно и с дурным послевкусием.

Идея исходила от Геры. «Собраться как в старые. Без паба. Без сцены. Просто выпить». Его голос в трубке был ровным, но в нём звучал не вопрос, а диагноз: группе нужна проверка на прочность. Макс, после недолгого молчания, хрипло согласился. Рози, всё ещё смотрящая на него с подозрением, скрипя зубами, убрала с пола разбросанные вещи. Шон принёс гитару на всякий случай. Фил явился с ящиком самого дешёвого, самого противного пива, какое только можно было найти в округе.

Итан сидела в своём привычном углу, на краю старого плюшевого кресла, будто готовая в любой момент раствориться в его обивке. Она пришла, потому что отказаться было бы ещё более подозрительно. «Нормальность» была её новой броней, и эта пьянка была частью договора с Максом.

Макс вёл себя… странно. Не тихо, нет. Он шутил, матерился, спорил с Филом о достоинствах какого-то давно забытого панк-альбома. Но в его шутках не было прежней ядовитой, цепкой злобы. Он был как актёр, старательно исполняющий старую, заезженную роль, но иногда забывающий текст. Его взгляд, блуждающий по комнате, постоянно натыкался на Итана и тут же отскакивал, как обожжённый.

Гера наблюдал за этим всем, сидя на подоконнике, как скульптура из льда. Он молча наливал себе виски, молча пил. Его голубые глаза, холодные и непроницаемые, скользили с Макса на Итана и обратно. Он видел эту новую хореографию – избегание взгляда, неловкие паузы, когда их голоса могли пересечься. Что-то между ними определённо произошло. И Гера был намерен выяснить, что.

– Скучно, – произнёс он наконец, когда пауза в разговоре затянулась. Все посмотрели на него. – Сидим, как на поминках. Играть во что-нибудь будем, или вы уже настолько старые?

– Во что? – флегматично спросил Фил, отрывая очередную крышку.

– Да во что угодно. «Правда или действие». «Крокодил»… «Семь минут в раю», – Гера произнёс последнее с такой убийственной, бесстрастной серьёзностью, что это прозвучало не как шутка, а как приговор.

Рози фыркнула:

– Нам тут не двенадцать, Гер.

– Ага, – он отпил. – Поэтому и скучно. В двенадцать было веселее. Боитесь, что правду скажете? Или что делать будет нечего?

Его вызов висел в воздухе. Это была ловушка, и все это понимали. Но алкоголь и скука сделали своё дело.

– А чё, давайте, – неожиданно поддержал Шон, обнимая Рози за плечи. – Я за. Весело.

– Ладно, – вздохнула Рози, поймав взгляд Итана, в котором читалась паника. – Но без пошлости. И без драк.

«Семь минут в раю»

Правила были примитивными: пустая бутылка из-под виски, вращение. На кого укажет горлышко – идёт в ванную. Второй, на кого укажет донышко, – следует за ним. Таймер на семь минут. Всё, что происходит за закрытой дверью – дело совести и степени опьянения участников.

Первый круг выпал на Шона и Рози. Они вышли под улюлюканье, вернулись через семь минут раскрасневшиеся, перешептывающиеся, и всем было очевидно, что они целовались. Обстановка разрядилась.

Второй круг – Фил и Гера. Фил, заходя в ванну, грохнул кулаком в косяк: «Если тронешь – сломаю!». Вернулись они через три минуты. Гера – с тем же ледяным выражением лица, Фил – слегка ошарашенный. «Он там мне про строение спинного мозга читал», – пробурчал барабанщик, садясь на место.

И вот третий круг. Бутылка завертелась. Все следили за ней, как за колесом рулетки. Она замедлилась, качнулась… и горлышко указало на Итана.

В комнате на секунду воцарилась тишина. Итан почувствовала, как всё внутри похолодело. Она медленно поднялась, не глядя ни на кого, и, волоча ноги, пошла в сторону ванной. Её ладонь была влажной.

Бутылку крутанули снова. Она вертелась долго, будто не решаясь. И остановилась. Донышко смотрело прямо на Макса.

Рози тихо выругалась. Гера медленно поднял бокал ко рту, и в его глазах мелькнуло что-то вроде холодного удовлетворения – эксперимент даёт результат.

