Айкын Миронович Вельский Эвфемия

ГЛАВА ЧЕТВЕРТА«Я»

Я рос один. Не было родственников и братьев. Не то чтобы я был непривлекательным, просто оставался чистым, как нетронутый лист. Когда другие заводили первые интимные связи, у меня начался роман с творением. Любил ходить с замком вместо рта — слова были ключами, которые я никому не отдавал. До сих пор не понимаю этих драм: как можно изменить, а потом ходить, будто ничего не было? Они ходят, красятся, наносят слой за слоем, делая из себя витрину, — и всё для того, чтобы кто-то захотел заглянуть внутрь. А внутри — та же пустая витрина. Или свалка. Или зеркало, в котором гость увидит только самого себя. В этом весь цирк. Меня с детства учили быть самостоятельным, не зависеть ни от кого. Мать, наверное, не зря беспокоится. Она просто хочет, чтобы я жил как все. Плыл по течению. Меньше риска.

На самом деле отец не был так уж против моего творчества. Он просто присоединялся к своей жене — и вместе они давили. Я не только искал себя в творчестве. Я пробовал разные сферы, чтобы понять, на что гожусь. Понравилось — занимался. Разочаровался — бросал. Вот почему она так переживает.

Но музыка оказалась иной. После того как я начал сочинять, бросить её стало невозможно. Она вошла в плоть.

Я думал, когда человеку достигает взрослого возраста, то он изменится. А на самом деле он тот же самый ребёнок, что и был. Всегда. Просто ему дали прозвище «взрослый» и обязанность — нести ответственность за всё. Есть люди-квиетисты, которые думают, что не должны её брать. Тогда кто? Если собственную жизнь нельзя удержать в руках, как держат ноту — с дрожью, но с пониманием, что она твоя, — то зачем тогда вообще эти руки?

Любил ходить в горы. Самые прекрасные места на земле. Поднимаешься на высоту, смотришь на город внизу — и будто вырастаешь сам. Это было лучшее, что у меня было. А сейчас смотришь на людей и видишь: все стали свободны. Делают что хотят. Только я почему-то остался в той же клетке. И, кажется, уже не хочу из неё выходить.

Я помню одну ночь. Мы сидели на крыше его дома, смотрели на город, и он вдруг спросил: «Ты когда-нибудь хотел стать кем-то другим? Не собой?» Я тогда сказал: «Нет». А он: «А я хочу. Каждый день. Просыпаюсь и думаю: может, сегодня получится? Может, я наконец проснусь кем-то, кто знает, как жить». Я засмеялся. Подумал, он шутит. А он не смеялся. Смотрел на огни внизу и молчал. Может, если бы я тогда спросил: «Кем именно?», — он бы сказал. Тогда он удивлялся тому, как его младшие двоюродные братья сказали ему:

— Ты кем хочешь стать в будущем?

Он спросил их, хотя наверняка знал, что в таком маленьком возрасте думают только об играх.

— Хочу быть блогером.

«Интересно, о чем он будет снимать?» — рассказывает Томас. Очередь пришла ко второму младшему брату.

— А ты кем хочешь?

— Я не хочу быть кем-то, хочу быть просто человеком.

Он никогда не принимает это всерьез, и однажды мечтал стать бессмертным. Я говорил, что в конечности есть смысл. Но он не придал этому значения.

— Как думаешь, почему люди сейчас стараются что-то доказать? — всегда так начинал он. Он читал Шопенгауэра — о том, что воля даёт стимул к знанию. Может, моя воля прикована к музыке, как к клетке. И она не может выйти. Или — уже не хочет. Наши разговоры были бесконечными и по-своему идеальными.

Я иногда мечтал, чтобы у меня был старший брат.

— Знаешь, я заметил, что у тебя есть свой фильтр. Ты людей для себя зря не выбираешь. И не просто так. Это твоя защита от грязных людей? Или ты хочешь спрятаться?

