Ася Кефэ Эгениум.Берег неотпущенных

Они долго шли по тёмным коридорам с тяжёлыми сводами. В слабом свете шара‑фонаря всё выглядело зловещим.

Ян дотронулся до стены, но сразу отдёрнул руку, словно соприкоснулся с чем-то гадким, липким и в тоже время обжигающим.

— Сказал же тебе просто идти, что же вы, люди, такие бестолковые. Теперь весь день чесаться будет. Это мокротины, они противные и никого не любят, живут в темноте.

— Я что‑то про таких не слышал, — неуверенно ответил Ян, рука действительно горела и чесалась.

— А ты вообще мало про что слышал, — буркнуло существо.

— А ты сам‑то кто?

— Я тот, кого не знают, и тот, кто многое умеет, если попросить шёпотом.

— Это как?

— Нет, ты точно ужасный, надо было тебя там оставить. Ты хоть иногда молчишь?

— Молчу, — ответил Ян, — просто не часто тебя кто‑то хочет куда‑то утащить, а какое‑то странное существо тебя водит по подвалам.

— Во‑первых, ты сам Эгениума позвал, во‑вторых, я не существо, а Дережбендель, — величественно произнёс то ли гусь, то ли гусеница.

Ян подумал, что, видимо, это означает что‑то важное, и замялся.

— Ну, я всё равно ничего не слышал ни про этого Эгениума, ни про тебя. Больше на бред похоже.

— Аккуратно, сейчас лестница будет. И молчи, тут не любят, когда шумят, — тихо предостерёг Дережбендель.

На пятой или шестой ступеньке воздух вдруг стал вязким, как кисель. Ян поднял ногу, чтобы сделать ещё шаг — и не смог. Будто под подошвами застыла невидимая смола.

— Стоп, — рядом, чуть ниже, произнёс тот же голос.

Ян услышал, словно существо с кем‑то шепчется:

— Дальше тебе дороги нет. Твой путь в другую сторону.

— Но подожди, как так, я могу идти за тобой, ты же сам видел, что там было.

— Не положено — значит, не положено, — строго изрёк Дережбендель.

— А мне куда? — жалобно произнёс Ян.

Дережбендель посмотрел на него удивленно, словно не мог представить, что кто-то может задать такой вопрос, и, почесав лапой переносицу своего большого носа,произнес :

— Ладно, смотри. Вернёшься на пять ступенек выше, повернёшься пять раз через левое плечо и на каждом повороте повторишь: «Не друг, не враг, не сам пришёл, не сам ушёл». И дальше иди прямо.

— Там же темно. А у меня фонарик не работает.

— Если правильно всё сделаешь, то путь увидишь. Неправильно — извини, будешь тут плутать. Всё, пока, — быстро произнесло существо.

В этот момент засияла сизоватая дымка, и существо исчезло, словно его и не было.

«Я точно свихнулся», — прошептал Ян. Он сделал пять неуверенных шагов. Ноги оказались на бетонной площадке. Ян про себя повторил слова, а потом стал вращаться через левое плечо, произнося слова вслух. Он уже хотел остановиться, как вдруг мгла стала серой и впереди забрезжил свет. Ян поспешил к проходу.

Вокруг него был город, моросил дождь. Время на телефоне показывало, что он как будто и не отсутствовал совсем. Он огляделся по сторонам. «Почудилось», — с каким-то облегчением подумал Ян.

Но руку жгло. Он посмотрел на ладонь — там красовался красный след в виде маленького листика. Да и место, где он вернулся на улицу, было не тем, где он спустился в подвал.

Ян аккуратно вытер мокрые ладони о джинсы и, спотыкаясь, пошёл домой, отчаянно стараясь не смотреть на тени от фонарей.

Глава 4

Утром рука горела, как будто Ян всю ночь держал её над плитой.

