Ася Кефэ Эгениум.Берег неотпущенных

Он фыркнул и ушёл к себе, пока в горле не встал ком. Руку с листом больше не жгло. Она только легонько пульсировала, как будто кто‑то изнутри кожи стучал пальцем: «Я тоже здесь. Не забудь про меня».

Глава 11

Где‑то совсем в другом месте воздух был вязким и густым. В сером зале, под потолком, которого никто не видел, тени зашевелились.

Кто‑то разочарованно шелестел пустыми отверстиями, где должен был быть рот:

— Опять… Опять… Ушёл… Ушёл… Мы ждём…

Под их бесформенными ногами вдруг выступили тонкие, точно ртутные, лужицы. Сначала маленькие капли. Потом шире. Лужицы вспыхнули красноватым светом и начали медленно разъедать бетонный пол.

Камень шипел так, как если бы на него плеснули кислотой. Трещины, которые раньше были едва заметны, поползли дальше, разрастаясь и переплетаясь. В этих трещинах тоже что‑то тихо мерцало, как крошечные огоньки.

— Он не стал нашим, — прошипела одна тень, вытягиваясь выше. — Он сопротивляется. Его зовут — и он идёт за другим голосом.

— За голосом… — эхом повторила другая, тонкая, как шарф. — За её голосом. Это нечестно.

— У нас нет времени, — сипло произнесла третья, широкая, как пальто. — Он не стал подвластен. Надо найти нового. Или перевести его. На нашу сторону.

Слово «нашу» прозвучало так, будто за ним стоял кто‑то ещё, гораздо более тяжёлый, чем все они вместе взятые.

Одна из луж вспыхнула ярче, выпуская вверх столбик дыма.

— К Эгениуму, — прошуршала первая тень. — Он должен знать. Пусть решит.

— К Эгениуму, — зашелестели остальные, и в общем гуле слышались жадные ноты.

Тени потянулись к дальнему концу зала, туда, где камень был темнее, а трещины сходились в одну, самую глубокую. Лужи под ними медленно стекались в эту трещину, как если бы кто‑то снизу пил их.

Высоко, там, где не было видно ни стен, ни потолка, шевельнулось что‑то тяжёлое. Воздух на миг стал ещё плотнее. Здесь никто не знал, который сейчас час «там», где будильники, телефоны и школьные чаты. Но все очень хорошо чувствовали: наверху кто‑то снова сделал выбор не в их пользу. Это делало трещины шире, а голод — острее.

Где‑то в самых нижних расщелинах зала тьма густела, как вода в старом замшелом колодце. Там, внизу, шевелилось что‑то тяжёлое. Тени не видели его целиком — только чувствовали: когда оно дышало, воздух в зале чуть дрожал.

Они стекались туда, в самую широкую трещину, как стая чёрных лоскутов.

— Эгениум, — шептали они, сжимаясь. — Эгениум.

Тишина протянулась так долго, что самые нетерпеливые начали уже шуршать от голода. И вдруг сверху вниз, как по невидимому стержню, скользнула толстая, тяжёлая тень. Она не имела формы, но всякий раз, когда один из лоскутов случайно соприкасался с ней, то дёргался и отлетал в сторону, как от удара.

— Вы зовёте меня слишком часто, — голос не звучал, он свивался из обрывков чужих интонаций, — и приносите слишком мало.

— Он уходит, — одна из теней, тонкая, как порванная лента, дрожащим шёпотом заговорила первой. — Тот, который рисует. Его тянет наверх. Он отвечает на их голоса. Не на наши.

— Он не стал нашим, — подхватила другая. — Мы не можем дотянуться, как раньше. Он… делится. Говорит «спасибо». Говорит «люблю».

Слово «люблю» в этом зале прозвучало почти как ругательство. Несколько теней вздрогнули. Толстая тень, в которой угадывался центр, шевельнулась.

