Аш Витали По ту сторону неба

Глава 26

Моника взглянула на часы, прошло уже сорок минут. Она устало выдохнула, раздражение легонько скользнуло по лицу. — Ну Эрик… ну нельзя же так… Моника вновь направилась к лестнице. Она поднималась быстрее уже с тревогой в груди. Но не успела дойти до комнаты — что-то остановило её движение.

В конце коридора горел свет. Там, где он не должен был гореть. В чулане. Дверь была чуть приоткрыта, и из щели пробивался тусклый желтоватый свет, колеблющийся, будто живой. Моника нахмурилась, посмотрела на дверь вопросительно.

— Эрик… ты там? Что ты там делаешь?

Она шагнула ближе. Сердце колотилось. Подойдя она медленно толкнула дверь, открывая её полностью — и замерла. Одна из стен чулана была полностью обклеена фотографиями,разных лет, разного качества, но все одного человека. Отца Эрика.

Эрик расположил эти снимки так аккуратно, почти трепетно, будто создавал личный алтарь. И прямо перед этой стеной, спиной к Монике, сидел Эрик. Он неподвижно смотрел на фотографии. Смотрел и… улыбался. Странной отрешенной улыбкой, которой Моника никогда раньше у него не видела. Он даже не услышал, как она вошла. Мальчик что-то говорил смотря на фотографии,но Моника так и не разобрала.

Моника почувствовала, как у нее перехватило дыхание. Шок подступил мгновенно — холодный, липкий и тяжелый. Она прикрыла рот руками, чтобы не выдать всхлип, глаза моментально наполнились слезами. Не от страха — от понимания. От ужасающего, пронзительного понимания того, что происходит с мальчиком, которого она так долго защищала.

Её колени дрогнули, а сердце стучало так громко, будто гроза уже разразилась прямо в доме.

***

Было уже почти восемь вечера, когда Грейс возвращалась домой. Лил сильный дождь, густой, тяжёлый, так что двор и деревья казались смазанными тенями. Мокрый асфальт сиял тусклым отражением фонарей, растекаясь жёлтыми пятнами по дороге, и каждый раз, когда шины машины резали воду, Грейс передергивало. Дождь всегда возвращал ее к той ночи — к той аварии, которую она не могла забыть. Мокрая дорога, её руки, сжимающие руль, резкий свет фар навстречу… крик мужа… удар… а потом тишина. И сидевший на переднем сиденье Эрик, который уже не смог ходить. Грейс всегда винила себя. Всегда. Этот груз не уменьшался ни на грамм, и каждый ливень казался ей приговором, напоминающим о том, что она забрала у сына его будущее.

Подъехав к дому, она едва успела припарковаться — дождь лил так сильно, что казалось, будто мир тонет. Грейс выскочила из машины, прижав сумку к голове, и почти бегом добралась до двери. Зайдя внутрь, она закрыла дверь локтем, тяжело дыша, стряхивая с волос воду. Но первый же взгляд на гостиную заставил её забыть о всём. На диване сидела Моника. Бледная и неподвижная. На ней не было лица.

Грейс сняла пальто, бросила его на кресло и быстро подошла, села рядом и взяла её руки. Они были холодные, как лед.

— Моника… ты вся холодная. Что случилось? Моника посмотрела на неё, взгляд был мутный, затуманенный.

— Грейс… мы должны что-то сделать. Пожалуйста…

Грейс нахмурилась, не понимая.

— Моника… о чём ты? Что произошло?

Моника сглотнула, голос дрогнул.

— Эрику нужна помощь. Если ты действительно его любишь… ты согласишься на лечение… Грейс резко вскочила, как будто эти слова обожгли её. Она отошла к окну, скрестила руки на груди, будто защищаясь.

— Моника, я позвала тебя сюда, чтобы ты помогала мне. А не указывала, что делать с моим сыном! Она развернулась, глаза полные напряжения.

— Он не болен. Ты слышишь? Он не болен. Но в голосе прозвучало отчаяние, которое она не смогла спрятать.

Моника встала.

— Пойдём, Грейс.

Грейс удивлённо замерла.