Какое‑то время он просто лежал и смотрел вверх. Трещина на потолке, похожая на береговую линию, казалась светлее обычного — может, потому что глаза ещё не до конца открылись. Психолог, тени, подвал, гусь в шубе… — всё это больше походило на очень подробный сон после нервного дня, чем на что‑то реальное.

Если бы не ладонь.

Ян осторожно разжал пальцы и поднёс руку к лицу. Вчерашний красный след никуда не делся. Контур листика был тонким, почти аккуратным, как будто его обвели ручкой изнутри. Стоило шевельнуть пальцами — и под кожей вспыхивало знакомое жжение. «Аллергия, — упрямо подумал он. — На… Ну, мало ли на что. На жизнь».

Из‑за стены послышался мамин голос. Всё было как всегда:

— Я‑а‑ан! Вставай, а то опять без завтрака убежишь. А ты со вчера не ел.

Он вздохнул, встал и поплелся в ванную, сунул воспаленную руку под струю холодной воды. Стало чуть легче, но контур не исчез.

— Доброе утро. — Мама поставила перед ним тарелку с овсянкой. — Как там вчера? Нормальный специалист? А то ты пришел и сразу лег. Спал как сурок.

— Нормальный, — Ян пожал плечами.

— Пойдешь ещё?

— Посмотрю, может быть, — постарался отмахнуться Ян. — Мам, ну зачем ты овсянку делаешь, я же её не люблю.

— Она полезная, — повторила мама фразу, надоевшую ему с детства, с самого садика.

Она, кажется, хотела сказать ещё что-то, но тут её взгляд зацепился за его руку.

— Ян, что это у тебя? — Мама потянулась и осторожно взяла его ладонь. — Обжёгся?

Он дёрнулся, но было поздно. В жёлтом кухонном свете чёткий контур листа расплывался и превращался просто в красное пятно.

— Да нет, — быстро сказал он. — За перила схватился, когда шёл. Мокрые, ржавчина, видимо. Подумаешь.

— Покажи нормально.

Она развернула его кисть, прищурилась.

— Странно как‑то… — пробормотала она. — Похоже на аллергию. Не чешется?

— Ерунда, — соврал он. На самом деле чесалось так, что хотелось об угол стола тереть со всей силы. — Само пройдёт.

— Ничего само не проходит, — вздохнула мама, встала и полезла в аптечку. — Намажь вот этим. Если станет хуже — пойдём к дерматологу. Ладно?

Он послушно выдавил из тюбика немного прозрачного геля и размазал по коже. Холодок разлился по ладони, жжение чуть притупилось.

Мама всё ещё смотрела слишком пристально.

— Ян…

— Мам, — он спрятал руку под стол. — Всё нормально. Честно. Просто вчера день такой был.

Она колебалась пару секунд, потом кивнула.

— Ладно. Но если что — говори.

Он промолчал и уткнулся в овсянку.

Алексей выглянул из комнаты, спросил, не опоздает ли Ян, и сцена снова превратилась в привычное утро. Только рука под столом пульсировала, словно напоминая: вчера было не «просто».

***

В школе всё было как всегда. Хоть одна точка постоянства: шум, смех, ор в коридорах, топот ног и грозные выкрики охранника.

Класс гудел в предвкушении урока. Математичка уже на пороге выглядела как человек, который жалеет, что выбрал педагогику, а не остров в Тихом океане с пальмами .

Ян сел на своё место у окна и машинально достал тетрадь. Пальцы сами начали обводить в углу знакомый контур дома: половина — светлая, половина — тёмная. На этот раз рука дрогнула, и рядом с крышей появился маленький листик, почти такой же, как на его ладони.

Он моргнул, перечеркнул лист несколькими линиями и перевернул страницу. Сердце всё равно стучало чаще обычного.

— Прикольная татушка, — раздалось сзади.

Ян вздрогнул так, что тетрадь едва не слетела с парты. Он поспешно перевернул ладонь, но было поздно: Мия, сидевшая за ним, заглядывала из-за плеча.