Макс замер. Его лицо на мгновение стало пустым. Потом он хрипло рассмеялся – старая, привычная реакция на дискомфорт.

– Ну что ж, – он поднялся, слегка пошатываясь (был ли он пьян или притворялся – было неясно). – Пошёл развлекать новичка. Не ревнуйте.

Он прошёл мимо Итана в коридоре, не глядя на неё, и толкнул дверь ванной. Она вошла следом. Дверь закрылась с глухим щелчком. Гера завёл таймер на телефоне и поставил его на стол. Семь минут.

ВАННАЯ.

Пространство было крошечным. Запах старой сантехники, влажных полотенец и зубной пасты. Зеркало над раковиной запотело от пара чьих-то недавних телодвижений. Свет – жёлтый, приглушённый, от единственной матовой лампочки.

Итан прислонилась к двери, скрестив руки на груди. Макс стоял у противоположной стены, упираясь в шкафчик с медикаментами. Между ними был метр. Целая пропасть. Первые тридцать секунд царила гнетущая тишина, нарушаемая только приглушённым грохотом музыки из гостиной и их собственным дыханием.

– Ну что, – наконец сказал Макс, его голос в замкнутом пространстве звучал громче и грубее, чем нужно. – Ставлю на то, что Гера специально бутылку крутанул. Любит он такие… социальные эксперименты.

Итан молчала. Она смотрела на кафельную плитку у своих ног.

– Расслабься, – он прошептал, и в этом шёпоте не было привычной насмешки. Была усталость. – Я не трону. Договор есть договор.

Она кивнула, всё ещё не поднимая головы.

– Они там… будут слушать, – выдавила она.

– Пусть слушают. Мы тут будем… обсуждать погоду. – Он попытался усмехнуться, но получилось кисло.

Ещё минута прошла в молчании. Напряжение не спадало, оно лишь меняло форму – с панического на тяжёлое, неловкое.

– Я не знаю, как это делать, – внезапно, тихо, сказала Итан. Она говорила не об игре. Она говорила о всём. О том, чтобы просто стоять в одной комнате с человеком, который знает.

– Что? Быть нормальным? – Макс хмыкнул. – Да никто не знает. Все притворяются. Я, вот, последние лет пять только тем и занимаюсь.

Он оттолкнулся от стены и прошёлся по крошечному пространству к Итану. Макс остановился, глядя на её отражение в запотевшем зеркале.

– Видишь этот шкафчик? Там, среди хлама Рози, есть валерьянка. И цитрамон. И йод. Я знаю, что и где лежит. Потому что когда ты живёшь с отцом-алкашом, который вечно падает и режется, это становится второй натурой. Знать, где что лежит. Чтобы в случае чего… – он махнул рукой.

Итан медленно подняла на него взгляд. В его серых глазах не было вызова. Была та же усталость, что и в её собственных. Он делился. Впервые.

– А я, – тихо сказала она, – знаю, как по звуку определить, по какой половине коридора идёт мать. Чтобы успеть… стать правильной.

Он замер, смотря на неё. Это было её первое добровольное признание. Не разоблачение под давлением, а тихий обмен: его шрам на её шрам.

– Бредовая игра, – пробормотал он, отводя взгляд.

– Да, – согласилась она.

Таймер на телефоне Геры в соседней комнате, должно быть, показывал уже пять минут. Но время здесь, в этой жёлтой, душной коробке, текло иначе.

Макс снова прислонился к стене. Он вытащил из кармана смятую пачку сигарет, посмотрел на неё, потом на Итана.

– Можно?

Она пожала плечами – Делай что хочешь. Он закурил, выпустил струйку дыма в потолок. Итан на мгновение прищурилась, дым пощипал глаза.

– Знаешь, что самое идиотское? – сказал он сквозь дым. – Что мне сейчас интереснее стоять тут, чем быть там, с ними.

– Почему? – спросила она, и в её голосе было неприкрытое любопытство.

– Потому что там я должен быть «Максом». А здесь… – он запнулся, подбирая слова. – Здесь я могу просто… быть. Типа… Уставшим. Зная, что кто-то другой тоже просто устал.

Они стояли так ещё минуту. Она смотрела на колечки дыма, таявшие под потолком. Музыка из гостиной донеслась в виде глухого басового гула. Чьи-то шаги прошли по коридору.

