Бель Чагрин Опасная игрушка

1.

Ужасный день. Полный горечи, паскудства и лицемерия. А еще снега и.. грязи, которой меня испачкал мой двоюродный брат…

Родственнички делали вид, что скорбят, а сами только и думали – поскорей бы продать бабушкин дом и поделить денежки. Я считаю, это нечестно. Ухаживали за ней только мы с мамой, а наследство получат все. Я ненавидела всех и каждого, собравшихся в нашем доме и не только родню. Эти лицемеры приехали для вида, у них на рожах было написано, как сильно им хочется вернуться назад, в свои уютные городские квартиры, но по крайней мере так им предписывало приличие. Деревенские же приперлись тупо нажраться водки. Паскуды и свиньи. Никому в действительности не было дело до усопшей. Даже маме. Она радовалась, что ноша в виде больной матери наконец сошла с ее плеч. По настоящему скорбела тут только я. Я знала, что бабушка в лучшем мире, до нее теперь не достучатся ни горести ни печали этого мира, она освободилась от боли и всех тягостей пожилого тела, коего была рабой, но мне все ровно очень и очень будет ее не хватать.

Паршиво было не только у нас дома, но и на улице. В момент захоронения начал идти снег. С каждой минутой он становился все сильнее и сильнее. Завыл ветер. Завыл вместе с моей душой. Когда шествие вернулось к нам домой и начались поминки, я едва держалась на ногах. Изнурительная дорога до кладбища и обратно по колючему ледяному ветру окончательно добила меня. Немного посидев за столом с людьми, один вид которых был мне неприятен, я ушла к себе в комнату и легла в кровать. Стоило смерить температуру и принять что-нибудь жаропонижающее, но я не находила в себе ни сил ни желания вылезать из под одеяла.

Я не заметила, как уснула. А проснулась от того, что меня толкала за плечо мама. Она вошла сказать, что из-за сильного снегопада родственники останутся ночевать у нас. В бабушкин дом они идти не хотят, поэтому нам всем придется ютиться под одной крышей и кузены будут спать со мной.

Я приняла эту новость с беспомощным смирением и лишь перевернулась на другой бок, лицом к стене.

Когда братья вошли и начали располагаться на полу, я прикинулась спящей.

Только переступив порог моей комнаты, Паша начал говорить довольно неприятные вещи о нашем доме, при чем даже не пытаясь понизить голос. Было слышно, что он очень пьян. Я сама была свидетельницей тому, как этот выблюдок втихаря глотал водку прямо с горла, но не от горя. А от счастья. Папочка пообещал купить засранцу машину, как только мы продадим бабушкин дом и они получат свою долю. Это не справедливо, они не должны были получить ни копейки. Но по какой-то причине бабушка не составила завещание, а значит наследство переходило всем членам семьи.

Я не сомневалась, что его слова в первую очередь были адресованы мне в уши. Паша был старше меня на три года и всю мою осознанную жизнь не упускал случая как-нибудь обидеть меня или задеть. А еще он иногда подкатывал ко мне, а потом выставлял это как бы шуткой. Типо, ха, ты повелась, какая ты идиотка. Но я догадывалась, что он в самом деле не ровно ко мне дышал.

Семен и Данил не были ему родными, а также как и мне, приходились двоюродными. Но между собой они общались лучше, чем со мной. Для каждого из них я была чем-то вроде деревенской дурнушки, родственницей, которую они предпочитали сторониться и даже брезговали добавить в друзья в социальной сети. Ни с кем из них я никогда не ладила и не зналась. Они были мне, как чужие. Но Пашу я ненавидела больше всего.

Какое-то время они болтали, не давая мне заснуть. Смотрели тик токи, громко ржали и жаловались на твердый пол, на, видите ли, вонь и на погоду, заставившую их ночевать «в этой дыре».

Но потом они замолкли, послышалось сопение и храп, который, как я могла судить, принадлежал Паше.

Наконец мне снова удалось провалиться в сон, но длился он недолго. Кто-то из парней проснулся и пошатываясь вышел в коридор, где звонко зажурчал в отхожее ведро. Я поморщилась, когда услышала, как струя начала бежать на пол. Меня это ужасно разозлило и возмутило. Затем этот кто-то неуверенной поступью вернулся назад, стукнувшись о дверной косяк и войдя что-то уронил с моего стола. По звуку я догадалась, что это контейнер с нитками.

