Полная версия:
Биг Муравей Муралогия.
- + Увеличить шрифт
- - Уменьшить шрифт
Отец не менялся. Он был таким же, как всегда. Спокойным, уверенным, сильным. Он приходил домой, садился в своё кресло, включал телевизор. Как будто ничего не происходило. Может, он думал, что так и надо. Может, не знал, как по-другому. Но мама менялась. Я видел, как устают её глаза. Как она смотрит в окно, когда думает, что никто не видит. Как её руки, которые всегда были тёплыми, становятся холодными. Она перестала улыбаться. Перестала петь на кухне. Дом стал слишком тихим. Не знал, кто прав. Не был в курсе, кто виноват. Я знал только, что боюсь. Мой возраст не позволял думать о плохом. Я верил, что всё произойдёт так, как надо. Что отец образумится. Что они уладят этот конфликт. Я ждал и надеялся.
Был страх проснуться и мама ушла, не сказав ни слова. Я просыпался по ночам, прислушивался к звукам в доме. Слышал, как тикают часы. Как дышит сестра в соседней комнате. Как скрипит половица под чьим-то шагом. Я закрывал глаза и думал: «Всё будет хорошо. Они помирятся». Я верил в это, как верил в то, что завтра наступит утро. Пока отец был рядом, всё было хорошо. Мы не нуждались в еде и прочих бытовых моментах. На столе всегда была еда, в шкафу – одежда, в доме – тепло. Я не знал тогда, что это не вечно. Я думал, так будет всегда.
Но однажды он перестал быть рядом. Я не помню тот день. Не помню, как он ушёл. Не помню, что говорили взрослые. Помню только, что мама стала другой. Что в доме стало тихо. Что мы уехали. В другой город, в новую жизнь. Я сидел на заднем сиденье машины, смотрел в окно на удаляющиеся фонари, и не понимал, что мы оставляем. Не понимал, что я больше не увижу его каждый день. Не понимал, что всё изменилось навсегда.
Без него было сложно. Маме стало тяжелее. Мы переехали, начинали с нуля, считали каждую копейку. Я видел, как она устаёт, как не спит ночами, как переживает. Я не мог ей помочь. Я был маленьким. Я мог только учиться, не доставлять хлопот, быть хорошим. Я скучал по нему. По его голосу, по его рукам, по тому чувству безопасности, которое он давал. Но я не злился. Я не знал, на кого злиться. Но он остался моим отцом. Я не злюсь на него. Я принимаю всё, что было. И с благодарностью отношусь к тому, что он дал мне. И понимание тоже пришло. С годами. С болью. С падениями. С подъёмами.
Я понимаю, что он был человеком. Со своими слабостями. Со своей правдой. Со своим путём. Он не смог быть тем, кем хотела мама. Но он был моим отцом. И я благодарен ему за это.
Что я взял от него?
Упрямство. Умение работать, не поднимая головы. Спокойствие, которое иногда путают с равнодушием. Веру в то, что если ты что-то умеешь – это главное. Он научил меня не бояться труда. Научил держать спину прямо, даже когда внутри всё дрожит. Научил тому, что слова иногда важнее дел, а дела – важнее слов.
Я смотрю на себя в зеркало и иногда вижу его. В своих руках, в своей манере говорить. В том, как я работаю, когда не могу остановиться. В том, как я молчу, когда нужно что-то сказать. Это и хорошо, и плохо. Это – часть меня.
За то, что он проверял мои уроки. За то, что его руки пахли лекарствами. За то, что я чувствовал себя в безопасности, когда он был рядом. За то, что он научил меня не бояться работать. За то, что он был. За то, что он есть. Даже если сейчас мы далеко друг от друга. Сейчас, когда я пишу эти строки, я думаю о нём. О том, как он сидел со мной за столом и объяснял математику. О том, как его голос был спокойным, уверенным. О том, как я верил, что он образумится. И не злюсь, что не образумился. Я просто принимаю.
Он мой отец, и я его сын! Это никуда не делось.После развода мы виделись редко. Я скучал. Но жизнь шла своим чередом. А потом он переехал туда же, куда и мы. В тот же город. В ту же суету.
Я хотел наладить отношения. У меня была мечта, чтобы семья снова соединилась. Я верил, что если они будут рядом, если увидят друг друга каждый день, то что-то щёлкнет. И всё вернётся. Как в детстве. Как тогда, когда мир был целым.