— Что?… Что случилось с Эриком? — испуганно спросила она и уже сделала шаг к лестнице.

— С ним всё в порядке, — тихо ответила Моника. — Но я должна тебе кое-что показать.

Они поднялись наверх. Коридор был полутемном, лишь один тёплый свет пробивался из приоткрытой двери чулана. Грейс нахмурилась. — Почему там горит свет?.. Моника не ответила, просто указала рукой на дверной проём. Она вошла первой. — Входи,Грейс.

Грейс шагнула внутрь — и остановилась, будто ударилась во что-то невидимое. Стена напротив была вся, от пола до середины , обклеена фотографиями её мужа. Сотни снимков, старые, новые, пожелтевшие, вырезанные из альбомов, увеличенные, обрезанные. Лицо, лицо, лицо. Везде одно и то же лицо. Её мужа. Отца Эрика.

— Когда я поднялась сюда… здесь был Эрик. Он сидел тут в кресле. И смотрел на эти фотографии… так, будто видел его живым. Он улыбался, Грейс. Он разговаривал с ним. Как будто… он там. Всё это… это не просто тоска по отцу. Ему нужна помощь врача. Пожалуйста…

Слова висели в воздухе, как гром, который ещё не ударил. Грейс молчала. Её дыхание стало рваным. Лицо побледнело. Глаза остекленели, смотрели на фотографии, которые она не видела несколько лет. И каждый снимок будто прижимал к её груди еще один камень.

Моника медленно направилась к выходу из чулана.

— Подумай, Грейс… — сказала она тихо, мягко, но очень твёрдо. — Подумай.

И вышла из помещения, тихо прикрыв за собой дверь чулана.

Грейс ещё долго стояла, почти не двигаясь. Потом медленно вышла из чулана, и заметила: в замочной скважине торчал ключ. Она вытащила ключ, выключила свет и плотно закрыла дверь.

Спустившись вниз, Грейс бросила ключ в шкаф у лестницы и прошла на кухню. Налила себе полный бокал вина, дрожащими руками. Выпила половину. Потом вторую. И в этот момент в дверь позвонили.

Звонок был резким, громким, будто разорвал дом пополам.

Грейс открыла дверь — и на пороге стоял Маркус. Волосы слегка мокрые, капли воды всё ещё блестели на куртке, но дождь уже почти закончился. Серая тишина стояла за его спиной. Она на секунду задержала на нём взгляд — глаза мутные, слегка покрасневшие, дыхание тяжёлое.

— Входи, Маркус, — выдохнула она.

Он тихо шагнул внутрь, закрыл дверь и, пройдя на кухню, сразу увидел полупустую бутылку вина, стоящую на столе. Грейс опустилась на стул, обхватила голову руками, будто пыталась удержать её от распада. Маркус сел напротив, присмотрелся к ней — и понял: случилось что-то серьёзное.

— Грейс… — начал он осторожно. — Ты в порядке?

Она горько усмехнулась.

— А как ты думаешь? — голос сорвался. — Маркус… я… я больше не понимаю, что происходит. Всё рушится. Всё.

Он чуть наклонился вперёд.

— Что-то случилось после работы? Что-то с Эриком?

— Всё то же! — ответила она. — Всё то же, Маркус! Все вокруг твердят одно и то же! Что с моим сыном что-то не так! Что он… что он болен!

Она сжала кулаки, опустила голову и рассказала ему о ситуации с чуланом и фотографиями.

— Но это не правда… — выдохнула она. — Это не может быть правдой. Я знаю своего сына. Я знаю его лучше всех. Он просто переживает… просто тоскует… просто…

— Грейс… — тихо перебил Маркус. — Я не говорю, что с ним что-то не так.. Я не говорю, что ты плохая мать. Я знаю, как сильно ты его любишь.

Грейс подняла на него покрасневшие глаза.

— Ты тоже? Ты тоже думаешь, что он болен? Что он… что-то видит? Придумывает?

— Я не думаю ничего такого, чего ты не знаешь сама, — мягко ответил он. — Я просто… боюсь за тебя и за него.

Она мотнула головой. — Я не позволю никому забрать его. Никому. Не врачам, не Монике, не Гарсии…

Маркус кивнул, спокойно.