– Спасибо, – вдруг, совершенно неожиданно для себя, сказала Итан. – За тот вечер. За то, что не… не сдал меня.

Он резко повернул к ней голову, сигарета замерла у губ.

– Не за что? – с недоумением пробормотал он, снова отводя взгляд. – Я держу слово. По крайней мере… Стараюсь.

Раздался резкий, вибрирующий звук таймера из-за двери. Семь минут истекли.

Макс быстро затушил сигарету о раковину и выбросил окурок в карман. Он потянулся к двери, но задержался, взглянув на неё в последний раз.

– Готов? К спектаклю?

Она сделала глубокий вдох, поправила воротник футболки и кивнула. Маска «бро» скользнула на лицо, но теперь она сидела чуть иначе. Не так герметично.

Он открыл дверь. На пороге, прислонившись к косяку, с бокалом виски в руке, стоял Гера. Он смотрел на них своим ледяным, всё видящим взглядом.

– Ну что, – произнёс Гера, его голос был ровным, как линия горизонта. – Развлеклись?

Макс хлопнул Геру по плечу, проходя мимо с натянутой ухмылкой.

– Скукотища, Гера. Он даже для мальчишки – доска.

Итан прошла следом, опустив голову, и направилась к своему креслу. Рози смотрела на неё с беспокойством. Фил что-то кричал про то, что пора играть дальше.

Но Гера не спускал глаз с Макса, который уже наливал себе виски у стола с размашистым, показным жестом. А потом его взгляд медленно перешёл на Итана, которая сидела, уставившись в свой стакан, но в уголке её рта, едва заметно, дрожала не сдавленность, а что-то вроде… усталого облегчения.

Эксперимент дал неожиданные результаты. Они не целовались. Они не дрались. Они вышли оттуда… другими. Более тихими. Более связанными чем-то, что не укладывалось в логику «старых добрых» пьянок.

И Гера понял, что тайна, связывающая его лучшего друга и этого тихого новичка, была гораздо глубже и опаснее, чем он предполагал. Она не разъединяла их. Она, чёрт побери, каким-то извращённым образом – объединяла.

А на столе, среди бутылок, тикал отсчёт новых семи минут. Уже для всех.

УЛИЦЫ ГРИМЛИ. НОЧЬ.

Полуночный воздух был прохладен и пах влажным асфальтом и далёким дымом. Пьяная процессия вывалилась из подъезда, как пробка из бутылки – шумная, неуклюжая, спасающаяся от духоты квартиры. Фил громоздко перекатывался с ноги на ногу, напевая что-то бессвязное. Шон и Рози шли, обнявшись, её смех звенел высоко и нервно. Гера шёл чуть поодаль, заложив руки в карманы, его трезвый силуэт контрастировал с качающейся гурьбой.

Итан шла позади всех, вдыхая прохладу с облегчением. Алкогольный туман в голове притупил остроту страха, но не снял его полностью. Он ощущался как тупая тяжесть где-то под рёбрами.

Рози вырвалась из объятий Шона и подошла к ней, понизив голос до шёпота, который в ночной тишине всё равно звучал громко.

– Ты как? Там, в ванной… Он ничего? – её глаза были полны тревоги, которую не мог скрыть даже хмель.

– Ничего, – коротко бросила Итан, глядя себе под ноги на трещины в асфальте. – Говорили… ни о чём.

– Ты же понимаешь, что это ненормально? То, как он к тебе липнет? – Рози схватила её за рукав. – После того вечера… Я не знаю, что он тебе сказал, но…

– Он ничего не сказал, – перебила её Итан, и это была чистая правда, в которую Рози отказалась верить. – Всё нормально, Риз. Отстань.

В этот момент они обе поняли, что впереди идущей компании стало слишком тихо. И что Макса нет среди них.

– А где… – начала Рози, оборачиваясь.

Её вопрос утонул в ночи.

Из переулка впереди, с грохотом опрокидываемых мусорных баков, вынесся он. В одной руке он сжимал что-то треугольное, красное и белое, что отчаянно болталось и гремело. Его лицо, освещённое тусклым светом уличного фонаря, было искажено диким, ликующим азартом.

– ПАЦАНЫ! – проревел он на всю округу, голос сорвался на хриплый визг. – ОТБИВАЕМСЯ!