Я видел, как они пытались. Мама пробовала. Отец пробовал. Они старались. Но к разочарованию, их попытки сойтись были тщетны. Что-то ломалось. Что-то не склеивалось. Мы хотели, чтобы отец жил дома. Чтобы прошлая жизнь вернулась. Но время шло, а ничего не менялось. И страдания переехали в наш новый дом. Они поселились в стенах, в тишине, в тех разговорах, которые не случались.
Стоит отметить: они старались. Оба. Как могли. Он как мог помогал мне жить. Деньгами, советами, редкими звонками. Я не держу на него зла. Нет вины и обиды. Это сухие факты. Я ценю его нахождение в моей жизни. Потому что благодарность — она либо есть, либо её нет по каким-то причинам. У меня она есть.
Может, не будь всего, что случилось со мной, не было бы ни альбома, ни 209, ни этой книги. Но мы делаем с тем, что есть. И ищем иные пути для результата.
В общем, они пробовали. Снова и снова. А я смотрел и не знал, что чувствовать. Надежду? Боль? Усталость?
К отъезду на учёбу я принял решение. Я сказал им — не помню, как именно, но смысл был такой: «Я сейчас не участвую в вашем соединении. Я еду учиться. Чтобы дальше двигаться ровнее».
Не знаю, как они восприняли. Наверное, по-разному. Наверное, каждый подумал о своём. Но внутри меня эта мечта о счастливой семье не умерла. Она просто отложилась вглубь. Туда, где я держу всё, что болит, но не кричит.
Я уехал. Дальше покорять жизнь. А они остались.
Как станет известно, с учебой не вышло. Я вернулся домой. И тогда началось самое трудное.
Отец давил на меня морально. Он говорил, что я облажался. Что упустил шанс. Что теперь будет ещё сложнее. Я слушал и молчал. Потому что он был прав. Но его правда была безжалостной. Она не оставляла места для «я старался». Она не оставляла места для «я ещё успею».
Это было одно из самых трудных времён во всей моей истории. Я не злюсь. Я просто помню.
5. Тишина вместо огня.
Мама была человеком старой закалки. Она твердила: нужна профессия, нужно учиться. Я кивал, но в голове был только футбол. Правда, говорить о нём дома я стал меньше. Огонь ушёл внутрь. И там, в тишине, он разгорался только сильнее.
Я доковылял до одиннадцатого класса. Последний год. Все вокруг уже знали, куда пойдут. А я – нет. Потому что я всё ещё верил. Глупо, по-детски, но верил. Думал: может, я поздно развиваюсь? Может, ещё догоню?
Однажды я вышел во двор. Взял мяч. Он был старый, с потрескавшейся кожей, местами заклеенный изолентой. Я ударил. Мяч покатился. Медленно. Слишком медленно. И вдруг я понял: я не бегу и не лечу. Я просто стою и смотрю, как мяч катится к забору. Артрит в пять лет, врачи говорили – догонишь. Но я не догнал. Тело не обманешь. Оно всегда говорит правду. Я сел на траву. Она была ещё влажная после утренней росы. Мяч упёрся в забор и замер. Я смотрел на него и ждал, что сейчас заплачу. Но не плакал. Внутри было пусто. Как будто что-то щёлкнуло и выключилось. Не больно и не громко. Просто – выключилось.
Я не помню, чтобы я принимал решение. Я просто перестал брать мяч с собой. Перестал рисовать составы. Перестал смотреть футбол. Не потому что разлюбил. А потому что смотреть на чужую жизнь, когда твоя мечта умерла, было невыносимо. Каждый гол, каждый финт – как игла в сердце. Мама сказала: «Ну вот и хорошо. Теперь займешься делом». Она не поняла. Она не могла понять. Я вообще никому не мог объяснить. Потому что последние годы я молчал о своём огне. И когда он погас, внутри оказалась только тишина. Громкая, тяжёлая тишина.
Я думал, что если молчать, то боль уйдёт. Я ошибался. Она просто затаилась. Чтобы вырваться наружу через несколько лет, когда я решу, что всё ещё можно исправить.
Решили – пойду в медицину. Мама всю жизнь отдала этой профессии. Она сильная женщина, и я хотел её поддержать. Или, может, просто не хотел снова её разочаровывать. Я выбрал город подальше. Медицинский университет имени Бурденко. Серьёзное место, где всё по-взрослому. Я поехал туда не за дипломом. Я поехал с мечтой – стать футболистом. Я чувствовал: это моё. Это не ушло. Оно просто ждало. Я думал, что успею всё: и учёбу, и футбол. Наивность? Может быть. Тогда она казалась силой.