— И никто не собирается его забирать. Но… может, стоит хотя бы выслушать специалистов? Просто выслушать, Грейс.

Она отвернулась, закрыла лицо рукой.

— Я… не верю в это. Не могу. Не хочу. Он мой сын. Он… мой мальчик. Маркус, он — всё, что у меня осталось. Всё.

— Я знаю, — сказал Маркус тихо, очень мягко. — И я рядом. Слышишь? Рядом. Я никуда не уйду. Что бы ни случилось — я буду тут. С тобой и с ним.

Грейс всхлипнула, плечи дрогнули. Вино, страх, усталость и боль смешались внутри неё в один тяжёлый ком. — Не оставляй меня…Пообещай мне ,что будешь рядом. — Я не оставлю, — сказал он твёрдо. — Никогда…обещаю.

Они сидели молча несколько минут. Только тиканье часов и шум далекого дождя наполняли кухню. Маркус протянул руку, накрыл её ладонь своей — тёплой, спокойной — и Грейс впервые за весь вечер почувствовала, что хоть кто-то держит её в этом мире, который уже начал трещать по швам.

Глава 27

Утро наступило мягко и почти нереально спокойно, словно ночь, что обрушилась на дом тревогой и страхом, была лишь дурным сном. Солнечные лучи, тёплые, словно весенние, совсем не октябрьские, пробивались сквозь тонкие занавески и разливались по кухне золотистым светом. На улице было так необычайно тихо, что Грейс даже остановилась на секунду у окна, будто проверяя — действительно ли это её субботнее привычное утро. Лёгкое тепло стояло в воздухе, как будто природа решила подарить ей передышку именно сегодня, когда она была так нужна.

Грейс приняла душ, подолгу стоя под горячей водой, позволив ей смыть остатки вчерашней боли, тревоги, вина и страха. Она смотрела в зеркало, поправила волосы, улыбалась самой себе — натянуто, но решительно. Она вела себя так, будто всё было в порядке, будто ее жизнь не трещала по швам, будто её сын вовсе не изменился. Грейс заставила себя поверить в это, потому что иначе — нельзя.

Спустившись на кухню, она поставила кастрюлю на плиту, всыпала овсянку, добавила молоко и щепотку корицы. Запах медленно растекался по дому. Она ловила себя на мысли, что её руки действуют автоматически, будто повторяют что-то очень старое, знакомое и почти забытое. На секунду она закрыла глаза, вдохнув аромат, и тогда услышала лёгкий, тихий скрип колёс.

Она резко обернулась — и дыхание застряло в груди. Эрик, спокойный, сосредоточенный, такой же, каким был раньше, плавно въезжал в кухню на своей коляске. Его лицо было обычным, нормальным, без той странной отстраненности, что пугала ее последние дни. Он смотрел прямо на неё — живым взглядом.

— Доброе утро,мама,

Грейс не смогла ответить от удивления от того что ее мальчик словно вернулся и стал прежним.

— Что у нас на завтрак? Ты же приготовила кашу с корицей… — он улыбнулся мягко, как раньше. — Я её так люблю.

Грейс стояла, едва держась за край стола, словно боялась упасть. Её глаза начали медленно наполняться влагой — удивлением, счастьем, ужасом, облегчением — всем сразу. Неужели? Неужели она была права? Неужели с ним действительно всё в порядке? Неужели вчерашнее — просто это страшный сон?

— Мам? Ты меня слышишь?

Грейс вздрогнула, вернулась к реальности.

— Да… да, конечно, сынок, — наконец выдохнула она и стала накладывать ему кашу, чувствуя, как дрожат пальцы. Но ей было всё равно. Она хотела только одного — смотреть на него, слушать его голос, чувствовать, что он рядом, что он нормальный, что это её Эрик.

Эрик ел с аппетитом, спокойно, как будто ничего странного никогда не происходило. Его движения были уверенными, размеренными. Он выглядел здоровым, собранным, настоящим. А Грейс сидела напротив и не могла отвести от него взгляд. Она боялась даже моргнуть — вдруг он исчезнет, вдруг всё это сон. Сын вернулся. Он здесь. Он с ней.

