Асть & Violl Ген Дракона

Брин тут же напрягся, чуть выдвинулся вперёд, заслоняя Зармину ещё плотнее.

- Держись подальше, - негромко, но твёрдо произнёс он, и в голосе его прозвучала не враждебность, предупреждение

брата, который видит, как старший слишком увлёкся игрой с огнём. - Она напугана.

Реймар замер. Он не стал спорить, не стал давить авторитетом вожака. Вместо этого он медленно поднял руки ладонями вперёд, жест, который в волчьей стае означал: «Я не нападаю».

- Я не хотел её пугать, - тихо, почти шёпотом, сказал он, глядя не на Брина, а на Зармину, будто только её мнение имело значение.

Брин покосился на брата, потом снова на Зармину, словно оценивая, насколько она готова выдержать этот разговор. Наконец он чуть расслабил плечи, но не отошёл.

- Пусть она посидит у костра, - сказал он уже спокойнее, но с твёрдой ноткой. - Пусть согреется, придёт в себя. А ты… ты не подходи.

Реймар кивнул, не отводя взгляда от Зармины, и в этом кивке было столько сдержанной силы и столько боли, что она вдруг поняла: он тоже боится. Боится спугнуть её, потерять то хрупкое, что между ними зарождалось.

Брин мягко, но уверенно повёл её к лагерю, туда, где мерцали огни, где слышался тихий говор и потрескивание дров. Зармина шла, чувствуя на себе взгляд Реймара, тяжёлый и тёплый, как солнечный луч на холодной коже. И знала: он не пойдет за ними. Будет стоять там, на границе и ждать, пока она сама решит, когда будет готова снова встретиться с ним взглядом.

Брин подвёл Зармину к костру, где пламя уже не бушевало, а уютно потрескивало, выбрасывая вверх золотые искры, будто пытаясь дотянуться до звёзд. Он усадил её на сложенный вдвое меховой плед, заботливо подоткнув края, чтобы холод земли не пробрался сквозь мокрую ткань. Зармина обхватила себя руками, но дрожь не унималась, она шла откуда‑то изнутри, из самой глубины, где ещё гулко отдавалось биение сердца после побега.

Не прошло и минуты, как Брин вернулся с глубокой деревянной миской, от которой поднимался густой пар. В воздухе поплыл запах пряных трав, крепкого мясного бульона и чего‑то тёплого, почти домашнего, того, что в волчьем лагере ценили не меньше силы и скорости.

- Держи, - тихо сказал он, присаживаясь рядом на корточки, чтобы их глаза были на одном уровне. - Пей, пока горячее. Это прогонит холод.

Зармина взяла миску обеими руками, чувствуя, как тепло медленно пробирается сквозь пальцы, разгоняя оцепенение. Она сделала первый глоток и по телу прокатилась волна тепла и облегчения. Не магия, не заклинание, а простая, грубоватая забота, которая в этот миг значила больше любых слов.

Вокруг костра уже собирались волки. Они не шумели, не толкались, но в их движениях чувствовалось напряжение, как перед охотой, когда стая замирает, прислушиваясь к ветру. Кто‑то подбросил в огонь толстое полено, и пламя взметнулось, на миг высветив лица: суровые, привыкшие к темноте и опасности, но сейчас сосредоточенные не на враге, а на решении.

- Три ведьмы, - глухо произнёс старый Кадар, вожак до Реймара, а теперь его советник. Его голос звучал так, будто каждое слово приходилось выдирать из памяти, тяжёлой от прожитых лет. - Они живут там, где чёрный лёд не тает даже в полдень. Говорят, они умеют вынимать души из кристаллов, как рыбак вытягивает рыбу из проруби, холодными пальцами и без жалости.

- Значит, надо идти туда, где не бывает солнца, - отозвался один из молодых волков, нервно поводя плечами. - Но как их найти? Чёрный лёд покрывает половину багряных Пустошей.

- Они оставляют следы, - вмешался другой, с лицом, пересечённым шрамом от виска до подбородка, Леон, - кристаллы, которые они бросают, когда душа не годится или когда им лень возиться. Если собрать эти осколки, можно выйти на их тропу.

Брин чуть наклонился вперёд, не сводя взгляда с углей, будто в пляске огня искал ответ.