Я смотрел на него, на его умные, безжалостные глаза, которые видели слишком много. Он был единственным, кто мог задать такой вопрос. Не мать с её «обеспечь себя», не отец с молчаливым осуждением, а он — человек, который понимал цену тишины между словами.

— Это не обычный фильтр. Это та самая редактура. Я вычёркиваю из текста жизни всё, что звучит фальшиво. Остаются единицы. Иногда никого. Чаще всего — я сам. А прятаться… От чего? От того, чего нет? От их пустых витрин и шума вместо смысла? Нет, Томас. Я не прячусь. Я просто отказываюсь жить в плохом переводе.

Он был открытым — в отличие от меня. Занимался любовью. Творил. Ходил куда попало.

А я самоконтроль. Каждый мой шаг выверен, как нота в партитуре. Иногда мне кажется, надо потерять всё — деньги, связи, этот проклятый самоконтроль — чтобы наконец стать свободным. Главное — не потерять себя. А где грань? Где заканчивается контроль и начинается та самая свобода? В беспорядке аккордов? В крике, который не вписывается в такт?

Может, не зря я ему открылся. Ведь это баланс. Если замкнутый будет говорить с замкнутым — они просто замолчат навсегда. Если открытый — с открытым, никто не станет слушать, каждый будет выкрикивать свой монолог. Он был тем самым переводчиком — с моего тихого языка одиночества на шумный диалект мира. Вот почему я его пропустил.

В этом мире все одиноки. Каждый верит, что имеет особый приоритет — что его понимают, что его слышат. Но человек — требовательное существо: он ждёт от других подтверждения, тепла, внимания. И когда не получает этого, сразу рождаются обида и замкнутость. Так рушится мост между двумя мирами, которые могли бы соединиться.

Однажды он говорил, что у него было много девушек. Интересно, он принимал меня как есть. Он тоже не любил стабильности. Скуку. Он желал, чтобы я нашёл хоть одну — «может, будет достойная», — говорил он. После того как он расстался, он чувствовал себя опустошённым и понимал, что всё это был белый шум.

А здесь, в кабинете, шум был самым громким. Беззвучным и густым. Воздух загустел. Моё тело начало потеть от нехватки воздуха. Не понимал, как он сидит в своём пиджаке, не потея. Передо мной — деревянный стол, и я начал пальцами выбивать по нему тихий, навязчивый ритм. Кажется, он смотрит на мою руку.

Он поднялся. Его рост был невысоким, но, когда он встал во весь свой невеликий рост, его тень на стене вздыбилась, огромная и искажённая, поглотив пол-кабинета. И скользнув взглядом по моей одежде, он сказал:

— Уже поздно. Нужно идти. И тебе также. — Его лицо было усталым, в морщинах, но с мудрыми, будто всё уже понявшими, глазами.

ГЛАВА ПЯТА«Я»

Квартира пуста. Оранжево-ванильный свет лампочки вытягивает из темноты тени двух огромных роялей.

В телефоне — пропущенное сообщение от матери. О том, что я не могу даже оплатить свою квартиру.

Стол. На нём — одинокий хлеб. В холодильнике — ничего. Одежда грязная, пропахшая потом. Кровать не застелена.

Я подошёл к окну и смотрел, как соседи смотрят телевизор. Погода была ясной. Даже через стекло было видно луну. Я смотрел на Луну и видел себя. Одинокий шар, отражающий чужой свет, среди чужого неба.

Нужно постирать. Брюки, рубашка, майка — всё, что у меня есть. Нужно очиститься. Поставил таймер на пятнадцать минут.

Нашёл два яйца. Взял сковороду. Хотя бы из этого можно что-то приготовить. Любил готовить. Особенно спагетти.

Таймер стиралки показывал шесть минут. И вдруг — резкий, дробящий звук. Будто кто-то стучит по стеклу. Осматриваюсь. Не окно. Оказывается, в стиралке. Что-то осталось. Что? Монета? Что-то металлическое?

Или…

БЛЯДЬ. Часы.

Сразу нажал кнопку «Отмена». Осмотрел одежду. Нигде. Блин. Блин. Блин.