— Он был обещан, — тягуче произнес Эгениум. — Он сам звал меня. Его мысли горели, как угли. Он хотел запереть, сжечь, отрезать. Я чувствовал в нём сущность.

— Но что‑то мешает, — вмешалась третья, похожая на обрывок плаща. — Кто‑то другой за него тянет. Там, наверху. Они закрывают трещины. Зажигают… свет.

Последнее слово она почти выплюнула.

На мгновение показалось, что над ними вспыхнула ещё одна трещина — наоборот, не тёмная, а тонкая светлая линия. Но она тут же исчезла.

— Лаам? — в голосе Эгениума проскользнула старая, глубокая злость. — Он всё ещё там?

— Мы не знаем точно, но чувствуем касания, — едва слышно призналась одна из теней. — Кто-то развязывает, отпускает. Скрывает их истории. Уводит их из твоих залов.

— Из моих залов, — повторил Эгениум. — Из тех залов, которые я наполнил, когда он отвернулся.

Тяжёлая тень на секунду потемнела ещё сильнее, если такое вообще было возможно.

— Если тот, кто рисует, уйдёт к Лааму, — протянул он, — мы потеряем не только нового рисовальщика, — голос его стал похож на раскаты грома, — мы потеряем мост. Он уже стал проводником. Он связал нас с теми, кто ещё не знает о нас. Его рисунки — как тропы. Его боль — пища. Его молчание — наш друг. Но его «спасибо» — наш враг.

Тени зашевелились, как трава под порывом ветра.

— Что нам делать? — прошуршало сразу несколько голосов. — Найти другого? Ту, которая пишет? Её тоже слышно. Она пишет, рвёт, стыдится. Её боль мягкая, сладкая, —протяжно прошептала одна из теней. — Она легче, чем его.

Где‑то в глубине зала дрогнули другие нити — те, что тянулись не к Яну, а к кому‑то ещё. В одном из коконов, полупрозрачном, как мыльный пузырь, на секунду вспыхнул силуэт — девичьи волосы, склонённая над тетрадью голова, мелкие нервные каракули по полям.

Эгениум на миг повернулся туда — всем своим нечеловеческим вниманием.

— Да… — протянул он. — Она тоже. Но они вместе вкуснее. Их истории переплетаются. Он уже потянулся к ней. Она уже написала ему «спасибо».

Последнее слово вспыхнуло над одним из коконов, как короткая искра.

— Значит, — голос наполнял собой все трещины, — пока не поздно, мы должны сделать две вещи.

Пауза повисла, как затянутая петля.

— Первое: глубже вплести в него боль. Чтобы каждый его добрый жест приносил ему ещё больше страха. Пусть он боится собственной силы. Боится себя. Боится говорить. Пусть его благодарности оборачиваются для него же ударами. Тогда он снова придёт ко мне, сам.

Тени зашипели одобрительно.

— Второе, — продолжил Эгениум. — Мы найдём ту, которая пишет. Покажем ей, как легко её слова превращаются в оружие против неё самой. Как они смеются над её строками. Как любое «спасибо» может стать «посмеялись».

Он медленно, будто с трудом проговорил:

— Уничтожать поодиночке — долго, легче всех разом.

Под их бесформенными ногами лужи снова зашевелились, соединяясь между собой. Трещины чуть расширились, но теперь не только вниз — кое‑где тонкие, едва заметные линии потянулись вверх по стенам, туда, где никто из них ещё не был.

— Но Лаам… — неуверенно пискнула тихая тень. — Он совсем не спит. Мы продолжаем его чувствовать. И этих существ, — она почти с отвращением пробормотала, — что шастают по его ящикам и подслушивают истории.

— Дережбендель, — тяжёлая тень прошептала имя так, будто пробовала на вкус. — Его сил не хватило, чтобы остановить меня в прошлый раз. Не хватит и сейчас.

В зале стало ещё темнее.

— У вас мало времени, — наконец сказал Эгениум. — Они скоро уедут. В место, где уже был один из моих залов. Там меньше защиты. Там больше старых трещин. Там даже Лаам когда-то не до конца развязал всё, что нужно.