— Это не тату… — начал он и осёкся.

На коже всё ещё чётко горел красный контур листика. Казалось, он стал ярче от её взгляда.

— Ага, понятно. — Мия слегка улыбнулась.

— Аллергия, — выдал Ян заготовленную отговорку, — на новый… гель для душа.

— Круто тебя накрыло. — Она перегнулась ближе, разглядывая. — Прям как настоящий. Как кленовый лист, только вытянутый. Ты его сам рисовал?

Сердце дёрнулось. Волосы Мии касались его щеки, а лёгкий, чуть уловимый запах мармеладных мишек был очень притягательным. Она была самой красивой девушкой в классе, по мнению Яна.

Он обернулся, скользнул взглядом по её тетради и впервые заметил, что у неё на полях тетради тоже кто‑то живёт: мелкие, нервные линии, похожие на траву, волны и маленькие домики.

«Она тоже рисует?» — мелькнуло у него в голове. Но спросить не решился. После уроков Сева, конечно, попытался затащить друга «на пять минут» в нормальную кофейню, потом «ещё вот сюда», но у Яна были другие планы. В голове зудела только одна мысль: надо всё записать, пока детали не расползлись, как вчерашний дождь по асфальту.

Он добрался до дома, сбросил рюкзак, захлопнул за собой дверь комнаты и на секунду просто прислонился лбом к косяку. Тишина казалась слишком громкой.

Ян достал обычную линованную тетрадь. «Дневник снов» — неуклюже вывел он на первой странице. Потом поморщился и зачеркнул. Ниже написал помельче: «Примерка». Почему «примерка» — он сам не понял, но менять название уже не стал.

Ян начал писать: про дождь, фонари, тени, которые потекли, будто кто‑то потянул их за край. Про щупальца, обвившие горло и грудь. Про дверь в подвал и табличку «ОПАСНО ДЛЯ ЖИЗНИ». Про мохнатое существо, похожее на гуся в шубе. Про слово «Эгениум», которое до сих пор холодящим эхом отзывалось внутри.

Когда дошёл до ритуала — пять ступенек, пять разворотов через левое плечо, фраза «Не друг, не враг, не сам пришёл, не сам ушёл», рука замедлилась.

На бумаге всё это выглядело как бред. Как будто кто‑то изнутри его головы решил устроить конкурс на самую странную историю.

В углу страницы сам собой появился маленький рисунок: коридор, уходящий в темноту, на стене — табличка, крошечная фигурка с вытянутой шеей и фонарём на груди.

Ладонь снова зачесалась. Он перевернул руку, внимательно посмотрел на лист. Тот будто подрагивал, как живой. «Гугл всё знает», — мрачно решил Ян и вытащил из кармана телефон.

***

«Красный след на руке в виде листа» — вбил он в поисковик. На экране тут же появились медицинские сайты с пугающими словами, пара форумов, где делились фотографиями непонятных сыпей, и один странный пост: «Лист на коже — метка дорожника?» с мутной картинкой и нулём комментариев.

Ян пролистал, закрыл.

«Эгениум» — набрал он.

Появился один химический термин, статья на английском про какое‑то соединение и фанфик с названием «Эгениум: тёмный принц». Ничего, хоть отдалённо напоминающего вчерашнюю тьму.

«Дережбендель».

Пусто. Только красная строчка вверху: «По вашему запросу ничего не найдено. Может быть, вы имели в виду…» — и список слов, похожих по набору букв.

— Нет, — тихо сказал Ян. — Я, похоже, имел в виду ровно это.

Он ещё немного потыкал в экран, но чем дальше, тем больше всё превращалось в шум. В конце концов Ян швырнул телефон на кровать и уставился в потолок. «Если бы это был сон, — подумал он, — мозг выдал бы мне хоть пару совпадений. А так…»

Рука продолжала пульсировать.