- Но даже если мы найдём их, - тихо, но твёрдо проговорил он, - как заставить их вернуть души? Ведьмы не торгуются с волками. Они подчиняются только силе…

По лагерю прокатился тихий ропот. Кто‑то скрипнул зубами, кто‑то сжал кулаки. Но никто не отвёл глаз.

В этот момент Зармина почувствовала на себе взгляд. Не чужой, не враждебный, тот самый, тяжёлый и тёплый, о котором она думала у опушки. Реймар стоял чуть поодаль, не в круге света, но и не в полной темноте. Он не пытался подойти, не нарушал слово, данное брату, но и не прятался. Его фигура казалась вырезанной из тени, и только блеск глаз выдавал, что он здесь, что он слушает, оценивает, взвешивает каждое слово.

Волки ещё долго спорили, как склонить ведьм Богряных Пустошей на свою сторону, но у Зармины не осталось уже сил. Голова просто раскалывалась от пережитых эмоций, адреналин давал о себе знать, опустошение и слабость, ватные ноги. Он встала, подошла к палатке, достала свой спальный мешок и зелёного мха и разложила его подальше от лобного места, возле поваленного дерева, сняла ботинки, брюки и забралась внутрь. Мягкий мох, на котором она развалилась встретил её уставшее тело, словно королевская перина. Свернувшись калачиком, подложив ладонь под щеку, она заснула.

Ночь опустилась на лагерь тяжёлым лоскутным покрывалом. Луна висела высоко, будто серебряный диск и её свет ложился на землю тонкими, почти призрачными полосами. Зармина спала, свернувшись в спальном мешке, и даже во сне не могла полностью стряхнуть напряжение дня, её пальцы всё ещё слегка подрагивали, а брови хмурились, будто она продолжала убегать от чего‑то во снах.

И вдруг тишину разорвал гулкий крик совы. Зармина вздрогнула, вынырнула из сна, и замерла, прислушиваясь. Сердце забилось где‑то у самого горла.

Крик повторился ближе.

Она приподнялась на локте, выглянула из мешка. Между стволами деревьев мелькнуло что‑то белое, как вспышка света в темноте. Огромная белая сова бесшумно пронеслась над самой землёй и сделав круг над её укрытием, опустилась на ветку старого дуба, совсем рядом. Её глаза, огромные и жёлтые, смотрели прямо на Зармину. В них не было ни страха, ни агрессии, только настойчивое, почти требовательное ожидание.

Сова щёлкнула клювом и снова крикнула, на этот раз ещё тише, будто звала только Зармину, но так, будто звала по имени.

Зармина медленно выбралась из спального мешка, чувствуя, как холодный ночной воздух тут же пробирается под тонкую рубашку. Но страх уже уступал место странному, почти гипнотическому любопытству: сова не улетала, она ждала.

- Что тебе нужно? - прошептала Зармина, будто боялась спугнуть птицу, но в то же время не могла остаться на месте.

Сова взмахнула крыльями, сорвалась с ветки и полетела чуть дальше, в сторону леса, туда, где тени становились гуще, а лунный свет почти не пробивался сквозь кроны. Она сделала круг, снова опустилась на сук и уставилась на девушку, будто проверяя, последует ли та за ней.

Зармина колебалась всего мгновение. Потом сделала шаг. Ещё один. И ещё. Лес принял её, обдав запахом влажной коры и прелых листьев, холодом и тайной. Сова летела впереди, то исчезая в темноте, то вновь вспыхивая белизной, как путеводная искра.

Они ушли достаточно далеко от лагеря, когда сова вдруг перестала кружить и опустилась на землю, расправила крылья, и перья растаяли в сиянии, контуры птицы расплылись, и вместо совы на поляне оказалась женщина.

Высокая, статная, с волосами цвета лунного серебра, струящимися по плечам, и глазами, в которых всё ещё мерцали отголоски птичьей зоркости. На ней было платье из ткани, похожей на туман, а вокруг ног вился лёгкий пар, будто земля не решалась коснуться её ступней.

Женщина, была красивой и голос её прозвучал так, словно шёл сразу отовсюду: из ветра, из листвы, из самой тишины.