Дальше все произошло быстро. Я не успела ни дернуться ни закричать, ни даже вовремя осознать случившееся.

Паша набросился на меня слишком неожиданно. Закрыл мой рот ладонью и заполз ко мне под одеяло. Второй рукой он держал меня и прижимал к кровати. Все что мне оставалось это мычать и трепыхаться.

– Тццц, тихо тебе, тихо, киса, будь хорошей девочкой, – слащаво запел он мне в ухо. Я почувствовала запах перегара и фруктовой жвачки. А еще запах его тела и его духов. Ничто из этого мне не было приятно.

Я ложилась в кровать не раздеваясь, в чем была.. По этой причине у него не было свободного доступа к моему телу и он пытался просунуть руку мне под кофту. Это длились достаточно долго, потому что я сопротивлялась из-за всех сил. Мне даже удалось схватить его ладонь и я начала ломать ему пальцы. Тогда Паша убрал руку с моего рта, и пользуясь ей, скрутил мои запястья за спиной. Он был высоким и крепко соложеным парнем. Я не имела ни единого шанса противостоять ему. Разве что припугнуть:

– Я сейчас закричу.

– Мы оба знаем, что ты этого не сделаешь, – спокойно сказал он. – По большому счету, на тебя тут всем плевать. Даже твоей мамочке. К тому же она так накидалась, что навряд ли что-то способно ее разбудить. А если на твой крик прибегут мои родители или родители пацанов, я скажу, что это ты начала ко мне лезть. Как думаешь кому они поверят? Деревенской пту-шнице или мне, городскому красавчику, у которого таких, как ты море? Ха. Мооореее.

– Паша, ты пьян.

– Я знаю, малышка. А ты такая горячая, – он скользнул рукой мне под кофту и я ничего не смогла поделать. Я была бессильна перед ним. – Не заболела, случаем? Мне кажется тебя знобит. Кстати, у тебя очень нежная кожа. Походу козье молоко и свежий воздух реально полезны.

Он стал жаться ко мне ближе, а его рука подниматься выше.

– Ты ёбнулся башкой или как? Я твоя сестра! – попыталась вразумить его я.

– Да ладно, я только потискаю.

Я начала барахтаться, что есть сил, но в моем больном и вымотанном усталостью и горем теле этих сил было грош да маленько. А он прижал меня своим телом почти к самой стенке и перекинул на мои ноги одну свою, лишая меня последней возможности отбиваться.

– Учти, если будешь орать, парни проснутся и захотят присоединиться. А я не хочу с ними делиться.

– Паша, это не смешно.

Он зарылся лицом в мои волосы и начал ронять на шею мерзкие жаркие прикосновения. Это не были поцелуи, скорее непотребные алчные лобзания. Я чувствовала на своей коже его скользящие открытые губы и язык, оставляющие на мне мокрые следы. От них сквозило безумством и перепитым крепким алкоголем.

– Никто и не смеется, малышка, – пролепетал он мне в шею и его рука набрела на мою грудь. Я вновь попыталась дернуться, но это привело лишь к тому, что бра на левой груди сползло вверх, оставляя меня еще более беззащитной.

Паша довольно и до омерзения сладкой хмыкнул.

– Спасибо, что упростила мне задачу.

Его рука начала ласкать мне грудь. Он обхватил ее полностью и крепко сжал. Не меняя положения, он провел большим пальцем по ореолу, а затем большим и указательным принялся трепать сосок.

Я застонала от отчаяния, боли и унижения, но этот урод подумал, что я стону от удовольствия.

– Тебе нравится? – спросил он.

– Нет!

– Да ладно, я же слышу, что тебе нравится..

– Ты урод вонючий, пошел вон из моей кровати! – я попыталась скинуть кузена на пол, толкая его спиной. – От тебя воняет и твои руки мерзкие!

– Да.. да, малышка, сопротивляйся.., меня это заводит.

Моя очередная попытка высвободиться оказалась безуспешной. Он вновь с силой сжал мою грудь, а потом еще и еще. Паша наминал ее, после чего принимался мучить соскок, а затем снова наминал.

– Я хочу тебя, киса, – прошептал он мне на ухо и прикусил мочку. – Давай поцелуемся. Но не как брат с сестрой, а основательно. С языком.

От одной мысли о подобном мой желудок выворачивало.

– Пошел ты нахрен, уебок! – послала его я.