Стекло циферблата разбито. Трещина видна, как шрам. Время треснуло.

Звук масла, на котором жарились яйца, шипел, будто что-то раскалывалось внутри. Повсюду в комнате слышались звуки, которых раньше не замечал. Мне чудился даже тикающий звук сломанных часов.

Проснулся. Меня разбудил не будильник, а сон. В нём каждый музыкальный инструмент становился орудием убийства. Обалдеть… — подумал я, ещё не открывая глаз, чувствуя липкий пот на спине. Часы стояли на окне, сушились — бледные, неподвижные, будто трупы из моего сна, и из моего рта пахло так же — мертво.

Мы настолько боимся настоящего запаха, что используем парфюм, чтобы казаться красивыми и пахнуть безупречно.

Пришло сообщение от отца. Пишет, что может забрать меня. Забрать. Как вещь. Как неудачный проект.

К себе на работу. Не понимаю, почему они так изменились. Или они всегда были такими, а я не видел? Будто чего-то боятся. Ведь они сами работали с певцами. Ходили на работу, жили — и вдруг бац, всё рухнуло. Я помню с детства: у них была своя мелодия. Их голоса были бесподобны — полная противоположность тому, как они ругаются теперь.

Даже если я пытаюсь им помочь, они обязательно найдут, что я сделал не так. Будут хамить, называть бездельником. Станут звонить другим по телефону и рассказывать, как я не справился с одной-единственной вещью. Как же, нужно же обязательно выставить это напоказ, эту нашу частную трещину.

Я устал. Иногда хочу просто исчезнуть.

Рояли стояли, как два чёрных гроба. Один — мой. Другой — Томаса, который он оставил «на время» и забыл.

Доел свой кусок хлеба и вчерашнюю яичницу. Теперь нужно прикоснуться к инструментам. Нужно практиковаться. Может, найду что-то. Томас спрашивает, как я придумываю. Я сказал: я не думаю сидя. Они приходят как импульс, как жар в висках.

Сел на кресло. Обязательно выключил уведомления. А то комментарии, эти голоса — они будут критиковать каждый звук. Спасибо им.

Играл. Сперва разыгрываю пальцы, чтобы потом можно было играть уже по-настоящему. Нажимаю педаль. Специально ударяю по клавишам посильнее — пусть соседи слушают. Наверняка уже привыкли.

Пришла очередь к «Лёгкость тяжёлых нот». Под моими пальцами оживала чистая диалектика. Каждая тяжелая, давящая клавиша становилась тезисом, на который тут же отвечал антитезис — легкий, эфирный обертон. Но искомый синтез не рождался в струнах; он пульсировал в зазоре между ними, в той лихорадочной дрожи, с которой я ждал неизбежного краха композиции.

Хорошо начал. Теперь середина — та самая, что легче, чем надо. Всегда представляю перед собой весы. И они спрашивают: «Выбирай». Я бы мог выбрать, но у меня есть мораль. Так что не могу. Хоть даже если смогу — это будет нечестно.

Мой палец поскользнулся на другую ноту. Легкие начали дышать быстрее. Опять пробую. Не получается. Тот же фрагмент — и опять не то. Будто забыл, что передо мной стоит. Надо ещё. Руки дрожали, словно я держу перфоратор, как мои соседи. Тот момент… сейчас…

И провалился. Снова не то.

СУКА!

Ударил по клавишам кулаками. Бил, бил, бил. Орал. Казалось, разнесу этот чёртов рояль вдребезги. Разнесу и себя вместе с ним.

Завибрировал телефон. Звонил Сильван. Сообщения на экране стали исчезать, словно и они его боялись. Ответил.

— Здравствуй, Люциан! — его голос звучал увереннее, наверное, потому что я не видел его лицо.

— Да. Что надо?

— Слышал? — он помолчал ровно три секунды, выдерживая паузу, как продакт-менеджер перед презентацией. — У тебя появился конкурент! Один автор придумал новый звук на синтезаторе. «И всем — ого-го!» — В этот момент я представил, как рояль передо мной трескается сверху вниз, как лёд на озере.