- Меня зовут Квира, ты ждала знаков от брата, Зармина? - проговорила она мягко, но твёрдо. - Знаки не всегда приходят словами. Иногда они кричат в ночи и зовут за собой.

Зармина застыла, прижимая руки к груди, будто пытаясь удержать бешено колотящееся сердце. Рубашка казалась совсем тонкой перед этой древней, нечеловеческой силой, но в глазах женщины не было угрозы. Только знание и ожидание.

- Кто ты? - выдохнула Зармина.

- Та, кто видит тропы между мирами, - ответила женщина, чуть склонив голову, и протянула руку. - И сегодня одна из этих троп должна пройти через тебя.

Женщина протянула руку, не для того, чтобы взять Зармину за ладонь, а чтобы коснуться её виска лёгким, почти невесомым движением.

- Смотри мне в глазами, смотри сердцем, - прошептала она, и голос её вдруг стал глубже, словно в нём зазвучали тысячи далёких голосов сразу.

Мир вокруг дрогнул. Поляна, туманное платье женщины, тёмные стволы деревьев, всё расплылось, как отражение в потревоженной воде, и вместо этого перед Зарминой развернулось иное пространство. Не сон и не воспоминание, а будто прорезь в другой мир, сквозь которую она смотрела чужими глазами.

Она видела брата.

Он стоял в комнате, в полумраке, внутри клетки из чёрного льда. Брат сжимал кулаки, его взгляд метался, он боролся, колотил по стенам льда, но они сжимали его словно тиски.

Люктор Мрака скользил по комнате будто не принадлежал этому месту целиком, будто был тенью, наделённой волей. Его доспехи были чёрными, а в руке пульсировал Кристалл, в котором метались яркие искры, душа Анаис пойманная и сжатая до боли.

Люктор смотрел на Анаис, как охотник смотрит на добычу.

Брат рвался вперёд, но стена из чёрного льда удерживала его. Он кричал, но звук снова растворялся в этом проклятом льде.

Видение дрогнуло и рассыпалось.

Зармина отшатнулась, будто её вытолкнули из ледяной воды обратно в тёплый воздух. Она пошатнулась, но женщина-сова успела подхватить её под локоть, удерживая на ногах.

Зармина хватала ртом воздух, её трясло, перед глазами всё ещё стоял брат, скованный чёрным льдом и Кристал, в который была заточена душа Анаис.

Женщина-сова, смотрела на Зармину. Её пальцы скользнули по плечу девушки, лёгкое, почти невесомое прикосновение, будто она пыталась передать хоть каплю своего ледяного спокойствия.

- Путь откроется там, где боль станет силой, - прошептала она, и голос её уже звучал тоньше, словно растворялся в ночном воздухе.

Она сделала шаг назад, и туманное платье будто впитало в себя темноту. Перья снова проступили на её плечах, лёгкие, как лунный свет, крылья распахнулись, рассекая тишину резким хлопком. Ещё мгновение и она взмыла вверх, белая искра, исчезающая среди ветвей, пока не осталась лишь пустота там, где она стояла.

И в этой пустоте, в этом внезапном одиночестве, что-то внутри Зармины надломилось.

Она рухнула на колени, будто земля сама притянула её вниз. Ладони впились в холодную траву, пальцы сжали комья земли, ногти царапали корни, словно она пыталась удержаться за реальность, которая ускользала сквозь пальцы. Она схватилась за голову, вцепилась в свои волосы, будто хотела вырвать из себя это видение, стереть его, сделать так, чтобы оно никогда не существовало.

А потом из её груди вырвался крик, громкий, рваный, полный такой боли, что лес сжался вокруг неё. В этом видении было всё: ужас, бессилие, ярость, горе.

Крик не смог удержать эту бурю внутри. Он дрогнул, сорвался ещё раз и переродился в истошный вой, дикий, рвущийся из самой глубины её существа. Он летел над поляной, разрывая тишину, и даже деревья, казалось, отшатнулись от его силы.

В тот же миг из темноты, бесшумно, как сама ночь, вылетел Реймар. Он упал на колени рядом с ней, не думая, не рассуждая, обхватил её, притянул к себе, прижимая её голову к своей груди, закрывая собой.

Его руки были твёрдыми, надёжными, тяжёлыми от силы, но сейчас он держал её так бережно.

