Артём Соломонов Частица вечности

Дверь тихо скрипнула, и в зал вошёл Корнеев. Леонид сразу заметил меня, слегка кивнул и направился к столику.

Он усмехнулся – коротко и невесело, – опустился на стул и, глядя куда-то в сторону, произнёс:

– Арсений, я хотел поговорить с вами вот о чём… Хотя, к чему эти церемонии? Дело наше – дрянь. Центр весь в огнях, всё блестит и сияет… А за углом – больницы еле дышат, школы держатся на честном слове. Вот вам и чума!

– Однако у нас есть факты, – продолжил Леонид. – Документы, свидетельства, имена. Я уже кое-что нарыл. И знаю людей, которые готовы заговорить – если гарантировать им безопасность. А знаете, меня очень тронули эти ваши слова…

Он сделал паузу, посмотрел мне прямо в глаза.

– Вы сказали: «Ненавижу, когда за благочестивой маской прячут гниль». И сказали это так искренне, с такой внутренней яростью… Я сразу понял: вы не из тех, кто пройдёт мимо. Видите фальшь – и не можете с ней мириться.

Я слегка опешил.

– Главная цель – Виктор Арахнов, – продолжил Корнеев почти шёпотом. – Главный врач города, мнимый благодетель, лицо всех благотворительных акций. Раздаёт подарки детям, открывает новые отделения в больницах, позирует перед камерами с фондами помощи… А за кулисами – строит империю на страданиях тех, кому якобы помогает. И прикрывается борьбой с вирусом Коричневой Чумы, как щитом.

Я осторожно открыл вторую папку, которую Леонид выложил на стол. Внутри лежали копии накладных, банковские выписки с подозрительными переводами, фотографии встреч каких-то типов у дорогих ресторанов.

– Смотрите, – Леонид ткнул пальцем в один из документов. – Вот эти поставки «медицинского оборудования» – на самом деле канал контрабанды.

Он перелистнул несколько страниц, показал мне список имён.

– Вот схема откатов при закупке лекарств от Коричневой Чумы. Больницы получают просроченные препараты или подделки, а деньги уходят… Уходят… В общем, Арахнов контролирует распределение грантов на исследования вируса – и забирает свой процент с каждого. Даже благотворительные фонды, которые он курирует, служат прикрытием для отмывания денег, якобы идущих на борьбу с эпидемией.

Корнеев вдруг замолчал, отпил кофе и посмотрел мне прямо в глаза. В его взгляде мелькнуло что-то горькое, почти болезненное.

– Знаете, я ведь сам когда-то работал в сфере здравоохранения, – тихо произнёс он, непроизвольно сжимая и разжимая пальцы на краю стола. – Пять лет в областном департаменте. Видел всё изнутри: как распределяются бюджеты, как «исчезают» лекарства, как врачи вынуждены идти на компромиссы, чтобы просто сохранить работу. Я лично сталкивался с людьми из окружения Арахнова – видел, как они давят, запугивают, покупают лояльность.

За окном зажглись уличные фонари, отбрасывая длинные тени на мокрый асфальт. Где-то вдалеке прогудел поезд. Я закрыл папки, аккуратно сложил их стопкой и посмотрел на Леонида, машинально потирая переносицу – привычный жест, выдававший мои сомнения.

– Вы хотите, чтобы я участвовал в этой борьбе, – сказал я твёрдо, но голос чуть дрогнул на последнем слове. Я слегка покачал головой, отвёл взгляд в сторону, будто разглядывая тени на стене, а потом снова посмотрел на Корнеева. – Не думаю, что это моя война. Я ведь просто писатель… Какой от меня толк в этой схватке? Что я могу противопоставить системе?

Я на мгновение замялся, провёл рукой по волосам, пытаясь упорядочить мысли. Внутри боролись два чувства: сострадание тому, о чём рассказывал Леонид, и трезвый расчёт – осознание собственной беспомощности перед лицом такой махины.