— Я… я так рада, — прошептала она наконец. — Рада, что ты снова такой… как прежде. Я знала, Эрик. Я знала, что всё будет хорошо. Я знала, что ты придёшь в себя. Всё будет как раньше. Да?

Эрик поднял на неё глаза, и в его улыбке было что-то спокойное, уверенное.

— Да, мам. Но скажу больше,скоро будет еще лучше,как для тебя так и для меня.

Грейс не поняла, что он имел в виду, но не стала спрашивать — слишком боялась спугнуть это хрупкое чудо.

— Вот увидишь, — добавил он и поставил пустую тарелку к краю стола.

Он развернул коляску, двинулся к выходу.

— Я в своей комнате, мам, — сказал он, даже не оглядываясь, и уехал по коридору наверх, оставив за собой ровный гул колёс.

Грейс сидела глядя на дверь, в которую он скрылся. Её глаза блестели. В груди медленно расправлялось что-то тёплое, давно забытое.

Ее мальчик вернулся. Ее мир снова стал правильным. Или… казался таким.

***

Маленький дом Моники стоял на окраине лесополосы — одноэтажный, аккуратный, с выбеленными стенами и зелёной крышей, которую когдато чинил её муж. Внутри всегда пахло кофе, книгами и нотной бумагой — ведь рядом с ней жил человек, для которого музыка была привычным дыханием. Но сейчас всё это казалось лишь фоном: Моника сидела на кухне, варила кофе и в десятый раз нажимала кнопку вызова. Гудки тянулись долго, а затем — короткий сигнал. Грейс сбросила.

Моника раздражённо щёлкнула пальцами по экрану, снова набрала номер — и снова сброс. Она прикусила губу, поставила чашку и почувствовала, как внутри всё холодеет. За окном улица тонула в серозелёной тишине, слишком глухой для солнечного дня. Если Грейс не отвечает… значит, она закрылась. Опять. Значит, всё хуже, чем вчера.

Мысль пришла резко, как вспышка: нельзя дать этому продолжиться. Моника пошла в спальню, переоделась, завязала волосы в пучок. В зеркале её глаза казались тревожными, но твёрдыми. Сегодня она не позволит Грейс спрятать голову в песок.

В гостиной сидел Ричард с газетой — спокойный, привычный, словно часть дома. Он поднял взгляд поверх очков.

— Ты куда? — спросил он мягко.

— К Грейс. Она не отвечает, — коротко ответила Моника.

Она поцеловала его в щёку и уже через секунду быстрым шагом вышла за дверь.

Глава 28

Погода в тот день не переставала удивлять — будто сама природа решила жить отдельно от того, что происходило у людей внутри. Солнце било яркими, почти тёплыми лучами, проскальзывая между ветвями старых деревьев. Желтые листья кружились в воздухе, будто медленно танцевали свой осенний танец, и каждый порыв легкого ветра подхватывал их и уносил дальше по улице.

Моника уже сидела в такси, в больших темных солнечных очках, уставившись в окно, будто вглядывалась в мысли. Она снова набрала номер Грейс. И снова — сброс. Ее пальцы нервно сжались на телефоне, она резко откинула его на сиденье.

Такси свернуло на улицу, где находилась прачечная Clean & Clear, место работы Грейс. Белая вывеска блестела на солнце, а перед дверью стояли две металлические урны с желтыми листьями вокруг. Машина остановилась, Моника быстро вышла, благодарно кивнув водителю, и направилась к двери.

При входе она столкнулась с Линой.

— О, Моника! — удивилась Лина. — Добрый день.

— Привет, Лина. — Моника попыталась улыбнуться, но получилось плохо. — Маркус здесь? Мне нужно с ним поговорить.

Лина сразу указала на кабинет Грейс. Через большое стекло между залом и кабинетом всё было видно отчётливо. Внутри стоял Маркус — напряженный, злой, стиснув в руках какой-то конверт. Напротив него — его начальник Фред, мужчина лет сорока, крепкого телосложения, с короткой стрижкой, который говорил быстро и жёстко. Маркус размахивал руками, явно спорил, то указывая на конверт, то на дверь, то на самого шефа.