***

Ночью Яну снилось, что он посреди площади. Вокруг поднимались дома — белые, с узкими окнами. Половина фасадов была залита мягким золотистым светом, другая — утопала в густой, почти чёрной тени. Граница света и темноты проходила точно посередине, как в его рисунках.

Где‑то высоко, на одной из крыш, он увидел знакомый силуэт — тонкая фигурка, сидящая, свесив ноги. Это он сам. Или кто‑то очень на него похожий.

Вдалеке, за шпилями и крышами, мерцало что‑то округлое и тёплое — как маленькое солнце, завёрнутое в кокон. К нему тянулись тонкие нити. Некоторые были светлыми, почти прозрачными, другие — чёрными и тяжёлыми.

Ян сделал шаг вперёд, и мокрые камни под ногами тихо скрипнули. Только сейчас он заметил, что тоже идёт под моросящим дождём, как вчера вечером. Капли не падали, а как будто возникали из воздуха и сразу впитывались в камень.

На углу ближайшего дома, там, где тень переходила в свет, кто‑то шевельнулся. Мохнатый силуэт, хромая, вышел из‑за угла и, не поднимая головы, направился куда‑то вглубь улиц. На груди у него тускло покачивался знакомый шар‑фонарь.

«Эй!» — хотел крикнуть Ян, но голос застрял в горле. Он только открыл рот — и в этот момент зазвенел будильник.

Он рывком сел на кровати. Сердце колотилось, как после бега. Комната выглядела совершенно обычно. Лист на ладони никуда не делся, даже стал чуть ярче. Ян медленно выдохнул.

— Ладно, — тихо сказал он в пустоту. — Будешь кино крутить — я хоть запишу, о чём оно.

Он подтянул к себе тетрадь, на обложке которой криво значилось «Примерка», и начал писать.

Глава 5

Следующие пару дней Ян жил так, как будто балансировал на тонкой верёвке над пропастью. С одной стороны — школа, домашка, «не опоздай», «убери за собой тарелку», уроки, Сева. С другой — подвал, лист на руке, Дережбендель и слово «Эгениум», которое крепко врезалось в память.

Он честно записывал сны в «Примерку». Сначала предложения выходили корявыми, обрывались на полуслове. Иногда он просто рисовал — куски улиц, фонарь на груди у мохнатого существа, дом, перерезанный пополам светом и тенью. Потом всё равно зачеркивал и подписывал: «Бред».

Лист на руке тем временем никуда не исчезал. Он то бледнел до почти незаметного, то вдруг снова наливался красным, стоило вспомнить влажные коридоры подвала или голос Дережбенделя.

На алгебре учительница опять стучала мелом по доске, выводя формулу за формулой. Сева героически делал вид, что понимает тему, хотя уже третий раз спрашивал шёпотом:

— Это вот тут икс или игрек?

— Сева, у тебя там уже весь алфавит, — прошипел Ян. — Пиши, я потом объясню.

«Побрить бы тебя налысо, посадить в пустую комнату без вайфая и смотреть, что ты тогда будешь делать», — усталая злость качнулась внутри, как тяжёлый маятник.

Образ возник сам собой: Сева в той самой комнате, без телефона, без смеха, в тишине. Лицо у него не весёлое, а растерянное.

Ян поймал себя на том, что сжимает ладонь в кулак — так сильно, что лист на коже снова кольнуло, будто туда воткнули иголку. Он разжал пальцы под партой. Контур стал ярче.

«Сам Эгениума позвал», — всплыло в памяти ворчание Дережбенделя.

Ян резко выдохнул и уставился в окно. В нём отражался кабинет — головы одноклассников, рука Мии, что‑то записывающей в тетради, силуэт учительницы. И среди них на секунду показалось что‑то тёмное, будто чёрная капля стекла вниз по стеклу. Он моргнул — и капля исчезла.

На истории Ян снова чуть не уснул. Голос учительницы тянулся как тёплый мёд. Где‑то между словами «империя», «реформа» и «партия эсеров» он вдруг услышал другой звук — скрежет, как если бы кто‑то провёл гвоздём по стеклу.