Корнеев кивнул, без тени раздражения или обиды. Он словно понял весь вихрь сомнений, бушевавший у меня внутри.

– Понимаю, – он слегка улыбнулся, в его улыбке читалась горькая усмешка. – Понимаю… Но знаете, – он чуть подался вперёд, и в его глазах вспыхнул странный огонёк, – именно писатели когда-то меняли мир. Не оружием, не бунтами – словами. Перо может быть острее клинка, если найти верные слова.

***

Ночка выдалась бессонной. Я всё возвращался к разговору с Корнеевым.

В голове звучали его слова об «экспериментах над людьми», всплывало загадочное «перо, что острее клинка», лилась музыка Шопена, вспыхивал напряжённый диалог Евы и Анны. Мысли крутились, словно осколки разбитого зеркала, – каждый отражал что-то своё, но цельной картины не складывалось.

Около полуночи в дверь резко постучали. Я медленно поднялся, подошёл к двери, спросил:

– Кто?

– Офицер Зикуев. Откройте, пожалуйста. У нас к вам вопросы.

Я повернул замок. На пороге стоял мужчина в форменном пальто. Его лицо с мелкими, острыми чертами сразу бросилось в глаза: узкий вытянутый нос, будто нюхающий воздух, маленькие серые глаза, прячущиеся за тонкими бровями, и передние зубы, чуть выпирающие вперёд, – в улыбке они делали его похожим на настороженного грызуна.

Это лицо показалось мне смутно знакомым – я невольно прищурился, пытаясь вспомнить.

– Мы учились вместе, – сказал он, словно прочитав мои мысли. – В меде. Вы бросили, ушли в охрану, потом начали писать. Я – в полицию. Судьба, да?

Я молча кивнул, отступил на шаг и жестом пригласил его в квартиру. За ним вошли двое в штатском – не произнеся ни слова, они тут же начали осматривать комнаты: один приоткрывал дверцы шкафов и быстро проводил рукой по одежде, другой отодвигал ящики, перелистывал книги, время от времени поднимая глаза, будто проверяя, слежу ли я за ними.

– Что происходит? – спросил я, стараясь держать голос ровным и даже слегка приподняв подбородок, чтобы придать себе уверенности.

– Вашего приятеля Корнеева задержали по обвинению в революционной деятельности. – Зикуев снял перчатки, аккуратно положил их на стол и провёл ладонью по поверхности, словно проверяя, нет ли пыли. – Его подружка, Ева Горина, написала донос. Упоминала и вас.

Я непроизвольно сжал кулаки, но тут же расслабил пальцы, стараясь не выдать волнения.

– Меня? С какой стати?

– Говорит, вы встречались с Корнеевым в заведении «Куба Либре», обсуждали «опасные идеи». – Он достал блокнот, перелистал страницы, постукивая пальцем по краю. – Вот, например: «Упоминал некоего писателя, который собирает материал о «скрытой стороне системы».

Я усмехнулся, скрестил руки на груди и слегка качнул головой:

– Собираю материал? Я пишу рассказы, офицер. Обычные истории.

Зикуев поднял глаза, в них мелькнула странная полуулыбка. Он медленно обвёл взглядом комнату, задержался на полке с книгами, потом снова посмотрел на меня.

– А я вам верю. В том-то и дело.

Он сделал паузу, провёл рукой по волосам, будто снимая напряжение, и продолжил:

– Знаете, Тихонов, у нас много общего. Оба ушли из медицины. Оба, если вдуматься, верны высокому искусству: я – порядку, вы – слову. И оба не приемлем гламур с его фальшивыми ценностями.

Я молчал, наблюдая, как его люди перекладывают мои бумаги, листают черновики. Один из них приподнял стопку рукописей, заглянул под неё, потом осторожно постучал по стене, проверяя, нет ли тайника.

– Вы ведь понимаете, – продолжил Зикуев тише, сделав шаг ко мне, – что сейчас любое слово может стать уликой?

– Я ничего противозаконного не делал.