- Я здесь, - выдохнул он, и голос его был хриплым, будто он тоже только что пробежал сквозь ад, чтобы успеть. - Я с тобой. Слышишь? Ты не одна.

Зармина вцепилась в его плечи, пальцы впивались в кожу, как будто только физическая боль могла удержать её в настоящем. Слезы хлынули потоком, горячие, горькие, смывая остатки видения, но оставляя после себя пустоту, которую нечем было заполнить. Она плакала беззвучно, а потом снова всхлипывала, и из груди снова рвался этот волчий вой, который уже не был криком, а был признанием: она сломалась.

Реймар не пытался её успокоить словами. Он просто качал её, как ребёнка, утыкаясь лицом в её волосы, вдыхая запах леса, дождя и её страха, будто хотел забрать его себе. Его пальцы медленно скользили по её спине, а губы беззвучно шептали что-то, что не предназначалось для чужих ушей, какие-то древние, полузабытые слова, может, клятву, может, молитву, а может, просто её имя, повторяемое снова и снова, как заклинание. Зармина не знала этот язык, он был ей не понятен.

Он не спрашивал, что она видела. Он знал: если она захочет рассказать, расскажет. А если нет, он будет держать её так долго, сколько потребуется, пока этот вой не затихнет окончательно, пока её пальцы перестанут судорожно сжимать его плечи, пока в её глазах снова не появится хоть капля света.

Вокруг сгустилась тишина, но теперь она не была пустой. В ней было его дыхание, его сердце, стучащее рядом с её сердцем, и эта тишина уже не пугала, она укрывала, как обещание, что даже в самой глубокой тьме кто-то останется рядом.

Глава 9. Чёрный лёд.

Кристалл из чёрного льда не был просто тюрьмой, он был холодом, который высасывал из Анаис всё человеческое. В нём она была будто подвешенная между вдохами и выдохами, не чувствуя ни опоры под ногами, ни потолка, ни стен, только плотную, непроницаемую тьму, в которой свет не жил, а умирал, едва родившись.

Внутри не было воздуха, ей всё время казалось, что она задыхается. Это было удушье не от нехватки кислорода, а от тяжести самой материи: чёрный лёд давил на грудь, на виски, на каждую клетку, проникал под ногти тонкими ледяными иглами, заставляя её чувствовать, как пространство сжимается вокруг неё, будто само мироздание решило сжать её в точку.

Её душа не просто томилась, она изнывала от расщепления на микрочастицы, сгорала в агонии внутри в ледяном пламени. Это была боль, которая не рвала плоть, а разъедала на элементы, проникая в самые тихие уголки памяти, в те места, где прятались хрупкие чувства. Каждая секунда внутри ощущалась как вечность, вывернутая наизнанку: время не тянулось, оно корчилось, изгибалось, дробилось на осколки, и в каждом осколке Анаис видела один и тот же миг, тот, когда её вырвали из объятий Ноктуса, когда новый, но уже привычный мир рухнул, и она не успела сказать по-настоящему: - Я люблю тебя…

Сначала она цеплялась за ярость. Она билась о стенки Кристалла, царапала его ногтями, хотя не чувствовала ни ногтей, ни пальцев, ни самой себя, только эту бесплотную, отчаянную попытку сопротивляться. В мольбе отчаянно просила Люктора Мрака, произнося его имя как заклинание, отпустить её, но имя в ответ, сжигало её, а слова рассыпались, едва сорвавшись с губ, растворяясь в ледяной тишине.

Потом пришла ярость, а после сменилась паникой. Ей казалось, что она теряет себя по частям: сначала голос, потом запах, потом ощущение собственного тела. Она пыталась вспомнить, как пахнет дождь на рассвете, как разбиваются волны под ногами, как летала на своем Драконе, но воспоминания ускользали, словно Кристалл их высасывыл. И тогда Анаис начала цепляться за самое дорогое, за Ноктуса, за его объятия.

Но он шептал ей чужими голосами, голосами тех, чьи души уже сгорели до неё. Эти голоса не говорили слов, они стонали, кричали на языках, которых Анаис не знала, но смысл которых ей был понятен: это были крики тех, кто сдался. И каждый раз, когда эти голоса подбирались ближе, Анаис цеплялась за новое воспоминание, за запах цветов, за ощущение песка под ногами, за крик чаек над океаном.

