Б. К. Борисон Дух Рождества

B. K. Borison

GOOD SPIRITS: Ghosted (Book 1)

Copyright © 2025 by B. K. Borison.

All rights reserved.

Published by arrangement with William Morrow, an imprint of HarperCollins Publishers

Перевод с английского Александры Патриной

© Патрина А., перевод на русский язык, 2026

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2026

Привет! Меня зовут Бэкс, и я пишу уютные любовные романы. Все началось с ноутбука в тихой гостиной. Я часами переносила на страницы чувства, которые переполняли мое сердце. Любовные истории для меня – воплощение безграничной надежды. В писательстве я больше всего ценю возможность сопричастности к сообществу романистов. Нигде прежде я не встречала такой открытости и теплоты. Писать я любила всегда. Еще в школе мы с подругами по кругу передавали общую тетрадь с фанфиками. После того как ее изъяли и зачитали на педсовете, я сбежала в интернет, скрывшись за псевдонимом. В 2021 году я решилась на публикацию первого романа, и все, что произошло с тех пор, превзошло мои самые смелые ожидания. С нетерпением жду продолжения этого пути и от всего сердца радуюсь, что вы со мной.

Для потерянных и забытых.

И для тех, кто верит и не отпускает.

Глава 1. Хэрриэт

Весьма своевольную кошку, что обернулось разбитой коленкой и запутанной гирляндой.

Мне прекрасно жилось и без этих неприятностей, но они дружно налетели на меня и теперь не дают опомниться. Собственно, я спотыкаюсь о соседскую кошку и кубарем скатываюсь с крыльца. Она с мяуканьем несется за мной и лижет мне ладонь шершавым языком, как будто не из-за нее я растянулась на тротуаре возле своего небольшого дома, словно труп в детективном сериале. Это притом что ноги мне вдобавок оплетает провод с мерцающими лампочками.

Под жалобный вой Оливер я с трудом сажусь и внимательно разглядываю несчастную коленку. Колготки порваны, намечается огромный синяк, но крови нет… почти. Могло быть и хуже.

Тут я замечаю, что представительница кошачьих, из-за которой я с самого утра проявляю чудеса акробатики, держит в крошечных зубках конверт, а оттуда торчит карточка из плотного картона, тисненная золотистой фольгой. Настроение только ухудшается.

– Это могло бы и подождать, Оливер, – ворчу я, почесывая ее за ухом, а она кладет приглашение к моим ногам.

Честно говоря, могло подождать хоть до конца света.

Кошка опять мяукает и, толкнув меня в руку, убегает. Мол, не грусти, дорогая. Взмахнув рыжим хвостом, Оливер исчезает за углом – спешит по своим важным делам.

Я смотрю на конверт. За двадцать пять лет мама ни разу не потрудилась поменять оформление. В раннем детстве я пряталась за стеной приемной у нее на работе и смотрела, как мама медленно выводит каждое имя. Мне казалось, если она пишет так аккуратно и вдумчиво, значит, глубоко уважает каждого приглашенного. Но теперь я понимаю, что ей нравится сам ритуал.

Провожу пальцем по своему имени – Хэрриэт Йорк.

Никакого ласкового обращения – так и не догадаешься, что отправительница вообще-то меня вырастила. Точно такое же письмо получает папин бухгалтер и все остальные приглашенные на ежегодный рождественский бал Йорков. Мама никогда не нарушает традиций и очень строго соблюдает этикет, поэтому карточка приходит точно в срок – первого декабря.

Кладу приглашение в сумочку, стараясь не помять. Хотела бы я относиться к балам как к какой-нибудь ерунде, но не получается. Мысль о том, что в семье меня по-прежнему ждут, греет душу, хотя отношения у нас в последнее время разладились.

Выпутавшись наконец из гирлянды, я отползаю с тротуара и выуживаю из кустов у крыльца выпавшие из рук пакеты. К тому моменту, когда приходит приглашение, я всегда успеваю украсить дом. Это уже моя маленькая традиция в любимое время года. На выходных я достала с чердака все необходимое и разложила по кучкам, хотя какая теперь разница? Гирлянда, искусно обвивавшая перила, сейчас жалко свисает с них. От огромной пуансеттии, которую я двадцать шесть минут вертела и так и эдак, чтобы смотрелось красиво, оторвался лепесток.

Я поправляю край цветка-переростка, чтобы прикрыть полысевшее место.