– И я не говорю, что делали. – Он закрыл блокнот, провёл пальцем по обложке, затем резко поднял глаза. – Но Ева Горина напугана. А напуганные люди говорят много лишнего. Нам нужно разобраться, где правда, а где – паника.

Один из его спутников подошёл, протянул ему лист. Зикуев пробежал глазами по строкам, слегка нахмурился, потом кивнул и повернул бумагу так, чтобы я тоже мог видеть.

– Вот, например, запись: «Система тестирует людей, как подопытных». Чьё это?

– Это цитата. Из разговора. Я записываю фразы, которые кажутся мне выразительными. Для работы.

Зикуев задумчиво повертел лист в руках, потом поднёс его ближе к глазам, будто пытаясь разглядеть что-то между строк.

– Писатель… – протянул он. – Вы ведь можете повернуть любое слово, как вам удобно. Описать всё так, что даже обыск покажется поэзией.

– А вы можете превратить поэзию в протокол.

Он усмехнулся, откинул голову и на мгновение закрыл глаза, словно представляя эту картину.

– Точно. Мы с вами – две стороны одной медали. Только я обязан искать угрозу, а вы – красоту.

В комнате повисла тишина, нарушаемая лишь шелестом переворачиваемых страниц.

– Как там говорится, «Революции готовят гении, осуществляют фанатики, а плодами революции пользуются подонки»? – выпалил офицер Зикуев, глядя куда-то в угол, будто цитировал невидимого собеседника.

– Участи гениев и фанатиков едва ли можно позавидовать, – заметил я, сделав шаг к окну и глядя на тёмную улицу. – Эти люди гибнут в борьбе, либо во время самого переворота, либо уже после его завершения их уничтожают в тюрьмах и застенках те, кого они по собственной неосторожности привели к власти. В общем, приведут какой-то сброд и играй по их правилам. А не захочешь – пустим в расход.

– А главный парадокс знаете? – Зикуев подошёл ближе, понизил голос и посмотрел мне прямо в глаза. – Главный парадокс борцов с системой в том, что любой их удар по системе, который её не убивает или не перезагружает, делает её только сильнее…

– А насчёт писательской славы… – Он вздохнул и сделал паузу, словно подбирая самые сочные примеры. – Давайте вспомним Ницше. Ну, тот самый, с усами, который про сверхчеловека. Забавно, да? Сам-то в итоге провёл последние одиннадцать лет не в роли сверхчеловека, а в психушке. Вот такая вот ирония!

– Или возьмём, к примеру, наше всё – Пушкина. Ну кто бы мог подумать, что гений русской литературы схлестнётся в какой-то дурацкой дуэли и сложит голову? И вот скажите мне: они действительно добились того, о чём мечтали? Принесла им эта погоня за славой хоть каплю счастья?

Зикуев шагнул ближе, и в его голосе зазвучала та самая непоколебимая уверенность, с которой обычно вещают непреложные истины:

– А может, они просто стали заложниками собственного тщеславия? Ну правда, посмотрите: амбиции и гордыня – это как скользкая горка вниз. Чем выше забираешься, тем больнее падать. Ну старается человек, из кожи вон лезет, лишь бы не прослыть никчёмным. А в результате – всё равно под общую дудку пляшет. А уж что эта «общая дудка» играет… То безвкусица чистая, то прямо-таки откровенная пошлость.

– Так что, стоит ли эта «гениальность» таких жертв? Хотя, думаю, вы и сами всё прекрасно понимаете, а? Ну да ладно, не стану вас задерживать, – наконец сказал Зикуев. – Но прошу: будьте осторожнее. В такие времена даже тень сомнения может стать цепной реакцией.

Он кивнул своим, и они начали собираться. Перед выходом он обернулся:

– Если вдруг вспомните что-то важное… или если Ева Горина свяжется с вами – дайте знать. Это в наших общих интересах.