В голове каждой тени вспыхнули одинаковые образы — облупившиеся белые стены, узкая лестница вниз, табличка «ВХОД ВОСПРЕЩЁН».

— Адирват, — сказал Эгениум. — Там наши трещины старше его города.

— Адирват, — прошептали тени в унисон.

— Там, — согласился Эгениум. — Там вы наконец сможете показать ему, кто кого кормит. И если он всё ещё будет тянуться к свету… тогда, — голос стал почти ласковым, — мы найдём другого рисовальщика. Или сделаем так, что он сам приведёт её к нам.

Лужи под ногами теней погасли, как если бы кто-то выключил прожектор. Голод не ушёл — но стал более собранным. Направленным.

Где‑то далеко, над ними, в мире телефонов, автобусов и школьных собраний, классный руководитель уже писала в чат: «Ребята, не забудьте завтра принести согласия от родителей на поездку в Крым, пора бронировать билеты».

А один парень у себя в комнате смотрел на слово «спасибо» на экране и ещё не знал, что его «да» будет значить гораздо больше, чем просто каникулы на море.

Глава 12

Информация о поездке вызывала сейчас значительно больше интереса, чем оценки за последнюю контрольную или кто за кем бегает. Чувствовалось какое‑то электричество в воздухе. Даже самые заядлые ботаники перешёптывались, улыбались и пытались к кому‑то присоединиться.

— Сегодня последнее организационное собрание по поездке. Да, несмотря на инцидент, школа приняла решение не исключать из поездки Мию, Яна и Артёма, если они принесут друг другу извинения.

Все одобрительно загудели.

— Вот видишь, жизнь налаживается, — радостно произнёс Сева, наклоняясь ближе к другу. — Ну подумаешь, скажешь «извини» — и всё замято, зато все поедем, круто ж будет.

— Не знаю, — буркнул Ян. Извиняться непонятно за что перед Артёмом совершенно не хотелось. Он сам это начал, вот пусть и извиняется.

Классная продолжала:

— Едем мы… — она повернулась к доске и крупно написала: «Крым. Севастополь». — Море уже не такое тёплое, как летом, но воздух, погода, режим, занятия и экскурсии. Но я напомню: это не просто отдых. Там будет и подготовка к экзаменам.

— Ян, ты что, залип? — Сева ткнул его локтем в бок. — Ты рад или как?

— Я… да, — ответил он.

После урока класс, естественно, не разбежался сразу. Все кучковались, обсуждали, кто с кем поселится в комнате, кто что возьмёт и что там можно будет делать.

Мия сидела за партой со списком расселения, с согласиями на поездку, что, впрочем, в её случае и не обсуждалось. Ей поручили собирать все документы и расписывать, кто с кем поедет в купе в поезде и потом будет жить в одной комнате.

— И что, по желанию нашему или классухи? — Сева, как всегда, был энергичным и деловитым.

— Тут всё уже распределили с учётом пожеланий двух сторон, — Мия, чуть скривив уголок рта, показала ему лист. — Всех по четверо селят. Смотри, — её палец скользнул по строкам. — Ты, Ян, ещё Паша и Лёша.

— А ты? — вырвалось у Яна быстрее, чем он успел подумать.

— Я — с Верой, Дашей и Лизой, — Мия пожала плечами. — Норм.

— Норм, — протянул Сева. — То есть нас — в камеру с Пашей по прозвищу Храп, а вас — в уютный девичий рай. Несправедливо.

— Можешь поменяться с Пашей, если хочешь, — спокойно ответила Мия. — Он, кажется, не против спать в комнате девочек. По крайней мере, он так всем рассказывает.

— Я тоже не против с девочками, но боюсь, Ян обидится, — засмеялся Сева.

Ян отвесил другу шуточный подзатыльник, тот скривился, изображая, как ему больно. В этот момент Ян опять заметил, что пиджак Севы усыпан волосами, словно тот вдруг начал линять, как кот. Но он решил не париться сейчас об этом: не его голова, не его волосы.