— Вау. Это так круто. И зачем ты мне об этом говоришь?

— Нужно от тебя… — и я выключил телефон. Разговор умер на полуслове, как недоигранная фраза.

Я всегда любил разговаривать с собой — чтобы контролировать хоть что-то. Но сейчас не мог. Зашёл в ванную, посмотрел в зеркало. И увидел, что трещит уже не рояль.

Моё лицо начало трескаться. Кожа — сухая, как пергамент. Губы в запёкшейся крови. Глаза — красные, сеточкой лопнувших капилляров. Волосы — маслянистые, тяжёлые. Я смотрел на своё отражение и видел не человека, а изношенный, давший трещину инструмент. Который вот-вот развалится.

В этот момент — стук в дверь. Чувствовал, как по спине побежал холодный пот. Подошёл, посмотрел в глазок. Увидел его. Томас. Наконец-то. Открыл дверь — кажется, я даже не запирал её. Или специально оставил открытой. Кто знает.

Он стоял, смотрел на меня, потом — скользнул взглядом по моей спине, словно искал вход в чужую квартиру. Одежда на нём официальная, туфли до болезненного блеска. Волосы — чуть растрёпаны. Он не сказал ничего. Просто вошёл.

Осматривал мою тесную бетонную коробку. Этот чёртов саркофаг. Потом сел на кресло у рояля — того самого, который я только что пытался разнести. И сказал:

— Да… Дела плохи, у тебя. Видел в соцсетях, как кто-то придумал новую мелодию. — Он снова за своё. Открыл телефон, сидя сгорбившись, как верблюд. Сейчас все так сидят — согнувшись над этим четырёхгранным куском света. У него на руке — браслеты. С бусинами. Когда-то их подарил Валериус.

— Вот. Видишь, как он играет? — поднёс экран к моим глазам.

— Да… Правда, круто выглядит… Извини за рояль. Честно, я не хотел.

— А, это? — махнул он рукой. — Да не волнуйся. Мне кажется, он мне и не нужен. Лучше новую версию этого синтезатора куплю. — Он ткнул пальцем в экран, и его ноготь щёлкнул по стеклу — сухо, как кость.

Внутри у меня кто-то начал стучать молотком. Равномерно. Методично. Забивая гвоздь в крышку гроба.

— Я сегодня видел сон… — начал я, и слова потекли сами, вырываясь, как вода из треснувшей трубы. — Будто я оказался в пустом месте. Только трава и туман. И я искал… что-то. Какой-то смысл. Хотел ухватиться за одну мысль, представить хоть что-то — но в том мире я не мог думать. Я просто искал. А в этом мире… здесь можно думать о чём угодно. Но нет смысла, за который можно было бы ухватиться. Вообще нет.

Он смотрел мне в глаза и слушал. Видно было, как мои слова режут ему уши, как стекло. Он хотел ответить, открыл рот — но в этот момент зазвонил его телефон. Рингтон — отрывок той самой виральной мелодии с синтезатора.

Он ответил. Не мне. Виртуальной реальности. Говорил о чём-то своём, и вдруг его лицо изменилось. Поседело, словно по нему прошлась тень.

— Люциан… — он выдохнул, еле дыша. — Мне нужно идти. Там… моя сестра. Я тебе напишу, ладно?

Он не ждал ответа. Схватил пиджак, выскочил за дверь. Исчез, как последний сигнал связи в тоннеле.

Цифровая версия общения — это то же самое, что и в реальности, просто ты можешь сидя осуждать кого-то или рассказывать в этом цифровом туннеле всё, что никогда не скажешь в лицо. Здесь нет пота, нет крови на клавишах, нет трещин, которые видно. Только свет экрана и эхо, которое никто не слышит по-настоящему. А потом — безмолвие. То же, что и после аплодисментов.

А я стоял. Посреди саркофага своей квартиры. Ждал, когда моя точка тоже настанет. Когда и меня вызовут — или просто сотрут, как ненужное уведомление.