Иногда ей казалось, что она уже не Анаис. Что она, это только эхо, отражение, тень той девушки, которая когда-то сгорала словно иска в объятьях мужчины. Но в самые тёмные мгновения, когда голоса становились громче, а холод гуще, она собирала все эти воспоминания в один комок, прижимала их к себе, как ребёнка, и шептала: «Я - Анаис. Я помню. Я не забыла».

И в эти мгновения кристалл будто вздыхал, и на долю секунды холод отступал, позволяя ей почувствовать себя настоящей. Но потом тьма снова накатывала, и она снова оказывалась в этом бесконечном падении, где не было ни верха, ни низа, ни надежды, только боль, которая становилась всё тоньше, всё острее, будто сама реальность затачивала её на острие этого ледяного плена.

А потом она увидела Ноктуса. Не наяву, не в воспоминании, а как будто сквозь тонкую трещину в самой ткани Кристалла. Он кричал, колотил по стенам чёрного льда, и его крик доходил до неё не звуком, а вибрацией, которая отдавалась в груди, заставляя сердце биться в такт его отчаянию. И в этот миг Анаис понимала, если она сойдёт с ума здесь, если позволит голосам поглотить, она предаст и себя и его. Потому что он боролся за неё, он не сдавался, и она не имела права сдаться первой.

Она вцепилась в этот образ, в его лицо, в его сжатые кулаки, в его горящие глаза и держала его перед собой, как факел в ледяной тьме. И пока она видела его, пока чувствовала эту связь, кристалл не мог забрать её целиком. Он мог ломать её, мог терзать, мог шептать ей о безысходности, но он не мог стереть ту нить, которая связывала её с ним. И Анаис держалась за эту нить, как за последнюю опору в мире, который рассыпался вокруг неё.

Люктор Мрака подошёл к Кристаллу не спеша, будто сам ход его шагов был частью ритуала. Его сапоги не скрипели по ледяному полу, не стучали: он двигался, словно пол был продолжением своей воли. Доспехи, чёрные, как провалы между мирами, ловили отсветы редких факелов и тут же глотали их, не отдавая назад ни искры.

Вейнмар остановился в шаге от Кристалла, который стоял в его кабинете, на рабочей поверхности стола, среди точно таких же других Кристаллов, они были повсюду, на полках, столах, шкафах, словно огромная коллекция, которую собирали тысячелетиями, чуть склонил голову, будто прислушивался к тому, как внутри него пульсирует сердце. Чёрный лёд мерцал не светом, а отсутствием света: он не отражал, он поглощал, и в этой поглощающей глубине Анаис казалась не пленницей, а искрой, которую лёд пытался задушить.

Люктор протянул руку, не касаясь, но достаточно близко, чтобы Кристалл отозвался едва заметной дрожью, почувствовав холод его пальцев.

- Ты всё ещё цепляешься за эти воспоминания, - произнёс он тихо, почти ласково, и от этой ласковости холод внутри кристалла стал ещё гуще. - За запах травы. За Ноктуса, который бьётся о стены, как загнанный зверь. Думаешь, это тебя спасёт?

Анаис не ответила. Она не хотела давать ему даже этого, ни слова, ни вздоха, ни намёка на то, что слышит. Но Кристалл был проводником: он тянул из неё эмоции, как корни тянут воду, и Вейнмар чувствовал каждую её попытку сжаться, спрятаться, стать тише ветра.

- Не прячься, - продолжил он, чуть наклоняясь вперёд, и теперь его лицо оказалось в опасной близости к ледяной грани. - Мне нравится смотреть, как ты борешься. Это делает процесс… изящнее.

Он провёл пальцами по поверхности Кристалла, и там, где его рука скользила, лёд становился полупрозрачным, открывая на долю мгновения то, что было скрыто внутри: Анаис, прижавшуюся к невидимой стене, с закрытыми глазами и ногтям, безнадёжно царапающую внутреннюю стену льда.

- Знаешь, что самое прекрасное в этом? - прошептал он, будто делился секретом. - То, что ты не можешь убежать. Ни в воспоминаниях, ни в молчании, ни в крике. Кристалл ловит всё. Даже то, что ты думаешь, не произнося. Даже то, что шепчешь себе, когда думаешь, что никто не слышит.