Нечасто ему удавалось поговорить с Мией, хотя в последнее время общения стало значительно больше, чем за всё время учёбы.

— А ты чего туда едешь? — спросил он у Мии, сам удивившись своей смелости. — Тебе это всё в кайф? Режим, занятия, сосны?

Мия на секунду задумалась, глядя в окно. За стеклом висел серый городской день, влажный и плоский.

— Кайф — странное слово, — сказала она. — Но тут всё одинаково. Дом, школа, дом, школа. Мать на работе, отец вечно в разъездах. Я подумала, хоть пару недель будет что вспомнить. И, — она чуть пожала плечами, — море я люблю. А ты?

Ян поймал себя на том, что смотрит на неё чуть иначе, чем раньше. Не как на «красивую девочку, над которой издевается Артём», а как на человека, который сам бежит от чего‑то, только в другую сторону.

— Не знаю, — сказал он наконец и, сам не зная зачем, добавил: — Мама в Крым ездила в детстве, в санаторий. Рассказывала про лестницу вниз, куда нельзя было спускаться. Ей тогда казалось, что там, внизу, начинается другой мир.

— Может, так и есть, — Мия чуть улыбнулась. — Главное — потом подняться обратно.

— О, ну вот и цель: найти подземное царство Аида и вернуться обратно из Адирвата, —вклинился Сева.

— Я вообще‑то не… — начал Ян, но Мия перебила:

— В Адирват? — переспросила она. — Это где?

— Да мы с ним шифруемся, — отмахнулся Сева. — Так, локальный мем по мотивам предстоящей поездки.

Яну хотелось остаться и ещё поболтать, но Севка уже тянул его в коридор.

— Идём, герой, нас ждут великие дела, пустой желудок уже издаёт призывный зов, — и Севка, обняв Яна за плечи, как закадычного друга, потащил его в сторону столовой.

«Сколько ещё всего проскальзывает через трещины, пока мы смеёмся», — мелькнула мысль в голове Яна.

Вечером дома на кухне появилась новая тема для разговоров, словно это не Ян на море ехал, а мама с Алексеем — так мечтательно они говорили про Крым, про школу, про поездки с классом.

— Крым… — мама вздохнула и погладила живот. — Ладно, вот чуть подрастёт — и поедем все вместе. Ян, ты же не станешь противным и не будешь говорить, что тебе с нами неинтересно?

— Мам, — пробасил Ян, — ну что ты начинаешь. Когда подрастёте, мне уже сколько лет будет?

— Лен, и правда, он взрослый будет тогда, ему не до нас будет. Я в его годы… — протянул Алексей.

— Хватит про твои годы рассказывать, плохому ребёнка учить, — мама Яна в шутку погрозила мужу кулаком.

— Ма, я не ребёнок, — жуя, произнёс Ян.

— Ребёнок, не ребёнок — для меня всегда ребёнок, — она улыбнулась и потрепала сына по голове.

Ян сидел и поглядывал на них: «Вроде и Алексей этот норм мужик, чего я на него взъелся? И правда, вырасту, уеду, с кем мать осталась бы? А так у них бебик будет». Впервые от этой мысли ему не стало тошно. Он прислушался к рассказу мамы о том, как они с классом ездили в Крым.

— Мы тогда закрылись в комнате и рассказывали страшилки. Ну типа «в чёрной-чёрной комнате» — мама засмеялась. — В общем, глупости всякие, про мёртвых, про магию и прочую чушь. Вдруг свечи потухли и раздался жуткий звук. Мы как закричим, как к двери помчались, а она не открывается. Мы кричим, стучим. Звук всё приближается. Ой, страшно как было. И вдруг — раз! — свет включился сам, дверь чуть приоткрылась. Мы выбежали, так и не поняв, кто из мальчишек это сделал.

