Артём Соломонов Частица вечности

Предисловие

Эти записки я обнаружил совсем недавно в баре «Куба Либре», с которым, можно сказать, сроднился. Вот уже как восемь лет работаю в этом заведении официантом.

Ох уж эти бесконечные застолья, эти циркачества, танцульки, неистребимое свинство со стороны посетителей, принятие заказов от этих самых посетителей, получение от них расчёта за услуги, уборка столов, сервировка столов, придирки начальства и… снова застолья!

Похоже на день сурка, не так ли? Что ж, так и есть! Хотя, надо сказать, что за дверью этого заведения творилось чёрт знает что. Страшный ураган сметал всё на своём пути. Будто бы всё говорило о гибели прежнего мира. Не знаю, лично меня не покидало чувство… Это странное чувство тревоги, что завтра может никогда не наступить. И вот, как раз в один из таких дней, к концу рабочей смены, я обнаружил ту самую рукопись, на одном из листов было написано: «Записки Арсения Тихонова».

Это был мужчина с бронзово-смуглым лицом (и тут, конечно, нельзя не вспомнить профиль Данте, особенно учитывая красную толстовку, в которую был одет автор записок), среднего роста и худощавого сложения.

Разве что нос у него не орлиный, а вполне себе прямой, в отличие от великого флорентийца. На вид ему было тридцать пять или около того. «Без сомнения, этот человек был настоящим сычом!», – подумал тогда я. Да… есть такой тип людей, который нынче модно называть «сычами». Речь идёт о тех людях, что ведут затворнический образ жизни. Что-то вроде шизоида или интроверта в очках (а впрочем, необязательно в очках), но с заворожённым взглядом лунатика и держащего в руках какую-нибудь книгу, а может, и вовсе облепленного с ног до головы книгами. Ну разве это не излюбленные ярлыки в наше время?

Не таким ли перед нами предстаёт образ странного и замкнутого в себе человека? Так или иначе все эти «сычи» предпочитают проводить время в гордом одиночестве, оставаясь незамеченными, среди непроходимых лесов или где-нибудь в горах, если не сказать в заоблачных высях, где им якобы открывается совершенно иной мир, где обитают Великие… Да-да, те самые Великие, благодаря которым мы имеем все на сегодняшний день известные плоды цивилизации: поэзию, философию, науку, музыку, живопись, театр. Должно быть, поэтому такой птице, как сыч, нет дела до всех этих социальных игр и развлечений, до бесконечных интриг, грязных сплетен и пустой болтовни. Ведь сыч занят по-настоящему серьёзным делом, не каким-то там стяжательством, подобно Кощею Бессмертному, или стремлением к власти, а тем, что действительно должно занимать настоящего мыслящего человека – самопознанием. Ну помните, есть ещё надпись на стене храма в Дельфах: «Познай самого себя». Ох, кем она только не произносилась! Да и потом, это самопознание или, если угодно, «самокопание» может для него стать проклятием, и тому ярчайший пример герой Сервантеса – Дон Кихот, который, как известно, тоже пытался докопаться до смысла прочитанных им романов. Тут ещё стоит сказать, что образ странствующего рыцаря был близок и самому автору. И дело тут вовсе не в упоминаниях, которые делаются по ходу повествования, а в том, что читается между строк. Кстати, эти одиночки и работу-то находят себе именно такую, где взаимодействие с другими людьми сведено к минимуму, где у них имеется этакая возможность поддерживать связь с Великими, с тем чарующим и бесконечно благодатным потоком, что проходит сквозь всё их существо… А потом кто-нибудь из нас, скажем, обычный официант, совершенно случайно, становится свидетелем гениальности человеческого духа.

Что ж, ладно, а теперь вернёмся к самому Тихонову. В этот день мне дали выходной, но неожиданно вызвали на работу (как случалось не раз), поэтому настроение, прямо скажу, у меня было на нуле. Ладно бы я работал врачом на скорой и спасал жизни, но ведь в ресторане никто не пострадает, если официант не выйдет на смену. Ну серьёзно!

Так вот, этот Арсений Тихонов сидел напротив меня с растрёпанной головой, словно только что пробудился от долгого сна. Он что-то писал – торопливо, почти судорожно, будто боялся не успеть запечатлеть ускользающую мысль. Что именно он выводил на бумаге, было совершенно непонятно: то ли строки стихов, то ли обрывки дневниковых записей, то ли бессвязные заметки, имеющие смысл лишь для него одного. Если честно, он мне сразу показался чудаком.