Он повёл плечом, скинул это ощущение, но оно вернулось — теперь уже как тонкий шёпот прямо возле уха. Ян напрягся, вцепился в край парты.

— Ян, — вдруг прозвучало отчётливо.

Он дёрнулся и вскинул голову, ожидая увидеть перед собой учительницу. Но та продолжала клацать мышкой, переключая слайды презентации. Никто на него даже не смотрел.

— Ян, — повторил тот же голос. — Не спи.

«Ты что, голосов теперь себе завёл?» — попытался он пошутить мысленно. Но смешно не было.

Ян незаметно для себя начал рисовать на полях: тонкие нити, тянущиеся к силуэтам, сидящих в классе. Когда прозвенел звонок, тетрадь в его руках выглядела так, словно по ней кто‑то прошёлся паутиной.

После уроков он сказал Севе, что задержится по делам, и пошёл не домой, а туда, где накануне его почти задушили собственные тени.

Днём этот двор выглядел совершенно обычным. Подвал, в который он тогда нырнул, оказался частью длинного цоколя жилого дома. Металлическая дверь была плотно закрыта, на ней висел навесной замок, краска облезла.

«Вот и вся магия», — мрачно подумал Ян и дёрнул за ручку. Бесполезно. Замок даже не дрогнул.

— Эй, ты чего там? — раздалось сбоку.

Ян вздрогнул. Из подъезда вышел невысокий мужчина. Судя по виду — дворник.

— Закрыто же, не видишь? — мужчина прищурился. — Тебе туда зачем?

— Да я… — Ян судорожно искал приличную версию. — Мяч закатился тогда. Думал, может, найдётся.

— Мяч, — фыркнул дворник. — Там одни трубы и мыши. Иди-ка отсюда, футболист. Подвал аварийный, давно закрыт. Не видишь, что тут написано? Опасно для жизни.

Последнюю фразу он произнёс почти тем же тоном, каким это было написано на табличке. Ян опустил глаза, пробормотал: «Понял» — и отошёл.

Он обошёл дом по кругу, на всякий случай заглядывая в другие проёмы, но нигде не было ни приоткрытых дверей, ни странных теней, ни мохнатых гусей в шубах.

— Да… вот твои будущие экзамены и вот твой институт… — вздохнул он.

Ладонь снова зачесалась. Он сжал кулак и пошёл к остановке.

Дома первым делом проверил руку. Лист на месте. Живее всех живых.

Ян сел за стол, открыл «Примерку» и долго смотрел на чистую страницу. В голове, путаясь, смыкались две линии: сегодняшняя история с голосом и вчерашний сон про площадь и кокон. «Если я всё это запишу, оно станет хоть чуть‑чуть более настоящим», — подумал он. И вдруг понял, что этого и боится.

Отложил ручку, взял карандаш и вместо слов начал рисовать: класс, ряды парт, упрощенные фигуры одноклассников — головы‑круги, туловища‑палочки. От трёх‑четырёх фигур тянулись тонкие тёмные нити к одной точке где‑то за краем листа.

Когда он стёр эту точку ластиком, карандаш сломался пополам. Ян выругался сквозь зубы и полез в пенал за другим.

Вечером, пока мама с Алексеем обсуждали что‑то в соседней комнате (слова «анализы», «врач сказал», «недостаток» долетали приглушённо), Ян снова открыл ноутбук. На этот раз он решил искать не по словам, а по картинкам. Нашёл сайт, где можно было загрузить рисунок и найти «похожие мотивы». Он сфотографировал свой дом — наполовину в свете, наполовину в тени — и отправил.

Сайт подумал, помельтешил — и выдал десяток чужих картинок. В основном это были абстрактные штуки, пара готических замков, одна фотография старого санатория на берегу моря с подписью: «Бывший детский лечебный корпус. Закрыт. Вход воспрещён. Аварийный объект». Санаторий был белым, облупившимся, с длинной тенью, падающей от него на землю. На одном из снимков виднелась узкая лестница, ведущая вниз, к полутёмному входу в цоколь.