— А может, это не мальчишки были? —серьёзно спросил Ян.

— А кто? — мама недоумённо посмотрела на него. — Хотя… знаешь, я забыла уже, а сейчас вспомнила. Мы тогда историю придумали: про тёмное существо из другого мира, которое питается нашими плохими мыслями, и если сильно пожелать кому‑то плохого, то оно может забрать к себе. И мы тогда думали, чего бы пожелать нашей классной руководительнице, чтобы он её утащил и избавил нас от её занудных нравоучений. Ох, ну и глупые мы были тогда, — она усмехнулась, а потом, чуть помолчав, добавила: — Знаешь, а ведь она потом действительно исчезла.

— Это как? — серьёзно спросил Ян.

— Да не знаю, просто не вернулась с экскурсии. И больше её не видели. С нами обратно другая учительница ехала.

— А ты не помнишь, как вы его назвали, этого монстра?

— Не помню точно. Э… Эг… Не помню, Ян, странное какое‑то имя. Даже не знаю, откуда я его взяла.

— Ма, это ты его придумала? — Ян удивлённо посмотрел на мать.

— Ой, ладно тебе! А ты думал, в кого ты такой, всё рисуешь? Я в детстве тоже рисовала и много чего придумывала, но потом всё позабывала, уже другие интересы появились. Разве что такого странного, с носом гусиным смутно помню… Забавный такой.

Ян слушал мать, ловя каждое слово. Странное существо с клювом, тёмный монстр, странные события, тени, свет этот погасший, дверь. И то, что учительница пропала после их пожеланий, сейчас звучало как‑то жутко.

«Значит, он был и у них. И она… тоже всё забыла».

— Ма, а у тебя остались рисунки? — взволнованно произнёс Ян, при этом стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Ты мне не показывала.

— Ой, да что там за рисунки, каляки‑маляки какие‑то, я уже и сама сейчас не помню, что там у меня за художества были, — мама неопределённо пожала плечами. — Может, у бабушки где‑то валяются. Всё, Ян, хватит болтать, мне сидеть уже тяжело, — строго сказала она, прекращая их разговор.

На секунду перед глазами встал подвал, тьма, маленькая дверь, имя «Мама» на экране, вспыхнувшее в самом центре темноты, и тени, плывущие вокруг него и тянущие к нему длинные щупальца.

— Ладно, — сказал он, — я на боковую.

Ян закрыл дверь в свою комнату, не испытывая ни малейшего желания спать. То, что мама когда‑то тоже рисовала подобное и видела то, что видит Ян, не давало покоя. Но она почти всё забыла и вряд ли вспомнит подробности.

«Надо успеть к дедам заскочить перед поездкой, может, что‑то у них осталось всё‑таки».

Музыка в наушниках сегодня раздражала, мешая сосредоточиться. Телефон светился в полутьме, словно ещё одна маленькая дверь. В итоге Ян выключил всё, потянулся к столу и нащупал тетрадь с надписью «Примерка».

— Записывать, — пробормотал он.

Страница была чистой. Он взял карандаш. Сначала рука послушно вывела знакомый контур — тонкую линию лестницы вниз. Всё это он уже рисовал десятки раз.

Где‑то между вторым и третьим штрихом мысли поплыли. В голове вперемежку крутились фразы: «Адирват», «мы едем», «спасибо». Ян моргнул и вдруг понял, что не помнит, что было последние несколько минут.

Карандаш застывал в руке. На листе тянулся берег. Не его город, не привычная набережная, а что‑то другое: каменистый обрыв, узкая полоска пляжа, чёрные камни в воде. Но больше всего насторожило не это.

На самой кромке, почти на границе воды и камня, стояла маленькая фигурка. Очень схематичная — пара линий, силуэт в худи, волосы, собранные в небрежный хвост. Он почему‑то сразу подумал о Мие. На листе большими буквами и очень странным почерком было написано: «Берег Неотпущенных».

— Я не рисовал это, — вслух сказал Ян.