Анаис распахнула глаза. В них не было страха, только ярость, острая, как лезвие, и такая же бесполезная здесь.

- Забери всё, - выдохнула она, и голос её прозвучал не из горла, а из самой боли. - Забери. Пусть не останется ничего. Но знай: пока я помню его лицо, ты не сломаешь меня.

Люктор замер, будто эти слова ударили его не по гордости, а по чему-то более глубокому, по той тьме, что жила в нём. Потом медленно улыбнулся, не широко, не радостно, а так, будто попробовал слово на вкус и нашёл его горьким.

- О, ты ошибаешься, - сказал он, и в его голосе теперь не было ни ласки, ни терпения. - Победа, это не когда враг перестаёт сопротивляться. Победа, это когда он начинает сомневаться, что вообще когда-то был кем-то. Когда он смотрит на своё прошлое и видит только забвение.

Он снова провёл рукой по льду, и на этот раз Кристалл отозвался не дрожью, а волной холода, которая прокатилась сквозь Анаис, выжимая из неё очередное воспоминание, оно всплыло на поверхность льда, как пузырь, замерло на мгновение и лопнуло, рассыпавшись ледяными искрами.

Анаис вздрогнула, будто её ударили.

- Видишь? - тихо спросил Люктор, глядя на неё сквозь лёд, и в его глазах не было торжества, была только холодная уверенность. - Ты уже теряешь. По крупице. По вздоху. По слову. И в конце останется только то, что я позволю тебе помнить.

Он отступил на шаг, и лёд снова стал непроницаемым, скрывая её от его взгляда, но не от его власти.

- Отдыхай, - бросил он, уже отворачиваясь, будто она была не пленницей, а вещью, которую можно отложить до следующего раза. - Скоро нам понадобится твоя боль. Она будет топливом для того, что должно произойти.

И он ушёл, оставив после себя тишину, которая теперь звучала, не как покой, а как ожидание удара.

***

Ноктус ударил по чёрному льду ещё раз, и на этот раз Кристалл отозвался не глухим молчанием, а низким гулом, похожим на стон земли, который шёл будто из самой глубины подземелья. По поверхности пробежала тонкая, едва заметная трещина, похожая на молнию, и тут же начала затягиваться, словно лёд заживлял рану. Но в этот миг Анаис почувствовала не холод, а тепло, отголосок его прикосновения, будто он сумел на секунду пробиться сквозь барьер.

Она прижала ладонь к тому месту, где прошла трещина, и ей показалось, что она слышит его голос. Это было не слово даже, а ощущение, в котором смешались ярость, боль и упрямое, звериное нежелание не сдаваться. Анаис вцепилась в это ощущение, как в край обрыва, боясь, что если отпустит, её опять утянет вниз.

- Ноктус… - прошептала она, и звук её голоса внутри Кристалла не прозвучал, а словно свернулся в тугой комок и прилип к стенкам, не сумев вырваться наружу. Но она всё равно повторила, уже громче, хотя и знала, он не услышит: - Я здесь!

Трещина на мгновение вспыхнула тусклым светом, будто лёд на секунду вспомнил, что такое свет, и снова почернел, затягиваясь. Но теперь Анаис видела: он не просто бьётся о стены, он ищет способ сломать эту тьму. Она чувствовала его упрямую силу, которая не признавала границ.

Ноктус рухнул на колени перед кристаллом, тяжело дыша, и Анаис увидела, как на его руках вздулись вены, как пальцы побелели от напряжения, как по щеке скатилась капля пота, тут же застывшая в холодном воздухе. Он не смотрел на свои руки, он смотрел прямо в ледяную глубину, туда, где была она, будто мог видеть сквозь этот непроницаемый мрак.

- Я найду способ, - выдохнул он, и голос его звучал так, будто каждое слово давалось ему ценой собственной крови. - Я не позволю ему забрать тебя. Слышишь?

Анаис прижала обе ладони к ледяной стене, будто хотела дотянуться до него, и вдруг почувствовала, как лёд под её пальцами на долю секунды стал тоньше, прозрачнее, как будто откликнулся на её отчаяние. Она увидела его глаза, серые, почти фиолетовые и в них горел огонь и он хотел её согреть хоть немного.