Сердце у Яна ухнуло. Он увеличил фотографию. Табличка над дверью была слишком размытой, чтобы прочесть, но форма и место казались до боли знакомыми. «Что там мама однажды рассказывала?.. Крым, санаторий, лестница, куда нельзя спускаться…»

Он сохранил снимок в отдельную папку, сам не зная зачем.

В этот момент в школьном чате всплыло новое сообщение от классной: «Родители и ребята, добрый вечер! На осенние каникулы школе предлагают путёвки в Крым. Завтра на классном часе всё расскажу».

Внутри у Яна что‑то дёрнулось. На экране по‑прежнему был облупившийся санаторий с лестницей в полутёмный вход. В телефоне мигало слово «Крым».

— Ян, — позвала из кухни мама. — Пойдёшь пить чай?

— Сейчас, — ответил он, не отрывая глаз от фотографий.

В левом нижнем углу монитора привычно мигнули новые уведомления — Сева уже накидал в чат мемов про «класс в Крыму», народ уже сыпал довольными эмодзи и стикерами.

Ян вздохнул, закрыл глаза и на секунду прижал ладонь с пульсирующим листом к груди. Ему вдруг очень захотелось, чтобы всё это оказалось бредом: неловким, странным, но не серьёзным.

Но ладонь жгло. И где‑то на границе слуха всё ещё звенел чужой шёпот: «Не спи».

Глава 6

В большом сером зале не было окон. Свет появлялся сам по себе — из трещин в каменном полу, из тонких линий, пересекающих стены, из мягкого мерцания коконов, свисающих с потолка.

Коконов было много. Одни — почти прозрачные, лёгкие, как мыльные пузыри. Другие — плотные, тусклые, обвитые чёрными нитями так густо, что не разглядеть, что внутри.

Между ними шевелились тени. Они не походили на человеческие — скорее на силуэты от одежды, снятой с невидимых людей: плащи без тел, куртки без рук, пальто без хозяев. Они перебирались с места на место, шуршали, шептались, рассматривая то, что вдруг появлялось из ниоткуда вначале как мерцание воздуха, а затем постепенно приобретая свои очертания.

— Ещё один, — прошелестела одна из теней, похожая на длинное пальто. — Интересно, что там за история. Может быть, мы в этот раз успеем к главному моменту. Надо успеть занять лучшие места.

Тень стекла тонкой струйкой мрака и заскользила вдоль пола, обогнула пару колонн, юркнула в проём между стен. Там, за створками, начинался другой зал — поменьше, с низким потолком. По центру стоял куб. Не каменный, не стеклянный — скорее слепленный из слоёв плотной тени. Сквозь него всё же что‑то просвечивало, как через толстый лёд.

Внутри сидела фигура. Сначала казалось, что это просто сгусток мрака в темноте. Но если всмотреться, можно было различить очертания: человек, сидящий за столом, он что-то писал. Вдруг его плечи затряслись, не то от плача, не то от смеха.

С верхней грани куба, словно из потолка, свисали сотни тонких нитей. Одни — почти прозрачные, светлые. Другие — мутные, тяжёлые, с серыми узелками. Потоки шли отовсюду — откуда‑то сверху, из ещё более тёмной высоты.

Некоторые нити уже впились в плечи и грудь фигуры внутри куба. Отсюда казалось, что это просто тени от чего‑то наверху.

Тени, которые уже скопились вокруг куба, шептались:

— Он плачет или смеётся? — спросила только что подплывшая тень.

— Смеётся, — прошуршала соседка.

— Смехом прикрывает пустоту, — согласилась другая. — С такими проще. Их не жалко.

— Не жалко, — эхом повторил кто‑то в углу. — Он сам не жалеет. Удобный корм.