Звучало глупо. Но где‑то между первой линией и этой фигуркой у него действительно зияла пустота. Как будто кто‑то аккуратно вырезал кусок того времени и подставил туда свой.

Лист на ладони чуть кольнул. Совсем легко, как в напоминание. «Ты сам, —шепнул где‑то внутри знакомый голос. — Ты всегда всё сам. Мы только помогаем».

Ян резко откинулся на спинку стула, уставившись на рисунок.

— Если это я сам, — пробормотал он, — почему я этого не помню?

Ответа не было. Только какие‑то тени вдоль линии горизонта казались очень густыми. Он хотел было перевернуть страницу, но в комнату постучали. На пороге стояла мама. Вид её был чуть растерянный.

— Ты знаешь, как‑то странно, мне тут пришло на ум одно название… «Берег Неотпущенных». Не помню, что мы тогда так назвали, но почему‑то вспомнила, — и она, словно находясь в своих мыслях, ушла.

Ян посмотрел на рисунок, на закрытую дверь. Ему хотелось побежать сейчас за мамой, прижаться к ней, как он делал это в детстве, сказать, что ему страшно. Но… «Ей нельзя нервничать. Я взрослый. Я сам должен разобраться во всём».

Он закрыл тетрадь, положил сверху телефон — как будто так она будет менее доступна тем, кто шевелится в темноте. Ян лёг, уткнувшись лбом в подушку, стараясь не думать о том, что завтра они будут обсуждать, кто что берёт с собой, а он будет знать, что уже нарисовал место, где ещё не был. Или был… когда‑то.

Глава 13

Дережбендель вертел барабан — нервно, чуть быстрее, чем обычно.

— Не то, не то, не то, — бормотал он. — Это слишком далеко, это ещё не началось, это — уже закончилось…

Щёлк. В одном из круглых окошек проступило знакомое лицо. Ян, согнувшись над столом, что‑то рисовал в тетради.

— Вот ты где, рисователь, — облегчённо фыркнул Дережбендель. — Опять чертишь.

Он ещё подкрутил барабан, и во втором окошке появилась страница тетради. На ней был кусок берега, который Дережбендель уже узнавал: обрыв, камни, море.

— Адирват, — проворчал он. — Нашли, понимаешь, себе игру.

Он уже хотел было перелистнуть дальше, но в этот момент картинка дрогнула, как если бы по стеклу провели ногтем. Изнутри.

Линия карандаша на бумаге изменилась — едва заметно, но достаточно. Внизу, на кромке воды, вдруг оказалась маленькая фигурка. Она держала себя так, как будто всё время ждёт удара, но всё равно смотрела вперёд.

— Стой, — тихо сказал Дережбендель, хотя знал, что Ян его не услышит. — А это откуда?

Барабан сам чуть крутанулся и остановился. Дережбендель прищурился. В окошке калейдоскопа — девичий профиль, собранные в небрежный хвост волосы, тетрадь на коленях. Карандаш, который постоянно зачёркивал написанное. Лицо до боли напоминало ту, что обычно сидела за спиной Яна в школе.

— Вот же ж… — протянул Дережбендель. — Второй рисователь. Только не карандашный, а… стихотворный, значит.

На подоконнике пискнул Бендежбель, его огромные глаза‑пуговицы моргали, хлопая длинными ресницами.

— Нашёл? Нашёл? — он едва не свалился внутрь от нетерпения. — Ну что там? Он опять лез туда, куда не надо?

— Да бестолковый он какой‑то, — отозвался Дережбендель. — Вроде всё растолковал ему, так нет же: и лезет не туда, и думает не то, да ещё теперь и рисует то, что ещё не случилось. А это всегда хуже.

Он ткнул лапой в стекло, где Ян уже откинулся на стуле, глядя на собственный рисунок с выражением человека, который видит его впервые.

— Видишь? — фыркнул он. — Линии не его. Это уже Эгениум лапы тянет. Заставляет забывать, как всё началось, и подсовывает свою картинку.