И тут из того же переулка, с яростным, несоразмерно громким и обиженным тявканьем, выскочило его преследование. Маленькая, лохматая, неопознанной породы собачка размером с домашний тапочек. Она неслась за Максом с такой неистовой скоростью и яростью, будто он украл у неё самое сокровенное.

Картина была настолько абсурдной – огромный парень, несущийся по ночной улице, за ним разъярённое чихуахуа-терьер, с криками и оторванным дорожным знаком в руке, – что на секунду все замерли в немом ступоре.

Затем Макс, видимо, решив, что оторвался на безопасное расстояние, совершил манёвр. Он резко развернулся на пятке, сделал грозную выпадающую стойку в сторону собаки и понёсся обратно к группе.

Он пронесся мимо ошарашенных Фила и Шона, пробежал мимо ледяного взгляда Геры, и проигнорировал раскрывшей рот Рози и… остановился перед Итаном. Он тяжело дышал, от него пахло перегаром, ночным ветром и чистым, безумным весельем. Его глаза горели. Медленно, с преувеличенной, почти рыцарственной торжественностью, он протянул ей тот самый красно-белый треугольник.

Это был знак «Пешеходный переход». Поцарапанный, с облупившейся краской, с торчащими обломками крепления.

– Держи, – выдавил Макс, запыхавшись. – Сувенир. На… на память о Гримли. Чтобы помнила… то есть, помнил… что тут даже дорожные знаки… бегать умеют.

Итан смотрела то на его перепачканное грязью и самодовольство лицо, то на дурацкий знак в его руке. Всё это – погоня, собачка, этот идиотский трофей, эта нелепая торжественность – было настолько гротескно, настолько выбивалось из любой логики её прежней жизни, из страхов, из напряжения последних недель… что в ней что-то сорвалось.

Сначала это был просто выдох, похожий на стон. Потом – короткий, хриплый звук, который она тут же попыталась заглушить, прикрыв рот ладонью. Но было уже поздно. Она рассмеялась. Тихим, сдавленным, но абсолютно настоящим смехом. Плечи её затряслись, она согнулась пополам, уронив лоб на холодный металл знака, который всё ещё держал Макс, и её смех, наконец, вырвался на свободу – неистовый, очищающий, полный слёз и того дикого облегчения, которое приходит, когда понимаешь, что мир окончательно сошёл с ума, и бояться в нём уже просто бессмысленно.

Рози замерла, глядя на подругу, и её собственное лицо медленно расплылось в улыбке – сначала недоумённой, а потом такой же широкой и безумной. Фил грохнул себя ладонью по лбу и загрохотал своим басовым рокотом. Шон присвистнул.

И только Гера не смеялся. Он стоял, наблюдая. Он видел, как Макс смотрит на Итана. И в этом взгляде не было ни похабного интереса, ни циничного торжества. Было что-то другое. Что-то вроде… изумлённого, почти робкого удовлетворения. Как у ребёнка, который, наконец, сумел рассмешить самого угрюмого человека на свете и сам не может поверить в свой успех.

Ничего больше не имело значения в эту минуту. Ни прошлое. Ни тайны. Только настоящее и предвкушение – что принесёт «завтра».

Глава 13: ТИШИНА, КОТОРУЮ МОЖНО ВЫБРАТЬ.

КВАРТИРА РОЗИ.

Тишина в комнате была звонкой, настоянной на гуле города за окном и отзвуках вечера в пабе, всё ещё пульсировавших в висках. Но она была хрупкой, как тонкий лёд. Итан знала, что под ней – глухой, непрекращающийся рёв.

Телефон лежал на столе экраном вниз, как заряженное оружие, оставленное на взведённом курке. Тяжёлый, холодный брусок пластика, связывавший её с миром, от которого она сбежала.

Вибрация началась в 23:47.

Резкая, грубая, разрывающая хрупкий покой. Телефон подпрыгнул на столе, жужжа, пытаясь перевернуться, чтобы показать своё требующее лицо.

Итан не шелохнулась. Она сидела на краю койки, обхватив колени, и смотрела на тень, которую отбрасывал предмет. Она знала, что там. Один и тот же номер. Один и тот же ритм, отточенный годами. Не звонок, а проверка связи. Не вопрос, а ультиматум. Метроном, отсчитывающий время до неминуемого наказания.