ГЛАВА ШЕСТА«Я»

Меня позвали. Туда, где я, кажется, был нужен. Сперва осмотрел квартиру. Сломанный рояль. Узнал, что можно починить. Или заменить. Ведь перемены что-то значат, да?

У Томаса умерла сестра. Внезапно. Он скинул адрес. Нужно было идти на похороны. Я взял какие-то цветы — еле наскрёб на них — и поехал автобусом. Своей машины нет. Какой там.

Ясная погода. Солнце резало глаза. За окном — деревья, ёлки. Смотрю на ёлки и понимаю: они — стабильны. При любой погоде, в любое время года — одни и те же зелёные иголки. Одна и та же, надёжная, зелёная смерть.

Позвонил родителям. Они согласились. Едут. На своей машине, которую купили на деньги от певческой работы. Они до сих пор не говорят, что случилось тогда, и зачем всё бросили.

Одежду надел чёрную, как положено. Только моя рубашка выделялась — чуть светлее, как старая фотография.

В автобусе было тошно. Люди сидели в экранах. Рассматривали свои тренды. Интересно, какие. Я после того, как удалил соцсети, стал чувствовать себя… свежее. А они просто смотрят. Ничего не получая. Ничего не отдавая. Просто свет в лицо.

Я смотрел на их ноги. У всех — одинаковые кроссовки. Белые, с синей полосой, один и тот же бренд. Мужчины, женщины, старики — будто в автобусе ехал не набор случайных людей, а партия бракованных манекенов, которых забыли одеть по-разному. Или наоборот — одели правильно. По инструкции.

Позади меня сорокалетние бурно обсуждали что-то, хохотали и ржали буквально:

— Даже после смерти Гегеля… Шопенгауэру… Ха-ха-ха, мало так не осталось!

— Точно!

Хотел что-то сказать, но даже водитель присоединился к ним.

Позвонил Валериусу. Надеюсь, он придёт.

Жарко. В горле — жажда. Не воды — страсти. Остановка моя.

Чуть прошёл пешком до кладбища. В этот момент я не думал ни о чём. Просто пусто. То же самое чувствовал, когда умерла бабушка.

Увидел Томаса. Он был в таком же, как у меня, дешёвом чёрном. Я обнял его. Хоть я никого и не обнимаю — он заслужил. И даже большего. Отдал ему цветы.

— Такой же сон был у меня, Люциан… — сказал он неожиданно, про тот самый сон, о котором я ему говорил.

— И что ты чувствовал?

— Пустоту… — его голос сорвался.

Я видел множество людей — родственников, знакомых Томаса. Оказывается, у него их много. А что чувствует она сейчас, в этом гробу? Может, смерть — это и есть тот самый выход? Тот самый смысл, который нельзя ухватить мыслью, но можно принять целиком?

Погода изменилась. Стала туманной. Будто сама реальность расплылась, стёрла чёткие границы между нами и тем, что под землёй.

Мы стояли строем. Мужчины. Женщины сидели на складных стульях, теряя слёзы в платки. Сначала говорили родители Томаса. Они просили, чтобы бог простил её за всё, что она делала. И чтобы мы, если есть обиды, — тоже простили.

Мы стояли смирно, как на плацу. Томас был там, в первом ряду. Один. Казалось, ему холодно — руки дрожали. А мне было жарко. Пот стекал по спине, и я чувствовал, как от меня несёт немытой паникой и дешёвым дезодорантом.

Вдруг ко мне подошёл мужчина невысокого роста. Пахло от него ладаном и старым сукном.

— Вы кем будете для неё, сэр? — спросил он, и в его голосе не было любопытства, только протокольная вежливость смотрителя в музее смерти.

Я посмотрел на его классический, отглаженный до блеска костюм.