– Ну вот, – говорю я. – Прямо как новая.

Моя тетя Матильда раньше заверяла, что почти все можно исправить, если посмотреть на ситуацию с другого ракурса или прикупить яркой мишуры. Вот и я взялась таким образом исправлять свою жизнь: начала с покупки непропорционально гигантских рождественских украшений. Я всегда пытаюсь отыскать в ситуации плюсы, а если не получается – бегу в крошечную кондитерскую на нашей улице и разгоняю тоску черничными слойками.

Не люблю зацикливаться на плохом. Никогда так не делала.

И сейчас не буду.

– Хэрри, ты как там?

На низкий деревянный заборчик у моего дома падает тень. Дэррил, почтальон, работающий в нашем квартале, отчаянно пытается посмотреть на меня из-за горы коробок, что держит в руках.

– Все хорошо, Дэррил.

Я прихрамываю к ограде и снимаю с его «Пизанской башни» верхние коробки. Почтальон благодарно улыбается, хотя за его пышными усами этого почти не видно. Зато возле глаз у него разбегаются лучики морщинок.

– Как вы догадались, что я упала?

– Наверное, потому что ты по сторонам не смотришь.

Груда коробок опасно покачивается, в почтальонской сумке через плечо явно лежит что-то объемное, и я невольно хмурюсь.

– Предпраздничная суматоха? Так рано?

– Да нет, просто перепутал адреса и теперь стараюсь все исправить. – Дэррил поворачивается боком, чтобы меня видеть. – Не понимаю, как умудряюсь столько ошибаться.

Ошибается он всю свою карьеру – двадцать с лишним лет приносит не те посылки не тем людям. Не представляю, почему человек с топографической неграмотностью пошел именно в почтальоны. Я бросаю взгляд на коробки, которые забрала, и указываю на зеленую табличку возле перекрестка.

– Вы перепутали улицу. В адресе написано Моррис-стрит, а вы на Мюррей-стрит.

Дэррил, прищурившись, смотрит на выведенные на бумаге буквы и удивленно охает:

– Надо же, а я и не заметил. Даже не верится!

Мне тоже, учитывая, что на прошлой неделе он уже перепутал эти две улицы. Большинство местных жителей тратит воскресенье на то, чтобы разобраться, у кого чья почта. На той неделе Дэррил ошибся столько раз, что мы даже решили свезти все отправки в одно место, чтобы каждая нашла адресата.

– А может, я возьму эту коробку и занесу нужному человеку по дороге на работу? – Я поудобнее устраиваю тяжелую посылку под мышкой. – Тогда вы спокойно развезете остальные на нашей улице, и вам не придется возвращаться.

– Ты правда поможешь? – расцветает Дэррил.

Мне доводилось выполнять задания посложнее за меньшую благодарность.

– Люблю играть в Санту, – улыбаюсь я и похлопываю почтальона по плечу. – Еще увидимся!

– Сегодня, надеюсь, не придется, – обернувшись, подмигивает он мне и идет дальше по тротуару.

Две перепутанные посылки, внеплановое посещение аптеки в поисках пластыря и ни одной черничной слойки.

– Прости, дорогая, но все закончились, – хмурится Пола из-за стойки. Уголки ее рта печально опускаются. Я прихожу в кондитерскую Полы с тех пор, как мне исполнилось шесть лет и я впервые прижалась перепачканным черникой лицом к стеклу витрины. – Может, возьмешь с клюквой или с яблоками?

Нет. Я хочу с черникой. Сама мысль об этом нежном сахарном наслаждении помогла мне пережить ужасное утро. Я бежала за сладкой мечтой, как ослик – за подвешенной перед носом морковкой. Но Пола не виновата, что слойки закончились, поэтому я с вымученной улыбкой киваю: сейчас бы в прямом смысле выгребла из кондитерской последние крошки.

– Да, давайте с клюквой, спасибо.

Пока Пола лезет в длинную стеклянную витрину, я изучаю пострадавшее колено. Дырка на колготках увеличилась – словно молния расползлась вверх по бедру. Я похожа на какую-то праздничную гранж-рок-принцессу: твидовая юбка, сапоги до колена. Пластырь с единорогом хотя бы добавляет красок. Уже неплохо.

– Ой-ой…

Я вскидываю голову. Пола согнулась пополам, обшаривая витрину.

– Что такое? – спрашиваю я. Ненавижу эти «ой-ой». Еще одно такое восклицание за сегодня, и я не выдержу.