Бендежбель осторожно перевалился ближе, уставился в окошко.

— То есть он нарисовал, но не помнит? — осторожно уточнил он. — Как это?

— Очень удобно, — хмыкнул Дережбендель. — Всё само. Рука сама. Жизнь сама. А потом — бац! — и твои дорожки привели не туда.

Он чуть отстранился от калейдоскопа, встряхнул шерсть.

— Ладно, давай ещё что‑нибудь посмотрим, — предложил он другу. — У нас по графику сегодня город историй Сеносрех. Они когда‑то пытались назвать его красиво, но буквы сами перепутались. Там нас давно ждут, а мы тут застряли с этим рисовальщиком. Он всё равно отправится в путь, говори ему или не говори. Упрямый, как и предыдущая. Главное, чтобы хуже не наделали.

Он дёрнул барабан, переключая на следующий сегмент. Теперь в стекле показался целый город.

Город оживших историй не был похож ни на привычный город Яна, ни на мокрый каменный зал Эгениума. Он был собран из разных кусков: тут — фрагмент старой улицы с фонарями, там — дорога из брусчатки, рядом — башня, ещё дальше — обрывающийся мост. Каждая часть была чьей‑то историей, когда‑то рассказанной или почти рассказанной, но не до конца.

По улицам бродили тени — не такие, как в залах Эгениума. Эти были цветные, в них почти угадывались тела, некоторые даже носили подобия лиц. Они не ели истории — они сами были историями: незаконченными, недопрожитыми, недорассказанными. Они рождались из огромных ящиков Дережбенделя, когда он доставал ту, чей черёд приходил, и тогда Лаам отправлял их в город историй.

В старом кинотеатре бесконечно крутили один и тот же недоснятый фильм — проектор трещал, но в самом конце плёнка всегда останавливалась на одном и том же кадре.

— Смотри, они двигаются. Они что‑то делают. Это же хорошо? — неуверенно произнёс Бендежбель.

— Это пока, — тихо отозвался Дережбендель. — Пока там, наверху, кто‑то действительно хочет что‑то доделать, исправить. Только искренне, по‑настоящему. Тогда Лаам может какое‑то время скрывать их от теней Эгениума.

Он ткнул когтем в один из домиков, где женщина средних лет снова и снова садилась за стол, начинала писать письмо и каждый раз рвала лист на середине.

— А потом? — Бендежбель тревожно вскинул мордочку.

— Потом, если повезёт, они попадут в ящик «СДЕЛАЛОСЬ» и могут спокойно отдохнуть от всего суетного, — Дережбендель кивнул в сторону шкафа. — А если не повезёт, — он вздохнул, — тогда они бредут по дороге к Берегу Неотпущенных. И если их души начинают тускнеть, их подбирает Эгениум. Вытаскивает из трещин обрывки, делает из них свои коконы. И получается то, что ты уже видел.

Бендежбель поёжился, вспомнив серый зал и кубы, внутри которых фигуры сидели в паутине из нитей. Он помолчал, потом, помявшись, спросил:

— А Адирват… он там же? В этом Городе? Или дальше?

Дережбендель на секунду перестал вертеть барабан.

— Адирват — это не город, — медленно сказал он. — Это край, где истории не хотят отпускать то или тех, что давно должны были уйти. Это не добро и не зло. Это место истины.

Он снова повернул барабан. В одном из окошек появилась скала. Светлая, почти белая. Над ней кружили птицы — маленькие тёмные точки, вечно завязшие на одном месте.

— Вот он, Адирват, — каким‑то мечтательным голосом произнёс Дережбендель и лапкой смахнул что‑то с лица.

— Друг мой, что с тобой? — пропищал Бендежбель.

— Это очень старая история, — тихо сказал тот. — Из тех, что возвращаются в мир и повторяются. А я ничего не мог сделать.

Он забрался на огромную подушку и, глядя куда‑то вдаль, начал свой рассказ.