– Вы будете что-нибудь заказывать? – спросил я, невольно глядя на настенные часы в виде токороро – кубинской птицы, символизирующей свободу. По легенде, она гибнет в неволе. Её крылья, казалось, трепетали в тусклом свете лампы, словно пытались взлететь, но были прикованы к стене.

Наконец, писатель оторвался от своего занятия и поднял на меня глаза.

– Что, извините? – переспросил он, не сразу осознав, что вопрос адресован ему. Его пальцы всё ещё сжимали ручку, будто это единственный якорь, удерживающий его на этом свете.

– Вы будете заказывать? – громче повторил я, сжимая в руке меню, словно пытаясь этим жестом вернуть его к реальности. На этот раз он отвлёкся окончательно. Медленно, будто преодолевая невидимое сопротивление, он закрыл тетрадь, отложил ручку и бросил на меня рассеянный взгляд – взгляд человека, только что вернувшегося из далёкого странствия.

– Прошу прощения, должно быть, я находился в трансе. Со мной такое случается иногда. Чашку кофе, пожалуйста.

– И всё?

– Да, думаю, этого будет достаточно.

– Хорошо. Будет сделано.

Когда я вернулся с кофе, любопытство всё же пересилило. Я поставил чашку на стол и, чуть помедлив, спросил:

– А что вы пишете?

Он поднял глаза – в них мелькнула тень улыбки, доброй и вместе с тем усталой.

– Да это что-то вроде дневника, – ответил он мягким голосом.

– Вернее, не совсем дневника. Скорее, попытки уловить то, что ускользает. Мысли, образы, обрывки снов… Всё то, что обычно тонет в шуме повседневности.

Затем он перевёл взгляд на окно. За стеклом бесновалась настоящая буря: ветер рвал ветви деревьев, дождь стегал по стёклам, а небо, чёрное и грозное, казалось, вот-вот обрушится на землю. В этом хаосе было что-то гипнотическое, что-то заставляющее задуматься о хрупкости человеческого бытия. Выдержав долгую паузу, он продолжил, и в его голосе прозвучала тихая, почти философская нота:

– Вероятно, мы все спим. Как говорили древние: Vita somnium breve.1

Мы думаем, что бодрствуем, что осознаём себя, но на самом деле лишь скользим по поверхности.

На этом наш диалог прервался: меня позвал один из тех надоедливых посетителей, которому постоянно что-то надо. То ему водочки принеси, то селёдочки, то закусончика какого-нибудь.

А когда я освободился, от Тихонова и след простыл… Только эти помятые и исписанные корявым почерком листы бумаги, упавшие под стол и попавшие в руки обычного официанта. А ведь этот официант когда-то мечтал стать художником. Да-да, в самом деле!

И работу-то свою терпеть не может, ну точно как автор этой истории! Что же до самих записок Тихонова, этих мутных, местами мудрёных и в то же время наполненных какой-то неизъяснимой тоской, то должен сказать, что, попадись мне эти письмена в другое время, скажем, накануне свидания с девушкой, я бы их, конечно, не задумываясь выбросил в урну.

Однако я ни в коем случае не берусь судить об этой книге, пусть каждый читатель сделает это, как велит ему внутренняя Фемида!

Записки Арсения Тихонова

Hello darkness, my old friend.2

1

Зазвенел будильник-сирена, и он, этот будильник, до того громкий, что вся тишина мигом обратилась в прах и нет места, чтобы спрятаться от этой режущей слух какофонии.

Человек открыл глаза. Потолок над головой всё равно что крышка гроба.

Потягиваясь, он зевнул во весь рот, недовольно встал с кровати и… первым делом поплёлся куда? Правильно, в ванную, сделал там свои дела и, собравшись, побежал, как идиот, на остановку. Спустя каких-то минут пять или около того он уже в автобусе, если, конечно, повезёт, да и то в забитом до отказа людьми. Стоит он такой, уныло уткнувшись лбом в холодное запотевшее стекло, в наушниках играет «The Sound of Silence».

И снова… и снова это неотступное чувство: ему казалось, что всё вокруг давит, сжимается, точно его поместили в гроб, в котором невозможно дышать.