– Похоже, слоек вообще не осталось.

– Совсем? Даже с клюквой? Ни одной нет?

В моем голосе такое разочарование, что лицо Полы смягчается.

Я ведь всегда покупаю слойки первого декабря. Всегда.

– Просто обычно ты гораздо раньше приходишь, – разводит руками женщина, критически осматривая меня из-за стойки. Кивает на мою разбитую коленку: – Подралась на улице? Что с тобой случилось?

– Жизнь случилась, – бормочу я. Пришла за слойками позже обычного, потому что делала хорошее дело, но, похоже, все добро наказуемо.

Вспоминая о том, что за мной собирается очередь, окидываю глазами остатки выпечки. В витрине лежат только круассаны со сливочным маслом и парочка пончиков, присыпанных сахарной пудрой.

– Дайте мне пончик, пожалуйста. – Я оглядываюсь через плечо. – Извините, что задерживаю.

– Ничего страшного. – Пола цепляет пончик металлическими щипцами и кладет в бумажный пакет. – Возьмешь еще кофейку? Есть мокко с перечной мятой, как ты любишь. На выходе скажешь Имани, что это за счет заведения.

– Спасибо, Пола. – Я растягиваю губы в улыбке.

Попивая несчастный кофе, я съедаю несчастный пончик по дороге к «Вороньему гнезду», антикварному магазинчику, который несколько лет назад достался мне в наследство от тети Матильды. В украшенном сахарной пудрой свитере сворачиваю на извилистую улицу, петляющую по историческому центру Аннаполиса, а затем прохожу вдоль гавани по мощеной дорожке, ведущей прямиком к лавке. Та приютилась в самом конце улицы, ждет меня – мой второй дом вдали от родного, – а с обеих сторон от маленького здания поблескивает вода.

Кедровая черепица. Зеленая отделка. Над дверью – табличка с фигурными золотыми буквами. Входя в магазин, я провожу пальцами по высечкам на косяке парадной двери – так мы с сестрой каждое лето измеряли рост.

И если родители хранили наши документы и другие важные бумаги в аккуратной папке в офисе, то тетя Матильда устроила из своего дома целый музей нашего детства. Тут я чувствую себя особенно уютно – среди забытых вещей, наваленных на полки и теснящихся в шкафах. Для меня это источник надежды. Приятная компания. Не раз я брала в руки потерянную безделушку и видела красоту в ее изъянах. Мне всегда было любопытно: если усердно зализывать раны и лечить синяки, получится ли потом засиять? Сможет ли кто-нибудь увидеть во мне ценность, какую я видела в забытых безделушках?

Я шагаю с тротуара на деревянный мостик к дверям, негромко стуча каблуками. Тетя Матильда с усмешкой называла это ходьбой по краю. Ближе к двери перепрыгиваю через последнюю деревяшку и приветствую две дугласовы пихты, терпеливо ждущие меня у порога, – их доставили издалека, с фермы, где выращивают рождественские елки. Я собираюсь украсить магазин, слушая проникновенные песни Бинга Кросби[1], льющиеся из древнего проигрывателя, а заодно натолкать в рот побольше мятной коры[2], чтобы превратить это утро в не более чем плохое воспоминание.

Но мои тщательно продуманные планы так и остаются где-то под пихтами. У меня даже не доходят руки установить деревья на подставки. Стоит перевернуть табличку «открыто» на двери, как в магазин вереницей прибывают посетители. Я могла бы порадоваться, что у нас так много народу, однако в основном люди только задают кучу вопросов, но ничего не покупают – они словно проверяют мое дружелюбие на прочность, а я упорно держусь только за счет силы воли. Обычно мне нетрудно поболтать, но одна дамочка пятнадцать минут говорит с кем-то по громкой связи, другая пытается навязать мне какую-то маску для волос, которой добросовестно пользуется уже десять лет, а некий мужчина средних лет, обутый в кроссовки New Balance, громко пыхтя, бродит по закутку с мебелью.

– У вас нет прикроватных тумбочек в разборе? – кричит он мне, уперев руки в бока и случайно потеряв грязно-белую кроссовку.

Хочется огрызнуться, мол, у нас не IKEA. Но я откладываю возражения в тот же ящик, что и тоску по черничным слойкам, а на лицо приклеиваю улыбку.