Лина тихо вздохнула.

— Похоже, лучше подождать… — сказала она осторожно. — Хочешь кофе?

— Нет, спасибо, — Моника покачала головой, взгляд не отрывался от Маркуса. — Подожду.

Они стояли молча около минуты. Потом начальник Маркуса быстро вышел из кабинета, громко захлопнув дверь, бросив раздраженный взгляд на весь зал, как будто все вокруг были виноваты. Он прошёл мимо Моники даже не заметив её. Маркус остался один. Он присел на край стола, опустил взгляд на конверт, нервно стиснул его так, будто тот удерживал всё, что держит его в жизни на плаву. Затем медленно поднял голову — и заметил Монику за стеклом. Он явно не ожидал её увидеть. Его брови приподнялись, взгляд стал настороженным и вопросительным. Моника лишь слегка кивнула

Маркус встал, глубоко вздохнул, убрал конверт в ящик стола и вышел к ней. Он увидел её реально впервые, но знал о ней по рассказам Грейс, поэтому сразу понял — её приход означает что-то серьёзное. Маркус подошёл ближе и вежливо кивнул.

— Вы Моника, я не ошибаюсь? — произнёс он мягко. — Грейс много рассказывала о вас. И… я видел ваши фото у неё в телефоне. Он слегка нахмурился.

— Что-то случилось?

Моника сделала короткий вдох, будто собираясь с мыслями. — Мне нужно с вами поговорить… но, кажется, я пришла не вовремя. У вас, похоже, проблемы на работе.

Маркус бросил взгляд в сторону кабинета, неопределённо усмехнулся и покачал головой. — Проблемы?.... Грейс для меня важнее любой работы.

Это прозвучало искренне, почти твёрдо. Моника чуть опустила глаза.

— Как раз об этом я и хотела поговорить… о Грейс. О её сыне.

Маркус на секунду задержал дыхание, словно понимал, в какую сторону пойдет разговор. Затем собрался, расправил плечи и жестом пригласил Монику идти первой. — На улице прекрасная погода, что немного странно для осени, — сказал он с почти усталой улыбкой. — Если вы не против, можем поговорить на свежем воздухе.

— Мне без разницы, — ответила Моника, пройдя мимо него.

Лина провожала их взглядом, чуть приподняв брови — словно пытаясь понять, что происходит, и почему Моника пришла сюда, да ещё к Маркусу.

Когда они скрылись за дверью, Лина не удержалась. Она тихонько вошла в кабинет Грейс. Лина открыла ящик стола, конверт лежал прямо наверху, будто специально оставленный и кричащий: посмотри.

Лина посмотрела в сторону двери — никого нет. Осторожно, как будто боясь, что бумага зашуршит слишком громко, она достала лист из конверта. Глаза её пробежались по строчкам, зрачки расширились.

— И из-за этого он злится?.. Не понимаю… — прошептала она.

После секунды нерешительности она аккуратно вложила письмо обратно, точно в те же сгибы, будто боялась нарушить порядок, сунула конверт в ящик — и закрыла его, будто ничего не было.

На улице солнце продолжало светить ярко, ослепляя, как будто наступила ранняя весна. Моника прищурилась, подняла руку к глазам и снова надела свои очки, прежде чем заговорить.

— Маркус, я скажу прямо, — начала она тихо, но уверенно. — Мне уже давно известно о ваших отношениях с Грейс. О том, что между вами есть чувства,но я тут не для того, чтобы это обсуждать.

— Что вас привело? Что то с Грейс?, — спросил он осторожно.

— Маркус, ты, кажется, единственный человек, который может хоть как-то на неё повлиять, — ответила Моника и вздохнула, будто и сама устала от этой тяжести. — Я была у неё дома. Я видела фотографии в чулане. Не знаю рассказывала ли вам о них Грейс..Не знаю, что это значит, но это было… странно. Слишком странно.

— Да,я был у нее в этот день,она рассказала,что произошло — ответил он.

— Да, фотографии его отца — кивнула Моника. — Я так же рассказала об этом Гарсии,врачу психиатру. Мы оба пытаемся ей помочь, но Грейс отвергает всё наотрез. Она закрывается, делает вид, что всё под контролем, хотя уже давно нет.