Дверь закрылась. Я остался один, в разворошённой квартире, среди разбросанных бумаг. За окном всё так же падал дождь, смывая следы прошедшего дня. Но теперь в этом шуме мне слышался иной ритм – не городской гул, а что-то более тревожное, будто шёпот невидимых шестерёнок, работающих в темноте.

А на следующий день у меня было какое-то дурное предчувствие – оно висело в воздухе, словно тяжёлый туман, пропитывало каждую мысль, заставляло вздрагивать от любого резкого звука. Я сидел у телевизора, механически переключая каналы. Хотелось заглушить мысли, найти хоть что-то обыденное, нейтральное, лишь бы не думать о недавнем визите полиции.

Пальцы сами крутили пульт – один канал, другой, третий… Новости, мелодрамы, документалки о дикой природе, рекламные ролики – всё сливалось в пёструю круговерть, но ни одно изображение не задерживалось в сознании дольше пары секунд.

Я словно пытался утопить себя в этом потоке, спрятаться за экраном от реальности, которая стучалась в дверь.

Вдруг экран вспыхнул экстренным выпуском. На фоне стерильно‑белого зала с хромированными панелями стоял главный учёный города – Арахнов. Его лицо, обрамлённое седыми висками и тонкими очками, излучало холодную уверенность, почти надменность. За его спиной мерцали графики и схемы, похожие на кардиограммы неведомого чудовища, пульсирующие зловещими линиями.

«Вчера в следственном изоляторе скончался Леонид Корнеев, задержанный по подозрению в антигосударственной деятельности. По результатам вскрытия установлено: причиной смерти стал вирус Коричневой чумы – мутировавшая форма патогена. Мы призываем граждан сохранять спокойствие и строго соблюдать санитарные предписания».

Экран погас. Я вскочил, едва не опрокинув кресло. В груди всё сжалось, в висках застучала кровь.

Враньё. Чистое, циничное враньё.

Корнеев не мог умереть от вируса. Его убили. Убили, потому что он говорил то, что другие боялись услышать. Потому что он назвал вещи своими именами: эксперименты, контроль, ложь. Он видел то, что пряталось за фасадом «научного прогресса», за красивыми словами о «благе человечества».

Я подошёл к окну. Город внизу жил своей жизнью: люди спешили по тротуарам, светофоры мигали, витрины сверкали. Всё выглядело так, будто ничего не произошло. Но я знал правду.

И тут меня накрыло волной сожаления – острой, обжигающей, почти физической боли. Ведь ещё совсем недавно мы с ним виделись. Я помнил его взгляд – напряжённый, но полный веры, который, казалось, говорил: «Нам нужно объединиться. Ты можешь помочь – твои слова дойдут до людей. Вместе мы сможем показать им правду, остановить это безумие».

А я… Что я ответил? Еле слышно, отводя глаза, будто стыдясь самого себя: «Это не моя война. Я просто писатель». Как же это было малодушно! Я отмахнулся от него, спрятался за страхом, за удобной позицией «наблюдателя».

Я предпочёл остаться в стороне, пока он шёл вперёд – один, против всей этой машины. Теперь было уже слишком поздно. Его больше нет.

Живёшь – и всё чаще ощущаешь себя каким-то сычом: тихой, почти призрачной тенью. Ты здесь, но словно вне привычного течения жизни. Вокруг – непрерывная суета, гул голосов, торопливые шаги, вспышки света, калейдоскоп событий. Люди спешат, наполняют дни делами и разговорами. А ты… ты остаёшься в стороне.

В голове невольно всплывают строки Тютчева – его «Silentium!»:

«Молчи, скрывайся и таи И чувства и мечты свои…»

3

Каждый скрип лифта, каждый звонок в дверь заставляли сердце сжиматься. Но дни шли – и ничего не происходило. Ни обысков, ни вызовов, ни даже косого взгляда от прохожих. Словно все вдруг решили, что я невидимка.

Это было странно. Слишком странно.

А как-то раз в том же баре, где я обычно трудился над книгой в свободное время, появилась Ева Горина.