«Думай о хорошем, – велю я себе. – Думай о хорошем, только о хорошем, думай о хорошем…»

– Нет, антиквариат в разобранном виде не продается, – ровным тоном отвечаю я, гордая тем, что не сорвалась. – Зато у нас есть очень красивые тумбочки.

К тому моменту, как солнечные лучи в задних окнах тают, я успеваю жутко устать, коленка ноет, а украшения не развешаны, не считая скромной омелы над дверью в кладовку. Я переворачиваю табличку на двери – «закрыто» – и провожу рукой по колючим лапам пихты.

– Не волнуйся, подруга, завтра будет новый день.

Хорошо бы он сложился лучше, чем сегодняшний. И хорошо бы у меня нашлось время украсить деревья гирляндами.

Под свист ветра над водой я запираю магазин тяжелым фигурным медным ключом. Очередная безделушка тети Матильды, которую у меня не хватает духу осовременить. Засовываю ключ в карман и выхожу на улицу, где в вечерних сумерках просыпаются мягко поблескивающие фонари.

По дороге домой я больше не спотыкаюсь ни о какую кошку. На крыльце не навалена груда чужих посылок и гигантских рождественских украшений. Дом как дом на тихой улочке в Аннаполисе. И дверь как дверь, разве что нужно прижать ногой правый нижний угол, чтобы открыть ее.

Меня встречает мерцание гирлянды на елке. Я бросаю вещи возле двери, после чего, извиваясь, снимаю колготки. Натягиваю любимую пижаму – красно-белый фланелевый костюм с танцующим оленем – и собираю кудрявые волосы в хвост. Сегодня я скрашу свои разочарования фильмом «Светлое Рождество» и мятным чаем. А завтра начну все сначала.

Рождество всегда было моим любимым временем в году. Единственный период, когда волшебство становится реальным и витает в воздухе где-то совсем рядом. Кажется, протяни руку – и вот она, магия. Словно можно поймать ее замерзшими пальцами, как карамельку или пачку попкорна, перевязанную красивой ленточкой. Ощутить ее, как потрескивающий в камине огонь или имбирные пряники только из духовки. На Рождество чувствуешь, что все в жизни складывается правильно. Что все вокруг настоящее.

Я удобно устраиваюсь на мягком диване и, развернув карамельную тросточку, смотрю фильм, где Бетти и Джуди[3] поют про сестер. У меня в горле сразу появляется плотный тугой комок. Сестры.

Все детство мы с сестрой на Рождество лежали перед телевизором на полу, прижавшись друг к другу, и раз за разом пересматривали эту сцену. Обещали, что останемся такими навсегда: будем улыбаться, смеяться, танцевать – вместе, до конца жизни. Мы наблюдали, как мама с тетей все время грызлись, пока их отношения окончательно не разрушились. Нам так не хотелось. Для себя мы загадывали лучшее.

Но когда я в последний раз разговаривала с сестрой, кругом цвели вишни, а на ее щеках блестели слезы. Хоть мы и надеялись сохранить отношения, в итоге все же умудрились повторить историю мамы и тети.

Я пошла одной дорогой, Саманта – другой.

Отгоняю эту мысль. Сегодня же первое декабря. Неподходящий день для болезненных воспоминаний. Время Дэнни Кэя[4], мятных леденцов и уютнейших носочков.

Традиция. Надежда. Тепло.

Я так занята поглощением чая и навязыванием себе мыслей о лучшем, что не замечаю, как у меня под носом происходит нечто важное. Например, в гостиной вдруг появляется некто. Далеко не сразу я все-таки улавливаю шаркающие шаги и вижу большую грозную тень, загораживающую сверкающую елку. Незнакомец откашливается, я резко поворачиваюсь на звук и…

Кричу. Ору во весь голос и кидаю в мужчину первое же, что попалось под руку. Пульт от телевизора, просвистев над плечом незваного гостя, падает рядом с фигуркой маяка.

Незнакомец даже не вздрагивает, так и смотрит на меня из сумрака.

– Привет, Хэрриэт, – непринужденно здоровается он.

Голос грубый. С легким акцентом, который невозможно определить. А пока чужак прячется в тени, я вообще неспособна разобрать, кто там. Различаю только массивную фигуру, квадратный подбородок и опущенные руки.

Я вжимаюсь в дальний угол дивана. Дыхание учащается. Именно с такой завязки и начинаются все подкасты о загадочных убийствах.

– Не бойся. – Незнакомец поднимает руки и показывает пустые ладони.