Но я старалась говорить не громко. Мне в самом деле не хотелось будить Данила с Семеном. Они еще были школьниками и никогда не лезли ко мне также как Паша, но я подумала, что если эти двое услышат, чем мы тут занимаемся, то, возможно, начнут снимать нас на камеру или просто глумиться.

– Ну дай мне свои губки.

Брат склонился сверху надо мной и попытался поцеловать, но я уткнулась лицом в подушку и ни за что не собиралась давать ему возможность добраться до своего рта.

– Ну киса.. всего один поцелуй.. это ж ничего такого.. мы и так с тобой уже стали чуточку ближе.. Может нам все эти годы стоило теснее общаться, ммм?

Он ни на мгновение не оставлял мою грудь в покое, а пока я прятала он него лицо, облизывал мою шею и сосал мочку.

Мне казалось, это длилось вечно. Я даже перестала сопротивляться, только прятала от него свое лицо. У меня попросту не осталось сил даже на то, чтобы держать тело в напряжении. Не потому что я была слабачкой или быстро сдалась, а потому что он застал меня в уязвимом состоянии. Только теперь я осознала насколько в действительности была больна и немощна.

Он это почувствовал и ослабил хватку на моих руках. Возможно кузен принял мою податливость, как признак согласия. Что ему своими ласками удалось возбудить меня и вызвать желание. К своему сожалению, я чувствовала, как мое тело против моей воли давало физиологическую реакцию. Мне было жутко противно от себя, но я искренне не испытывала удовольствия от происходящего. Хотя со стороны могло показаться именно так. Я податливо лежала, прижатая к стенке, приняв не оборонительную позу, а позу в которой мне было удобнее всего сносить эти унижения. Казалось, что я сама позволяю ему лобзать свою шею и тискать грудь. И я стонала.. но это был стон боли и отчаяния.

– Ну что, может уже поцелуешь любимого братика?

Я не ответила, продолжая лежать лицом в подушку и надеясь, что этот жалкий кусок говна слишком пьян для того, чтобы сделать со мной что-то похуже этого. Я слышала, что из-за алкоголя у парней плохо с эрекцией. Хотелось верить, что это правда.

– Вот ты какая, – тон его голоса изменился и теперь излучал угрозу. – Непокорная сучка, – он схватил меня за горло и несколько раз ударил мою голову об подушку. – Если честно, этим ты меня всегда и цепляла. Ну раз не хочешь давать мне эти губы, я доберусь до других…

От осознания того, что он намеревался сделать, в мозг ударил адреналин и я нашла в себе силы воспротивиться ему еще раз. Всего один. Но это лишь ненадолго отсрочило неизбежное.

Паша расстегнул ширинку на моих джинсах и скользнул вовнутрь.

– О, да, – простонал он мне в ухо.

И хотя мое обессиленное больное тело уже обмякло и я вновь не сопротивлялась, его тело по какой-то причине заметно напряглось и стало почти каменным. Но к своему счастью сзади я по-прежнему не чувствовала, чтобы в меня что-то упиралось.

– О да… – повторил он в какой-то сладкой истоме.

Мне хотелось умереть от стыда, отвращения и наивысшей степени унижения, которым он меня подвергал. На тот момент я не думала, что кто-то когда-то сотворит со мной нечто более ужасное.

Я ненавидела Пашу и желала ему смерти. При чем подохнуть в страшных муках. Я представляла, как вставляю ему в горло тупую и ржавую отвёртку, а затем медленно прокручиваю ее, наблюдая, как он корчится от боли и захлебывается в собственной крови.

Это все что мне оставалось.

Паша был прав. Если я закричу и обвиню его в домогательствах, родственнички решат, что я клевещу на парня. Паша был у всех любимчиком, даже моя мама его обожала. Там где это было нужно он прикидывался хорошим мальчиком. Кроме того был обладателем золотой медали – регалии, делающей любого ребенка в глазах родителей едва ли не святым и являлся прилежным студентом медицинского института. И да, объективно он действительно был очень хорош собой. Высокий блондин с голубыми глазами и смазливой мордашкой.

Меня же считали девчонкой на много уровней ниже. Второсортной. «Такой же, как моя мамаша». Во-первых я родилась и выросла в деревни, со всеми из этого вытекающими. Во-вторых, моя мама училась в пту, которое не закончила, так ничего не сумела добиться в жизни, кроме того что воспроизвела меня на свет непонятно от кого, а я по ее стопам поступила туда же. В тоже самое пту. И в-третьих, про нее и про меня в деревне ходили разные слухи. Языки тут злые. Говорили, что я хожу на трассу продавать себя, а моя мама отдается бесплатно всем и каждому. Это не правда. Ну, частично.