Время шло. Анатомия, латынь, зачёты, сессии. Я учился, но внутри горел другой свет. Я жил в общежитии, в маленькой комнате на четверых, где всегда пахло варёной картошкой и чужими носками. По ночам, когда все засыпали, я прокручивал в голове удары, финты, передачи. Я оставлял анкеты везде, где можно. В спортивных клубах, в интернете, на досках объявлений. Ходил на матчи местного клуба, работал стюардом и представлял себя на поле игроком.
Даже там, в общежитии, я собрал команду из пацанов с факультета. Мы пришли на Кубок ректора. Проиграли все матчи. Но я играл. Я чувствовал газон под ногами, слышал свисток, слышал, как бьётся сердце. Это было – живое. А потом пришло письмо. Я наткнулся на него случайно, листая почту. Набор на просмотр в профессиональный клуб. С богатой историей. Я ответил сразу. Мы начали переписываться с тренером молодежной команды. Письмами. Я помню, как открывал почту и пальцы дрожали. Каждое его слово было шагом к мечте, которая, казалось, воскресла.
Мы почти договорились. Почти.
Потом я узнал про закон, точнее пункт. Молодых игроков не просматривают без футбольного образования. Без разряда. А у меня ничего не было. Я был дворовый футболист. На тот момент у меня даже бутс не было. Я играл в кедах. Тренер написал: «Попробуй найти решение».
Я искал. Звонил, писал, ходил. Не вышло. Я отправил последнее письмо. Нажал «отправить» и долго смотрел на экран. Обида пришла не сразу. Сначала была пустота. Потом – тяжесть. Потом – злость. На себя, на закон, на этот мир, который снова закрыл передо мной дверь.
В тот день я отказался от мечты. По-настоящему. Не как в детстве, когда она просто замерла. Я сам закрыл эту дверь. И следующие шесть лет я не прикасался к мячу. Не смотрел футбол. И не говорил о нём.
Я похоронил его так глубоко, как только мог.
6. Первая любовь.
В детстве меня отправляли в санаторий. Я много раз ездил в разные места, к морю. Это было что-то вроде награды – или просто способа, чтобы я был занят, пока мама работала. Но я любил эти поездки. Новые места, новые лица, воздух, пахнущий морем и хвоей. И, конечно, влюблялся. Каждый раз. Как будто без этого поездка не считалась настоящей. Однажды всё было иначе.
Я опоздал на автобус. Помню, как бежал по перрону, рюкзак хлопал по спине, сердце колотилось. Автобус уже отъезжал. Я махал руками, кричал, кто-то из взрослых заметил, сказал водителю. Автобус остановился. Я заскочил на подножку, едва дыша. В салоне смеялись. Мне было стыдно, но я был внутри. Я сел у окна, смотрел, как за стеклом мелькают дома, деревья, столбы.
Рядом со мной – парень, с которым я познакомился в очереди. Мы перекидывались словами, я почти не слушал. Я смотрел вперёд, на девочек, которые сидели в середине автобуса. Они смеялись, переговаривались, поправляли волосы. И вдруг я увидел её. Она сидела через два ряда, повернув голову к окну. Волосы темные, длинные, падали на плечи. Она что-то говорила подруге, улыбалась. Я не слышал её голоса, но мне казалось, что он должен быть тихим, спокойным. Я смотрел и не мог оторвать глаз.
– Это моя, – сказал я. Не знаю зачем. Сказал тихо, почти шёпотом.
Парень рядом усмехнулся: – Ты её даже не знаешь.
– Узнаю, – ответил я.
Не знал, откуда взялась эта уверенность. Но она была. Я просто знал. Или думал, что знаю.
Мы приехали в санаторий. Большое здание, белые колонны, запах хлорки и цветов. Нас расселили, провели экскурсию. Я искал её глазами. В столовой, в коридорах, на площадке. Она появлялась и исчезала, как видение. Я не решался подойти. Что сказать? «Привет, я тебя заметил?» Глупо.
Она не смотрела на меня. У неё были другие. Ребята постарше, увереннее. Они подходили к ней, шутили, смешили. Она смеялась, отворачивалась, снова смеялась. Я стоял в стороне, смотрел и чувствовал, как внутри что-то сжимается. Я был не из тех, кто подходит первым. Я был из тех, кто ждёт. Дни шли. Мы пересекались в столовой, в бассейне, на дискотеках.