Не бойся. Серьезно? И это мне говорит человек, который неизвестно как проник в мою гостиную? Он подходит ближе, и на его угловатом лице пляшут отблески гирлянды. Челюсть тронута щетиной, а над губой намек на усы. Незнакомец проводит рукой по растрепанным на ветру волосам.

Я вцепляюсь в карамельную тросточку. Она не настолько острая, чтобы проткнуть гостя, однако у меня в крови бушует достаточно адреналина, чтобы нанести чужаку пусть и легкие, но повреждения.

– Чего тебе надо? – выдыхаю я.

– Я хочу тебе помочь. – Он шагает мне навстречу. – Еще не поздно, Хэрриэт. Ты можешь все исправить.

– Вы что… в секту меня зазываете? – недоуменно моргаю я. – Мне у вас делать нечего, спасибо. – Его лицо остается невозмутимым, а я нервно перевожу взгляд от двери к незнакомцу и обратно. – Как вы попали в мой дом?

– Я…

– А главное: когда вы уйдете?

– Я не…

– У меня тут нет ничего ценного. – Я прикусываю губу. – Ну, вернее, есть. Вон тот пряничный домик на полу расписан вручную. На черном рынке за него можно что-то выручить.

Вскинув брови, мужчина изучает фигурку и медленно повторяет:

– На черном рынке…

– Забирайте, – шепчу я. – Забирайте и уходите. Пожалуйста.

Мужчина качает головой и снова смотрит, как я съеживаюсь на диване. Задерживает взгляд на моих узорчатых пижамных штанах.

– Да не нужен мне твой пряничный домик, – говорит он, потирая подбородок.

– А что вы тогда хотите? Убить меня?

«Ну ты молодец, Хэрриэт, – фыркает мой внутренний голос. – Очень тонкая игра».

– И убивать я никого не собираюсь. – Свет падает на его лицо. Угловатое, острое, а глаза пронзительные. У незнакомца ходят желваки, а потом он вдруг вскидывает голову и грозно рокочет: – Мне нужна твоя душа.

Живот сводит от страха, и я молчу в ожидании пояснений. Их нет.

– Слушайте, звучит как-то по-убийственному.

– Я не буду тебя убивать.

– А как тогда получить мою душу? Только убить!

– Да нет же, – стоит на своем мужчина. – Я не…

– Ну просто… Если вы не убийца, тогда хорошо бы вам как-то по-другому знакомиться с людьми, потому что…

– Я пришел сравнять счет, – торопливо обрывает меня он, повысив голос. В его тоне звучит типичное раздражение, мол, опять все идет не по плану. Что ж, ладно. Нас таких теперь двое. Губы незнакомца сжимаются в ниточку, и он как-то странно на меня смотрит, а в глазах у него что-то блестит. Огонек. Почти что пламя свечи. – Я Дух Прошлого Рождества, Хэрриэт. Время воздать тебе по заслугам.

У меня отвисает челюсть. Карамельная тросточка падает на пол.

Глава 2. Нолан

Хэрриэт в немом удивлении застыла на диване и вытаращилась на меня огромными карими глазищами, судорожно натянув на грудь плед. Если поначалу она еще пыталась что-то тараторить, то теперь, похоже, решила притвориться мебелью.

Ну и отлично. Ждать я умею.

Я еще не отошел от испуга: как-никак телевизионный пульт едва не снес мне ухо. Это был, конечно, далеко не первый случай, когда, завидев меня, люди сразу нападали, но я точно не ожидал такой реакции от хрупкой девушки в нелепой пижаме.

Пока Хэрриэт смиряется с услышанным и происходящим, я залезаю рукой в плотные ветви елки и достаю из-под них небольшой пульт. Аккуратно кладу его на журнальный столик.

Девушка сдавленно хрипит, будто захлебывается.

Как мило.

– Вы не… – Она сглатывает и, резко втянув в себя воздух, выдыхает, а потом наконец выдает: – Вы не похожи на привидение.

– Ну-у… – тяну я, и это слово неуверенно повисает в воздухе. Не привык, что люди сомневаются в моем существовании, даже когда я стою прямо перед ними.

– Ну? – недоуменно переспрашивает Хэрриэт.

У самого ее локтя стоит кружка в форме рождественской елки, а на многочисленных подмигивающих гирляндах висят гроздья карамельных тросточек – вот оборвется провод, и пожар обеспечен. Каждый свободный дюйм пространства занят всевозможным хламом. Не дом, а сущий кошмар, но… пожалуй, нарядный. Нарядный кошмар.