Если я сейчас подниму шум и в комнату слетятся мои дяди и тети, Паша вытащит руку из моих штанов и как ни в чем не бывало приложит ее к сердцу, чтобы поклясться, что я сама на него залезла. Что он отбивался, как мог и тогда, отвергнутая прилежным красивым городским парнем, я вздумала его оклеветать. Девчонке с моей репутацией никто не поверит. А по деревне пойдут слухи о том, что дочь потаскухи превзошла свою мать и залезла на родного брата. Моя жизнь превратится в кошмар.

Я сжала бедра, чтобы хоть как-то воспрепятствовать его скольжению у себя между ног, но его рука была очень твердой и сильной. Он скользил туда и назад, как нож по мягкому маслу. Его пальцы прикасались к моему лону, нежно поглаживая его от начала и до конца, но пока только через трусики.

Его прикосновения заставляли меня чувствовать уже знакомый отклик тела и оно не могло не реагировать. Не потому что меня уже кто-то зажимал и лазил ко мне в трусы, а потому что мне было восемнадцать лет и разумеется я уже давно начала трогать себя в сексуальном смысле. Это было неизбежно, когда руки порой сами тянутся туда, стремясь к первобытному наслаждению, которое еще не знают, но жаждут постичь. Когда плоть изнывает и сосредотачивает всю свою чувствительность в части тела размером с горошину, ты просто не можешь к ней не прикоснуться. Не можешь не приласкать ее, а затем не довести себя до исступления..

Я ненавидела и проклинала свое тело за то, что оно реагирует на его ласку. Мокреет и выгибается. К своему ужасу я осознала, что не хочу, чтобы он останавливался. Только не сейчас. Брат спрашивал нравится ли мне, когда он так меня трогает, хочу ли я, чтобы он продолжал. Я молчала, но если бы Паша вытащил руку, с большей долей вероятности, я бы попросила его вернуть ее назад.. Мне было противно от самой себя. Я чувствовала себя именно такой, как обо мне говорили в селе, даже хуже. Будь я проклята, но мне хотелось, чтобы он закончил то, что начал!

К счастью, именно этого кузен и добивался.

– Я заставлю тебя кончить, – прорычал он, кусая мочку моего уха, – тогда ты уже не сможешь притворяться типо тебе не нравится. Сучка.

Он оттянул мои трусики и теперь я почувствовала его пальцы плотью. Должна ли я быть ему благодарна за то, что он обращался со мной нежно и не был груб? Без резких движений и без нажима кузен принялся массировать мой клитор и я больше не смогла сдерживать стон. На этот раз он был вызван наслаждением. Я еще сильнее выгнула спину и пожелала себе быть сожженной на костре, когда поймала себя на мысли, что лучше бы брату перестать держать мне руки, в этом все ровно нет никакого смысла, пусть лучше одновременно с киской начнет снова ласкать мне грудь. Мне этого хотелось.

Я никогда прежде не была с мужчиной и не знала какого это, когда ты трогаешь себя не сама, а тебя трогает кто-то другой. И это оказалось гораздо приятнее. Ужасно, что первым мужчиной, который прикоснулся ко мне, был мой двоюродный брат… Я уже в тот момент понимала, что не отмоюсь от этой грязи никогда.

Но пока его рука была на моем клиторе, пока он его дразнил и игрался с ним, я хотела, чтобы брат продолжал.

Он скользнул глубже, пропуская пальцы между половых губ и я почувствовала, как они увязли в доказательстве моего возбуждения. Паша протянул слизь до моего клитора и обильно смазав его, продолжил массировать.

Я тихо постанывала, кусая подушку и едва сдерживалась, чтобы не попросить его ускориться.

Когда он снова запустил пальцы между половых губ, из меня вышел предательский вздох разочарования.

Я хотела, чтобы он не переставал уделять внимание клитору. Я почти ревновала его пальцы, когда он отставал от него.

– Посмотрим, потеряла ли ты свою девственность, – сказал кузен, запуская пальцы глубже. – Отец считает, что ты такая же шлюшка, как и твоя мамаша, но я думаю ты слишком горделивая сучка и еще не раздвигала ни перед кем свои ножки. Сейчас мы это и выясним.