23:52. Вторая вибрация. Настойчивее. Дольше. Звук вгрызался в барабанные перепонки, отзываясь эхом в пустом желудке.

В груди всё ещё колотилось после паба – липкий коктейль из адреналина от оглушительной музыки, едкого стыда от оценивающих взглядов и того странного, щемящего облегчения. Но теперь, в четырёх стенах её крошечной крепости, все эти чувства опали, как пенка с кипящего молока. Осталась только основа. Страх. И усталость.

00:03. Третий звонок. Телефон, казалось, злился. Его вибрация стала агрессивной, почти судорожной.

«Ты не можешь просто уйти, – шептал голос в голове, звучавший точь-в-точь как материнский, но на поверку оказавшийся её собственным. – Ты не можешь просто взять и жить. Ты обязана ответить. Обязана отчитаться. За каждый вдох. За каждый неверный шаг.»

00:11. Четвёртая вибрация. Итан вздрогнула всем телом, как от удара током. Пальцы впились в колени до побеления костяшек.

Она медленно, будто против огромного давления, протянула руку. Пальцы дрожали, нарушая приказ мозга. Она перевернула телефон.

Экран, слепящий в темноте, светился ледяным синим:

«(14 пропущенных)».

Ниже – гроздья сообщений, которые она не открывала, но знала содержание наизусть. Они висели там, как клейма:

«Где ты?»

«Почему не берёшь трубку?»

«Ты в опасности.»

«Я волнуюсь.»

«Ответь, пожалуйста.»

«Итан, это не шутки.»

Она смотрела на слова, и внутри поднималось что-то тяжёлое, чёрное, давно знакомое. Но это был не чистый страх. Это была усталость. Усталость такой чудовищной глубины, что казалось, все силы, все ресурсы ушли на то, чтобы просто сидеть и не развалиться на части под этим немым давлением.

Её палец дрогнул над иконкой вызова. Позвонить? Сказать «всё хорошо»? Вдохнуть в трубку ровным, низким голосом Итана, отчитаться о вымышленном дне? И получить взамен тихий, ледяной поток вопросов-ловушек, упрёков, прогнозов катастрофы?

Нет.

Другая мысль, тонкая, как лезвие бритвы, прорезала вату отчаяния. Она пришла не из страха, а из злости. Тусклой, выгоревшей, но настоящей. Злости на этот вибрирующий кусок пластика. На эти слова. На эту жизнь в режиме ожидания наказания.

Она нажала на номер. Открылось меню. Список опций: «Позвонить», «Написать», «Информация о контакте»…

И в самом низу, маленькая, неброская, почти неприличная в своей простоте: «Заблокировать абонента».

Пальцы замерли. Воздух перестал поступать в лёгкие. Сердце колотилось теперь не в груди, а где-то в горле, пытаясь вырваться наружу.

«Если я это сделаю… она приедет. Она найдёт способ. Она всегда находит. У неё есть твой адрес в документах. У неё есть этот номер. Она поднимет на уши всю полицию, объявит тебя пропавшей, сумасшедшей, недееспособной. Она вломится сюда и всё кончится.»

Но другой голос, тихий, но твёрдый, как гранит, прорвался сквозь панику. Голос того, кто тайком писал истории. Кто смотрел на Макса и видел не причину, а следствие. Голос наблюдателя, который впервые обратил свой анализ на себя:

«А если не сделаешь… ты никогда не перестанешь бояться. Ты никогда не сделаешь следующий вдох, не оглянувшись. Ты будешь вечно сидеть на этой койке, слушая, как жужжит этот ящик. Это не жизнь. Это – отсрочка приговора.»

Итан зажмурилась. Чтобы лучше видеть ту единственную, слабую искру выбора в кромешной тьме. Она нажала.

Экран мигнул. Появилось предупреждение: «Вы уверены? После блокировки абонент не сможет звонить вам или отправлять сообщения.»

Она не читала. Она уже знала. Её палец дрогнул в последний раз и нажал «ОК».

На секунду ничего не произошло. Потом экран сменился. Номер исчез из списка последних вызовов. Сообщения не пропали, но теперь над ними висела серая полоска: «Заблокировано».

Тишина.

Настоящая. Абсолютная, непривычная до боли.