— Она всегда всё тянет на себе, — сказал Маркус, но звучал он уже совсем иначе — тревожнее.

— Маркус, мы боимся, что может стать поздно, — сказала Моника. — И для неё, и для Эрика. Ты понимаешь? Она настолько упряма, что ей невозможно ничего доказать. Но тебя она хотя бы слушает. Даже если делает вид, что нет.

Она посмотрела на него долгим, прямым взглядом.

— Поэтому ты — последняя надежда, — словно умоляя произнесла она. — Последняя возможность спасти Эрика. Уговорить Грейс наконец увидеть то, что происходит у неё же под носом. И перестать притворяться.

Маркус молчал несколько секунд, будто перебирая внутри сотни вариантов ответа, но ни один не подходил.

— Хорошо, — ответил он наконец. — Если я правда могу что-то изменить… я постараюсь сделать всё, что смогу.

***

Грейс вышла из дома с лёгкой, почти забытой улыбкой. Она закрыла дверь, повернула ключ, задержала руку на холодной металлической ручке, словно закрепляя своё утреннее спокойствие, затем подняла голову к небу. Солнце светило мягко, но ярко, оранжевые лучи ложились на её лицо теплыми полосами. Она закрыла глаза, глубоко вдохнула свежий, чуть прохладный воздух, и на несколько секунд ей показалось, что всё налаживается, что этот день обещает быть таким же спокойным, как и её внезапная утренняя уверенность.

Внутри было странное сочетание облегчения и хрупкой надежды — будто утренний свет мог смыть воспоминания вчерашнего ужаса. Повернувшись, она направилась к своей машине. Лёгкая, почти весенняя погода делала каждое движение простым и лёгким. Грейс завела двигатель, выехала со двора и через несколько минут уже подъезжала к работе.

Она припарковалась, заглушила мотор, взяла сумку и вышла. Сделав всего два шага, Грейс резко замедлилась. На улице, возле здания прачечной, стояли Маркус и Моника. Моника жестами словно подчеркивала каждое слово, Маркус стоял настороженно, слушая. Лицо Грейс мгновенно изменилось: улыбка исчезла, выражение стало настороженным и напряженным. Она чуть пригнулась, стараясь укрыться между припаркованными машинами, осторожно выглядывая, чтобы её никто не заметил. Она наблюдала. Смотрела на их лица, на движения рук, пыталась понять, о чём они говорят, но расстояние было слишком большим… и всё же её охватила тревога — что Моника здесь делает? Через минуту подъехало такси.

Она что-то добавила Маркусу напоследок, уже открыв дверь машины. Маркус кивнул, поднял руку в лёгком прощальном жесте, и Моника уехала. Он остался стоять один. Положил руки в карманы, слегка покачиваясь вперёд-назад, явно о чём-то задумался, потом медленно направился ко входу в прачечную и зашёл внутрь.

Грейс выпрямилась, будто выпуская воздух, который всё это время задерживала. Она оглянулась по сторонам, проверяя, не видел ли её кто-то. Сердце стучало быстрее, чем хотелось бы. На мгновение она замерла, обдумывая увиденное, затем сжала плечи, будто принимая решение, и решительно вошла следом за Маркусом.

Глава 29

Внутри прачечной было тепло и гулко. Машины равномерно гудели, воздух пах порошком и влажной тканью. Грейс прошла мимо рядов стиральных барабанов, стараясь не смотреть по сторонам, и быстро скрылась в своём маленьком кабинете в глубине помещения. Она закрыла за собой дверь чуть резче, чем собиралась, и только тогда позволила себе выдохнуть.

Руки дрожали — едва заметно, но достаточно, чтобы она это почувствовала. Грейс села за стол, выдвинула ящик, начала перебирать бумаги: накладные, счета, старые записи. Она не читала — просто перекладывала листы с места на место, будто это могло привести мысли в порядок. Но перед глазами всё равно стояли Маркус и Моника. Их наклоненные друг к другу головы. Её резкие жесты. Его сосредоточенное лицо.