Его прикосновение причинило мне боль. Резкую и одновременно тупую. Я вскрикнула и Паша начал покрывать мою шею поцелуями.

– Так и знал, что ты еще девочка.. Хочешь я это исправлю? Но не членом, это ведь будет уже инцест, верно? А мы просто дурачимся. Хочешь я войду в тебя пальцем? Станем друг к другу еще чуточку ближе, а? Хаааа.

Я отрицательно закачала головой.

– Все таки хочешь, чтобы я вошел в тебя как положено, своим членом? Но-но, малышка, ты же знаешь, что это не правильно. Мы не должны делать ничего такого, даже если очень сильно хочется… Тебе хочется, а? Хочется?

Наконец он перестал удерживать мои обмякшие руки и пропустив свою, вновь обретенную, снизу, под тем боком, на котором я лежала, поднял бра на моей правой груди и стал наминать ее. А попутно с тем делать фрикционные движения бедрами, терясь об мой зад. Но я по прежнему не чувствовала, чтобы что-то в него упиралось.

Кажется Паша разозлился именно по этой причине. Он хотел взять меня, но у него не вставал.

– Черт. Но я все ровно заставлю тебя кончить.

И наконец снова вернулся к тому, что начал. На этот раз его пальцы были не так нежны, а прикосновения более интенсивны и требовательны. Мне пришлось впиться зубами в подушку, чтобы не закричать. Брат довел меня до оргазма и я не могла не признать, что никогда в жизни не испытывала его также красочно и сочно, как в эту ночь.

Ему не требовалось добиваться от меня ответа понравилось ли мне. Это и так было понятно по языку моего тела. По последнему мучительному и вместе с тем облегченному вздоху блаженства .. А еще потому, как я испустила сок, который он дожидался, пустив пальцы к источнику.

– Так то, сучка, – сказал он, схватившись той самой мокрой рукой за мое горло. – Дальше больше. Если будешь такой же покладистой девочкой, возможно я когда-нибудь трахну тебя.

После этого он не вылез из моей кровати, а уснул, прижав меня к стенке с одной рукой на моем горле, а другой на груди. Я тоже уснула, осознавая в какое грязное место теперь превратилась моя кровать.

А когда проснулась его уже не было. Не было никого. Все родственники уехали рано утром.

2.

Даже не подумав сходить на кладбище.

Не смотря на свое самочувствие я была полна решимости отправиться туда. По обычаю душу усопшего нужно было пробудить на следующее утро после погребения, принеся на могилу еду, чтобы душа легче смирилась со своим новым состоянием и обрела покой. Бабушка сама мне об этом рассказывала. Однажды мы носили на кладбище «завтрак» одной усопшей одинокой старушке. Ее даже не поминали, а на ее могилке лежал всего один венок. К ней никто не собирался идти на следующее утро, и бабушка сказала, что в таком случае навестим ее мы. Она считала этот обряд важной частью прощания с человеком. Бабушка говорила, что вместе с едой мы передавали в мир духов энергию, в которой душа так сильно нуждалась первое время после смерти.

Я не могла не принести ей завтрака. Мне не хотелось, чтобы бабушка чувствовала себя покинутой. Она всегда заботилась обо мне, а потом заботиться о ней стала я. Теперь бабушки не стало, но ничего не изменилось. Я должна была позаботиться о ее душе. Это мое последнее служение ей, моя благодарность за счастливое детство, за любовь, тепло и заботу.

Ночью был сильный ветер. Не удивительно, что к утру из избы выдуло все тепло. Когда я проснулась, дома стоял дубак.

Я порыскала руками под одеялом, ощупывая свое тело. Не было ли то, о чем я помнила лихорадочным бредом? К сожалению, нет. Моя грудь была голой, лифчик задран до ключиц, ширинка расстегнула, а трусики отодвинуты. Кромка впивалась мне между губ и я по прежнему чувствовала там влажность.

Мне стало так паршиво и пакостно на душе. Хотелось отодрать от себя все свое тело и сжечь. Я не представляла, как долго мне придется киснуть в кипятке и шеркаться вихоткой, чтобы отмыться от этой грязи.

Господи… надеюсь бабушкина душа не бродила ночью по нашему дому и не видела этого кошмара… Это было единственное, о чем я теперь могла просить. Хотя нет. Не единственное. Хотелось верить, что никто не застал нас двоих в одной кровати. Что Паша вылез из нее ночью или раньше, чем проснулись остальные.