Она вошла, нервно оглядываясь, и направилась прямо ко мне. Её лицо, ещё недавно холодное и уверенное, теперь выглядело измученным – под глазами тени, пальцы дрожали.

– Вы хотели меня видеть, – сказала она, не дожидаясь вопроса. – Я пришла.

Я отодвинул чашку, посмотрел ей в глаза:

– Почему вы сдали Корнеева?

Она вздрогнула, словно от удара. Молчала долго, потом выдохнула:

– Мне сказали… что если я не напишу донос, то пострадает она.

– Кто?

– Соня. Моя двоюродная сестра.

В этот момент дверь бара приоткрылась, и в зал вошла девушка. Я узнал её сразу – Соня Витова. Милая, с рыжими волосами, заплетёнными в небрежную косу. Она не заметила нас, села за дальний столик, достала книгу.

Я невольно поднялся. Ева проследила за моим взглядом и прошептала:

– Не подходите. Пожалуйста.

Но я уже шёл к её столику.

Соня не торопилась поднимать глаза. Она была поглощена чтением потрёпанного сборника стихов. На обложке я разглядел имя: Уильям Блейк. Один из моих любимых поэтов и художников. Загадочная улыбка Сони обладала какой-то магнетической силой. Я заворожённо глядел в её сторону и не мог оторвать взгляда. Я всё думал, кого же она мне напоминает…

– Простите, – сказал я, стараясь говорить тихо. – Вы тоже любите Блейка? А знаете, вы мне напоминаете одну актрису.

В её глазах не было страха – только спокойная ясность, будто она давно ждала этого вопроса.

– «Ведь ты и сам – частица вечности.

Молись своей же человечности». – процитировала она. – Это ведь о том, как человек обретает себя, не так ли? А что за актриса?

Я сел напротив, не спросив разрешения. Что-то в её голосе, в манере держать книгу, в том, как она произносила слова, заставило меня понять: это не случайность.

– Вы знали, что я приду? – спросил я прямо.

Она улыбнулась, но не ответила. Вместо этого она повторила свой вопрос:

– Так что за актриса?

– Джуди Гарленд. Она ещё играла Дороти в «Волшебнике страны Оз».

За окном снова начал накрапывать дождь, размывая очертания города. Но здесь, за этим столиком, время будто остановилось. Я понял: всё, что происходило до этого – обыск, смерть Корнеева, статья, – было лишь предисловием.

А теперь начинается настоящая история.

Постепенно мы с ней сблизились настолько, что однажды отправились ко мне домой.

В уютной атмосфере я включил одну из тех песен, что неизменно пробуждают тёплые чувства в сердцах романтичных натур. Мелодия наполнила пространство, и Соня сразу оживилась.

– Да ты поклонник ретро! – воскликнула она и тут же начала плавно двигать плечами в такт заводной музыке.

– Я бы сказал, в этой композиции чувствуется душа… Разве что звучит она не с граммофона, – с улыбкой заметил я, разливая вино по бокалам.

Я заворожённо наблюдал, как она танцует под звуки давно ушедшей эпохи. В приглушённом свете подвесной лампы её волосы переливались, словно драгоценные камни, играя множеством оттенков. На мгновение мне даже показалось, что мы перенеслись в иной мир – в мир, где всё старое, столь дорогое моему сердцу, вдруг обрело новую жизнь.

– Это же «Heart and Soul», верно? – спросила Соня, останавливаясь.

– Ого! Похоже, я здесь не единственный ценитель ретро.

– Да, не единственный, – игриво ответила она, опускаясь в кресло. Взяв из моих рук бокал с вином, она загадочно улыбнулась.

Сделав глоток, Соня продолжила:

– А ты знаешь… Я ощущаю себя в этом мире гостьей.

– Я тоже… – тихо ответил я. – Сколько себя помню, всегда и везде чувствовал себя чужим – словно птица, которую вырвали из естественной среды обитания и поместили в клетку.