Дискотеки в санатории – это смешно. Маленький зал, цветомузыка, песни, которые крутили по кругу. Она танцевала с другими, я сидел в углу и смотрел. Я не умел танцевать. Не умел подходить. Не умел быть уверенным. Я просто был. И ждал.
Я помню, как однажды в бассейне она проплыла мимо меня. Волосы распустились по воде, она улыбнулась кому-то на бортике. Я стоял у стенки, смотрел, как она плывёт, и не мог двинуться. Вода была тёплой, пахла хлоркой, но я чувствовал только её. В один момент, уже в конце смены, она подошла ко мне сама. Я сидел на лавочке у корпуса, смотрел на море. Оно было серым, ветреным, волны бились о камни. Я любил смотреть на море в такую погоду. Оно было настоящим. Не открыточным. Живым.
– Ты всегда один, – сказала она.
Я поднял голову. Она стояла рядом, в лёгком платье, волосы развевались на ветру. Платье было белым, с мелкими цветами. Я запомнил. До сих пор помню.
– Я люблю тишину, – сказал я.
Это была неправда. Я просто не знал, что сказать. Я боялся сказать что-то не то. Сказать слишком много или слишком мало. Она села рядом. Ближе, чем я ожидал. Я чувствовал тепло её плеча. Мы молчали. Море шумело, чайки кричали, где-то играла музыка из открытого окна. Я слышал её дыхание. Ровное, спокойное. Моё было сбивчивым, громким. Мне казалось, она слышит, как колотится моё сердце.
– Как тебя зовут? – спросила она.
Я сказал. Она сказала своё. Я забыл его через минуту. И помню до сих пор. Странно, как это работает. Некоторые вещи стираются, а некоторые остаются навсегда. Её имя осталось. Мы говорили. О том, откуда кто, о школе, о том, что любим. Я рассказывал о футболе, она слушала, улыбалась. Я чувствовал, как слова текут сами, без напряжения. Я не боялся. И просто говорил. Потом она взяла мой номер. Я не брал. Не потому что не хотел. А потому что боялся. Боялся, что если дам, то ничего не будет. Или что-то будет. Я не знал, чего боюсь больше. Она вытащила из кармана листок, ручку, протянула мне.
– Напиши, – сказала она.
Я написал, пальцы дрожали. Цифры получились кривыми, но она спрятала листок, улыбнулась.
– Позвоню, – сказала она и ушла.
Я смотрел ей вслед. Платье развевалось, волосы летели, она шла по дорожке между деревьями, и свет падал на неё сквозь листья. Она обернулась, улыбнулась. Я запомнил эту улыбку. Навсегда.
Прошло время. Мы разъехались. Я вернулся домой, в свою комнату, в свою жизнь. Думал о ней. Представлял, как позвоню. Не звонил. Не знал, что сказать. Боялся, что её голос будет другим. Что она забудет. Что я покажусь глупым. Однажды вечером, когда я сидел за столом и делал уроки, зазвонил телефон. Я посмотрел на экран. Незнакомый номер. Сердце ухнуло. Я смотрел на экран, не мог поднять трубку. Он звонил, я смотрел. Потом взял себя в руки, нажал кнопку.
– Привет, – сказала она.
Я впал в ступор. Голос был тот же – тихий, спокойный. Я не знал, что ответить. Молчал. Слишком долго. Она, наверное, думала, что я не слышу.
– Ты там? – спросила она.
– Да, – выдавил я. – Привет.
Мы говорили. О том, как прошли дни, о море, о санатории. Она смеялась, я улыбался в трубку. Внутри всё пело. Я сидел на кухне, смотрел в окно, где темнело небо, и слушал её голос. Мне казалось, что это начало. Что всё будет. Продолжили общаться. Звонили, писали, рассказывали о себе. Я ждал её звонков. Перечитывал сообщения. Думал о ней перед сном. Я чувствовал, что это что-то важное. Что это – любовь. Верно сказать – не довели до конца. Я не знаю, почему. Может, расстояние. Может, возраст. Может, я не умел тогда. Не умел говорить о чувствах, не умел делать шаги, не умел быть тем, кто нужен. Я ждал, что она сделает шаг. Может, она ждала того же. Может, она просто хотела, чтобы я был смелее. А я был тихим мальчиком, который умел только смотреть и ждать. Мы перестали звонить. Сначала реже, потом совсем. Я не звонил, потому что боялся. Она не звонила, может, потому что устала ждать. Телефон молчал. Я смотрел на него, думал: «Набрать?» И не набирал.