— Я… знакомый. И я должен был…

— Мне кажется, я вас видел… — он прищурился. — В телефоне, что ли…

Я отодвинулся, словно от внезапного сквозняка. Осмотрелся, ища глазами Валериуса. Его не было. Он не пришёл. И в этот момент я понял, что стою здесь абсолютно чужой. Не для неё. Не для них. Даже для Томаса я сейчас — всего лишь фигура в чёрном, фон для его горя. Я был позван, но я здесь лишний. Как нота, выпавшая из аккорда.

Настала очередь Томаса. Он говорил растрёпанным голосом, еле выговаривая слова. Потом подняли гроб. И унесли, погрузив в чёрный автомобиль. В этот момент — резкий, рвущийся вопль. Женщины, до этого тихо рыдавшие, вдруг закричали в голос, заломили руки, словно по сигналу. Их крик был таким громким и слаженным, что казался частью ритуала.

Мы, мужчины, стояли. Не знали, куда деть руки. Не знали, как нам кричать. Наше горе должно было быть тихим и твёрдым, как земля, которую мы сейчас будем бросать на крышку.

И вдруг среди этих плачущих масок — я увидел знакомое лицо. Или мне показалось. Это была она. Та самая женщина с океанскими глазами. Только теперь — в чёрном. Она не рыдала, как другие. Она смотрела прямо на меня. И по её щеке медленно, против всех законов физики, стекала одна-единственная слеза. В этот миг мне показалось, что все они — и кричащие, и молчащие — на секунду сняли свои траурные маски. А под ними были точно такие же маски, только мокрые. А потом — снова надели. Искренность длилась ровно один взгляд. Её взгляд.

Вдруг кто-то коснулся моего плеча. Обернулся — Валериус. Он пришёл. Облегчение, тёплое и щемящее, разлилось под рёбрами. Я обрадовался так, что даже не заметил, откуда он взялся.

Томас отошёл от толпы вместе с ним. Они о чём-то говорили — тихо, серьёзно. Я не подошёл, боясь нарушить. А она, та самая женщина, двигалась сквозь людей, как нож через масло. И вот уже стоит рядом.

Мы отошли к старой кирпичной стене, в сторонке, где никого не было. Её голубые глаза на фоне чёрного казались ещё глубже, бездоннее. Шея — длинная, изящная. Всё в ней было линией, мелодией, а не шумом. Она смотрела на меня несколько секунд, изучающе, и наконец сказала:

— Привет. Мы виделись один раз, помнишь? — она улыбнулась, и я невольно начал разглядывать её волосы — медные, тугие волны.

— Да. Да, помню.

Она прикусила нижнюю губу, будто сдерживая поток слов.

— Тогда это было… прекрасно. Твоё произведение. Оно меня впечатлило. Я тогда хотела поговорить об этом.

Я удивился. Все знакомые, все эти «нормальные» и «скучные» люди — они ничего не поняли. А она, посторонняя, — услышала. Она единственная.

— В странном месте оказались, да? — спросил я. — Вы её знали? Или Томаса?

— Аа… Да, знала. Она была моей подругой. — Голос её дрогнул, но лишь на микротон.

— Соболезную.

— Спасибо. — Улыбка вернулась, но теперь она была другой — печальной и знающей. — Может, обменяемся номерами? Или вы, как звезда, не делитесь контактами с поклонниками?

Она вдруг спросила неожиданно, перебив наш молчаливый обмен взглядами:

— А у вас, случайно, нет лишнего рояля? Или любого инструмента?

Я опять удивился. Она говорила не о новом синтезаторе, не о цифровом шуме. Она спрашивала о настоящем. О струнном, деревянном, тяжелом.

— Есть… сломанный. Но если починить, думаю, сработает.

— О, как удачно! — её глаза вспыхнули не скорбью, а живым, почти алчным любопытством. — У меня отец умеет чинить инструменты. Он в этом эксперт.

— Да… да, я не против. Могу отдать. Но когда вы хотите его забрать?

— Могу даже сегодня, — ответила она без тени сомнения.

— У вас есть машина? Или…

— Есть. Я позвоню ему, чтобы подготовился. Но сперва я должна увидеть инструмент. Оценить повреждения.