– Я оно и есть, – отвечаю я, пытаясь собрать все свои потусторонние силы в кулак.

– Привидение?

– Да, – киваю я. – Я призрак. Или дух. Называй как хочешь.

Хэрриэт медленно моргает. Ее непослушные светлые кудряшки небрежно забраны в хвост на макушке. Две прядки, вырвавшиеся на свободу, обрамляют высокие скулы. Девушка с силой потирает кулаками глаза, словно пытаясь избавиться от наваждения, а потом, уронив руки на колени, смотрит на меня затуманенным взглядом и опять озадаченно моргает.

– А ведь правда. Кто же еще? – немного истерически хихикает Хэрриэт, закатывая глаза к потолку. – Призрак! – бубнит она себе под нос. – Он призрак!

– Да, я призрак, – соглашаюсь я.

– Призрак, – повторяет девушка, а ее саркастическая улыбка постепенно гаснет.

– Дух Прошлого Рождества, да, – уточняю я.

– Вас прислали за мной? – Она тычет пальцем себе в грудь. – Именно за мной?

Я киваю.

– Правда? Вот прям сейчас? – щурится Хэрриэт, морща нос. – Просто… в это очень сложно поверить.

– Всем сложно.

– Так вы точно за мной? Я ведь, знаете, хороший человек. Плачу налоги. Кормлю соседскую кошку, – сдвигает брови девушка. – Вы уверены, что вломились в мой дом не по ошибке?

– Я не вламывался и даже не входил, – качаю головой я, обводя рукой комнату. – Я появляюсь там, куда меня отправят. Так случайно выходит, когда тебя за кем-то посылают.

Хэрриэт возится под пледом, задумчиво шевеля губами. Здесь тоже нет ничего особенного. Сначала человек впадает в шок, потом недоумевает, а затем начинает отрицать. Пытается осмыслить, ка́к я внезапно предстал пред его взором. Понимаю, я не выгляжу как призрак. Скорее как самый обычный мужчина. Коричневые ботинки. Темные джинсы. Теплая фланелевая рубашка. Меня никогда не привлекали трюки некоторых моих коллег, любящих появиться чересчур эффектно. Зачем эта клоунада, если достаточно уже того, что я просто возникну из ниоткуда? Не хватало еще нацепить на себя длинный белый плащ для большего драматизма.

Хотя, может, и стоило бы. Так процесс пошел бы быстрее.

Надо взять на заметку.

Хэрриэт медленно находит меня взглядом, и что-то в выражении ее лица не дает мне покоя. Я склоняю голову набок и изучаю девушку. Она кажется мне… знакомой. Как будто неуловимое воспоминание. Или… образ? Что-то вроде того. Словно песня, которую я когда-то слышал.

– Мы раньше встречались?

– Не знаю, – слабым голосом отвечает Хэрриэт и ерзает на диване, отчего свет падает на нее под другим углом. Наваждение улетучивается. – Скажите мне вот что… Вы не только взломщик, но еще и сталкер?

– Да не влезал я к тебе в дом, Хэрриэт! – закатываю я глаза. – Появился здесь по волшебству.

– По волшебству, – скептически вторит она. – А вас не смущает, что с волшебством или нет, но вы все-таки ворвались в мой дом?

– А можно мы не будем говорить о том, что я сюда якобы вломился? – Я потираю переносицу.

– А вам что, настолько неприятна эта тема?

Ну и кошмар. Только прибыл на задание, а уже злюсь. Обычно раздражение приходит только на втором или третьем воспоминании. А вообще проводить праздники в поисках худших представителей рода человеческого – так себе занятие для загробной жизни, лучше я от него не сделался.

Мне все сложнее себя контролировать, и магия рвется на свободу: свет в комнате то ярко вспыхивает, то меркнет. Глаза у Хэрриэт округляются.

– Давай еще, – с придыханием просит она.

– Нет.

– Почему?

Потому что я не нарочно, но ей об этом знать необязательно.

– Не положено.

В девушке, похоже, зреет чувство протеста. Она выпрямляется на диване, и плед сползает с плеч.

– Мне нужны доказательства!

– Доказательства чего?

– Твоей… ну… призрачности. У тебя есть документы? – Из-под пледа показывается тонкая рука, сжимающая карамельную тросточку с заостренным концом. – Допустим… удостоверение?