Было ли это любовью? Я не знаю. Может, увлечение. Может, просто первое чувство, которое казалось огромным, потому что не с чем было сравнить. Но я запомнил его. Запомнил её. Запомнил тот вечер на лавочке, когда море шумело, а мы молчали. Запомнил её голос в трубке. Запомнил, как сердце колотилось, когда звонил телефон. Сейчас я понимаю: это было важно. Не потому, что она была «той самой». А потому, что я впервые почувствовал, что могу любить. Что могу ждать. Что могу бояться. Что могу быть уязвимым. Это был первый урок. Я не сдал его тогда. Но запомнил.
Я часто вспоминаю её. Не с болью. С теплотой. За ту улыбку. За тот звонок. За то, что она была. И за то, что не стала. Это тоже часть пути. Может, если бы я тогда был смелее, всё сложилось иначе. А может, это должно было остаться там, в том санатории, у моря. Первой любовью, которая не стала второй. Но научила меня, что чувствовать – это нормально. Что бояться – это нормально. Что иногда самое важное остаётся незаконченным. И это тоже хорошо.
Я благодарен тебе всем сердцем, за просто что ты есть.
7. Цифры.
После того как я отказался от футбола – по-настоящему, окончательно, – мир потерял цвет. Я помню этот момент: иду по улице, смотрю на небо, а оно серое. Не пасмурное – серое. Деревья серые, лица серые, даже свет в окнах кажется выцветшим. Я не знаю, было ли так на самом деле или это моя голова выключила все краски, чтобы я не чувствовал так сильно. Но я ничего не чувствовал. Только тяжесть.
В общежитии я лежал на кровати и смотрел в потолок. Вокруг шумели соседи, кто-то учился, кто-то смеялся, кто-то жил. А я – нет. Я просто лежал и ждал, когда пройдет время. Я начал курить. Сначала одну, потом пачку. Потом еще что-то, что помогало не думать. Я хотел уничтожить в себе всё живое. Не громко, не с драмой. Просто – перестать чувствовать. В один из таких дней я листал картинки в телефоне. Бесконечная лента, тусклый свет экрана, пальцы двигаются сами. И вдруг – число. 209. Я прочел его не как «двести девять», а по цифрам: «два – ноль – девять». Оно зацепилось. Я не знаю, почему. Может, потому, что мне нужно было за что-то зацепиться, чтобы не утонуть совсем. Я закрепил его за собой.
Свой стиль. Свой знак. Свой якорь.Учёба развалилась. Я не ходил на пары, не сдавал зачёты. В какой-то момент собрал вещи и уехал домой. Мы уже жили в столице. Мама работала, сестра работала. А я делал вид, что живу. Месяц, другой я сидел в своей комнате, не выходил, ни с кем не говорил. Я линчевал себя изнутри по кусочкам. Вспоминал футбол, вспоминал тренера. И чувствовал, как что-то во мне умирает медленно, по миллиметру. В комнате всегда играла музыка. Реп. Я начал в него погружаться. Не просто слушать – жить в нём. Там были сложные образы, смыслы, рифмы, которые держали меня, когда я сам себя не держал. Моя пустота заполнялась чужими словами. Но однажды чужие слова перестали помогать.
17 октября. Я сидел в комментариях у одного исполнителя. Написал что-то, не помню что. И мне ответил парень. Мы начали переписываться. В личных сообщениях я предложил обменяться треками. Мы отправили друг другу списки. Когда я открыл его сообщение, у меня замерло сердце. Семь треков совпало. Восемь. Мы отправили друг другу одни и те же песни. Для меня это не было случайностью. Я тогда уже не верил в случайности. Я верил, что если что-то совпадает так точно – значит, это не просто так. Мы сблизились. Быстро, как будто знали друг друга всегда. Он стал тем, кто увидел во мне то, чего я сам уже не видел.
25 октября. Он сказал мне: «Ты сможешь». Он поверил в меня. В мои цифры – 209. Я выпустил первый трек. Помню, как нажимал кнопку «опубликовать», и пальцы дрожали. Не от страха – от того, что я снова чувствовал. После серой пустоты – снова чувствовал. Появилась цель. Сделать великий альбом. Такой, который сможет и маму накормить, и обеспечить ей старость. Такой, который подарит мне успокоение душевной тревоги. Чтобы я встал перед зеркалом и смог сказать себе: «Я сделал это».
Конец ознакомительного фрагмента.
Текст предоставлен ООО «Литрес».
Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.
Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.