– Погоди-ка, мне даже вспомнилась одна притча. Вот, послушай!

Жил в одном городе на Востоке некто, кто считал себя Великим Драматургом. Он был настолько тщеславным и завистливым, что убедил себя, что он единственный, кто умеет писать пьесы, хотя сам играл в пьесе более великой, чем та, что он пытался поставить на сцене своего мнимого величия. И вот как-то, видимо, от скуки, задумал этот Великий Драматург разыграть одну очень странную и жестокую по своему замыслу пьесу, где он, возомнивший себя царём и богом, приказал своей страже заковать в цепи всех жителей города в подземелье. В подземелье его персонажи могли наблюдать скользящие по стене тени, некие причудливые узоры, которые принимали привлекательную форму. Именно это и было их единственным развлечением. Узники жили этими тенями, точно они спали в саркофагах, в пыли и липкой паутине, и видели сны о славе, о могуществе и разных грубых удовольствиях, не понимая, что они находятся в могиле и что сны их только безумие человеческое, мерцающее марево, которое насылает Великий Драматург. Но однажды к Великому Драматургу пришла Дева в Зелёном плаще и предрекла, что придёт Освободитель, который откроет людям Путь к Свету, и падёт ярмо всякого рабства, обратится в ничто власть самозваного правителя, а некогда пленённые души наконец-то войдут в Царство Света. Достигнув Царства Света, они, эти души, облачатся в светлые одежды и обретут свой дом.

– Что ты несёшь, безумная?! – смеялся Великий Драматург над провидицей, восседая на своём троне, а затем перешёл на грозный тон:

– Я… я истинный правитель, чтоб ты знала! Только мне все подчиняются. И нет другого.

– Ты, видно, слепец, либо избалованный ребёнок, если думаешь, что единственный в своём роде, что тебя никто не разоблачит, не свергнет… – возразила Дева в Зелёном плаще, – ну да, как же! И чем же, интересно, ты тогда отличаешься от тех бедняг, которые видят сны?

И тут лицо Великого Драматурга омрачилось. Казалось, на него впервые легла глубокая тень… тень сомнения.

– Эта притча… она о нас, – тихо произнёс я, глядя на Соню. – О каждом, кто чувствует себя не на своём месте.

– Великий Драматург – это не просто тиран. Это система, которая убеждает нас, что её правила – единственно возможные. Что наши мечты, наши мысли – лишь тени на стене.

Я задумался. В голове всплыли слова Корнеева: «Когда кто-то ставит эксперименты… над людьми. Тихо, незаметно».

– Но кто тогда Дева в Зелёном плаще? – спросил я. – И кто этот Освободитель?

Соня улыбнулась, но в её глазах стояла грусть.

– Может, Дева – это каждый, кто решается сказать правду. А Освободитель… он не придёт извне. Он уже здесь. В нас.

За окном дождь усилился, капли стучали по стеклу, словно пытались что-то донести.

– Ты веришь, что мы можем что-то изменить? – спросил я прямо.

– Мы уже меняем, – ответила Соня. – Каждый раз, когда отказываемся принимать тени за реальность. Каждый раз, когда говорим: «Это не мой сон».

А между тем это вечное качание маятника, или движение по кругу, подобно тем же стрелкам циферблата. Тик-так. Тик-так. Сейчас человек ломает крепость, а спустя время – сам выковывает новые цепи, потому что устал… банально устал от бескрайности звёздного простора, от бесконечного движения в никуда. Все мы одновременно и бунтари, и тюремщики, то восстаём против властителей этого мира, то попадаем в тюрьму, или находимся в ней с самого начала, что можно считать вполне добровольным заключением, которым довольствуется подавляющее большинство. А иногда мы сами становимся этими властителями и начинаем угнетать других. Это непрерывный цикл… как цикл времён года, приливов и отливов, рождения и смерти. Но знаешь, в каждом из нас есть частичка Всевышнего, понимаешь, божественная искра… и она ждёт своего пробуждения.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.