Откуда‑то сверху, из темноты, спустилась более толстая, чем остальные, нить. Пару секунд она висела прямо над кубом, как капля перед падением, а потом мягко опустилась и прилипла к макушке фигуры внутри.

Тень‑пальто тихо шепнула соседу:

— Мне сказали, что тот, который рисует, очень сильно захотел закрыть кого-то в пустой комнате.

— Не кого-то, а друга, — отозвалась тонкая, обрывочная тень, похожая на шарф.

— А... Ну тогда это будет интересно, — прошелестела первая.

Где‑то за пределами зала, далеко‑далеко, словно из другой комнаты, донёсся глухой звук — почти как удар сердца. Все нити разом дрогнули.

— Ещё рано, — вздохнула одна из теней.

— Но уже кормит, — напомнила другая. — Пусть дольше думает, что он ноль, и рисует свои рисунки. С такими проще.

В углу, почти сливаясь со стеной, шевельнулось нечто тяжёлое и огромное. Оно не показалось полностью — только край, как если бы из воды на миг вынырнуло не всё существо, а его тень.

Голос, в котором было слишком много чужих интонаций, произнёс:

— Он мой! Он мое порождение, и он наш путь к источнику!

Тени вокруг почтительно притихли. По их рядам прокатился тихий шелест:

— Эгениум…

— Молчать, — приказал голос, и тишина стала плотнее. — Он не принял Суть и пока опасен. Но он будет здесь. Я это чувствую!

Нити над кубом еле заметно натянулись. Фигура внутри вздрогнула и чуть согнулась, словно кукла вуду, в которую воткнули первую иголку. Пара невидимых волос, оторвавшись, осела на пол внутри куба.

По полу прошёл рябью слабый, едва различимый свет, как если бы где‑то погас ещё один маленький фонарик. Одна из более светлых нитей померкла и стала серой.

— Видите? — зазвучал шипящий голос, и огромная тень проползла над потолком зала, взбираясь на куб и вглядываясь во внутрь. — Да, я чувствую это. Он ещё не знает, но он уже начинает вставать на путь. Мы будем ждать. Уже недолго.

И тень растворилась, оставив за собой туманный шлейф. Остальные тени зашуршали одобрительно.

Фигура в кубе снова дёрнулась. Если бы кто‑то смотрел на неё снаружи сейчас в другом месте, увидел бы: парень за партой машинально всё чаще трогает волосы на затылке. На школьном пиджаке остаётся всё больше тёмных прядей.

— Пойдём? — прошептала одна тень другой. — Он сказал, что время ещё не пришло. В прошлый раз мы тоже думали, что скоро. А пришлось ждать долго. Неизвестно, захочет ли тот, кто рисует, переступить черту.

— Согласен, — в голосе другой тени скользнула нотка разочарования. — Напитаться и перестать быть прозрачными, похоже, мы сможем нескоро.

— Да уж. Он пока не решил, чего хочет на самом деле, — вмешалась другая тень.

Они стали расползаться по своим углам. Кто-то забирался в щель, кто-то устраивался на опустошенном коконе. Тени засыпали, в ожидании новых историй, которые их кормили и давали возможность вновь стать телесными. Это было их главным желанием: вернуться туда, где они когда-то были. Правда, где это, никто из них не знал, и сколько они уже тут — тоже. Здесь не было памяти, это было место забвения, где все, что было дорого и важно, растворялось, становясь чьим-то кормом.

Нити над кубом ещё какое‑то время шевелились, как трава на ветру, затем успокоились. Фигура внутри притихла, опустив голову.

Где‑то далеко‑далеко, в другом мире, где есть будильники, кофейные автоматы и школьные чаты, один человек в это время писал в тетради странное слово, которое ещё не умел произнести вслух.

Глава 7

Где‑то между светом и тенью, там, где лестницы никогда не заканчивались, а коридоры могли закручиваться сами в себя, жил Дережбендель. Во всяком случае, он так говорил.