Господи, пожалуйста, прошу тебя, путь это будет так.

Немного порыдав в подушку, я заставила себя встать. Я чувствовала себя лучше, чем накануне вечером, но кажется нуждалась в жаропонижающем и чашке горячего чая. Ноги показались мне ватными, когда я наступила на пол, а голова на удивление ясной.

На полу рядом с моим рабочим столом валялся контейнер с нитками. Этот уёбок уронил его, когда вошел в комнату и оперся рукой о стол. Хорошо хоть моя машина не пострадала.

Как же я хотела, чтобы эта ночь не сошла ему с рук и он подох.. Мразь. Я не могла подобрать слов, чтобы описать, как я его ненавидела.

Положив нитки на место, я укуталась в шерстную кофту и вышла из комнаты. Мама занималась печкой, подкидывала на остатки углев сухие дрова. На ней было старое дворовое пальто и черная косынка. После выпитого ее лицо выглядело опухшим и постаревшим лет на пять. Мне показалось, что мама не в духе, но она редко когда имела хорошее настроение с тех пор, как последний сожитель оставил ее.

Но по выражению ее лица, я решила, что она ничего не видела и ни о чем не знает. Спокойно выдохнув, я пожелала ей доброго утра. Мама сухо ответила, поджав полные губы, вокруг которых тут же набежали морщинки, как ручейки вокруг озера и кивнула головой куда-то позади меня.

Обернувшись я увидела Ваську, бабушкиного кота. Последние три дня, как ее не стало, он жил у нас, но все время норовил сбежать в свой прежний дом. Он не знал, что там теперь холодно и больше не пахнет бабушкиными блинчиками. Не знал, что ему никто не откроет, сколько бы он не скребся в дверь. Не знал даже то, что этот дом больше не его. Меньше чем через сорок дней его выставят на продажу, затем в нем поселятся новые, совершенно чужие люди, а свою хозяйку он больше никогда не увидит..

Своих питомцев у нас не осталось. Кошка Маруська умерла в конце прошлого года. А Филька сорвался с цепи и убежал. Васька был последним, дорогим моему сердцу, животным.

– Выпусти его, – сказала мама.

– Он опять побежит туда, – возразила я.

– Да и пес с ним! Задрал скрябаться и мяучить. Мяу, мяу. Мяу, мяу! Голова раскалывается.

Я сделала, как она сказала, распахнула дверь и Васька убежал на улицу. Открытая рана на сердце заболела с прежней силой. Мне захотелось побежать вслед за ним. Ах, если бы эта дорога вела в мир детства… туда, где тропка через клумбы приводила к бабушкиному саду, к домику, в котором всегда светились окна, а на крыльце меня ждала бабуля.

Она и в самом деле меня ждала. Но уже в другом месте.

– Нужно собираться на кладбище, – сказала я маме. – Сейчас я только выпью что-нибудь. Не очень хорошо себя чувствую.

– Куда там идти, дороги замело. Снега выпало покалено.

– Это ничего.. По колено – не по шею.

Мама закинула последние пару двор в печку и закрыв ее встала с табурета.

– Ну и сдалось тебе это кладбище? – сказала она. – Садись за стол, поешь каши, так бабушку и помяни. Думаешь ей теперь есть дело, где и как о ней вспоминают? На девятый день сходим.. – Она захлопотала по кухне, беря в руки марли и кастрюли для доения. – Мне еще хозяйством надо заниматься.

– Но завтрак для усопшего – это очень важно. Бабушка обязательно принесла бы его кому-нибудь из нас, будь мы на ее месте..

– Мы на ее месте? – фыркнула мама. – Она то свое пожила, а я пока что умирать не собираюсь! И тебе рановато об этом думать. Так что, давай, Дашка, глупости молоть прекрати и иди вон, доешь кутье. Его никто не жрал вчера. Зато колбасу и сыр за три минуты уплели, падлы. Вот кто их всех звал, а?

– Мам..

– Ну что?

Она уперла руки в бока и холодно уставилась на меня.

– Мы должны сходить.. Кроме нас у нее никого..

Мама разозлилась и начала орать на меня, называя малолетней идиоткой.

– Хочешь сходить на кладбище? – подытожила она. – Пиздуй. Если тебе заняться нечем. А у меня, в отличие от некоторых, полно дел. И уж точно нет времени на то, чтобы пробираться через снега к черту на куличики.