Этот человек я. Арсений Тихонов, тридцати лет от роду, работаю охранником в детском саду. Медицинский я в своё время бросил. Как-то не сложилось.

Живу в районе, который давно считается неблагополучным.

Ещё полгода назад всё казалось относительно привычным, но затем пришла чума.

Теперь она словно невидимый хищник, который держит в страхе каждый дом, каждую улицу. Что же касается моих увлечений, то здесь стоит рассказать вот о чём…

Будучи студентом медицинского, я однажды совершенно случайно открыл для себя мир поэзии. Поначалу это было скорее бегством от напряжённой учёбы – искал способ переключиться, в противовес бесконечным конспектам и практическим занятиям.

Но очень скоро это «бегство» переросло в подлинное увлечение.

Особенно сильное впечатление на меня произвели произведения Джона Китса и Уильяма Блейка. В лирике Китса я обнаружил удивительную гармонию между чувственностью и философской глубиной – его способность соединять красоту природы с размышлениями о вечности буквально завораживала. А Блейк поразил меня своей визионерской силой, смелым символизмом и умением видеть за гранью обыденного. Погружаясь в их стихи, я начал всё чаще задумываться о том, как сам мог бы выразить свои мысли и переживания. Постепенно эти размышления переросли в действия: я стал делать первые попытки.

А где ещё есть столько свободного времени, как не в охране?

Сиди себе, читай целыми днями, строчи свои тексты, бездельничай, потом снова читай и строчи… и снова бездельничай, наблюдая как вокруг тебя суетятся все эти то орущие, то ржущие люди и мешают творческому процессу. Да ещё эти назойливые посетители, которым приходится без конца открывать дверь и вдобавок объяснять, куда пройти, точно я лакей какой-то.

Знали бы они, что у него там внутри творится… у этого чудака, погружённого в свои крамольные мыслишки.

И если не бранные слова, которые он время от времени бубнит себе под нос, как старый дед, то давно бы взорвался. Честное слово!

Долгое время ему казалось, что он был рождён для чего-то великого.

То, что он способен создать нечто стоящее.

Пусть не по масштабу – это было бы слишком самонадеянно, – но хотя бы по своему замыслу оно могло бы встать в один ряд с творениями Данте, Шекспира, Пушкина. Он мечтал о произведении, которое не стыдно будет показать людям. А что в итоге? Реальность обрушилась на него, как оползень, сметая все наброски и планы. Вместо одобрения он услышал холодный, расчётливый голос, будто из-за толстой стены: «Расслабься, дорогой. Можешь не надрываться! Это вовсе никому не нужно! И ты никому не нужен». Голоса вокруг звучали жёстко и беспощадно: «Не можешь нам дать хлеба и зрелищ? Не можешь обеспечить нас мексиканскими страстями и экшеном? Так уступи же, уступи место тем, кто этим занимается. А со своими опусами к нам не лезь лучше». И в довершение, словно насмешка судьбы, доносилось: «А ты, знаешь что, последуй-ка примеру Гоголя!»

И вот с поникшей головою стоит наш гений и думает:

«В самом деле, Гоголь вон взял и сжёг свой второй том «Мёртвых душ». Скорее всего, даже наблюдал, как чернеет в камине его рукопись, как пламя, безжалостное пламя, стремительно пожирает, возможно, самый главный труд его жизни, а Кафка, в отличие от нашего Николая Васильевича, что-то не решился предать огню свои произведения, вместо этого он поручил это довольно ответственное дело другу Максу Броду. Ай да Кафка! Мне вот интересно, а знал ли он, что у Макса духу не хватит уничтожить его наследие? Или же на это и был расчёт? Так, так! А к чему я это всё? А, наверное, к тому, что всё-таки хорошо иметь такого друга, который позаботится, чтобы тебя не забыли.»

2

Вечером, возвращаясь домой, я зашёл в бар «Куба Либре». За окном мерцали городские огни – расплывчатые пятна света, размытые струями моросящего дождя, который тихо стучал по стеклу.

Внутри царила особая атмосфера: приглушённый свет мягко ложился на столики, в воздухе плыли мелодии, перемежаясь со звоном бокалов и гулом разговоров.

Столики были расставлены с нарочитой теснотой, будто вопреки пандемийным предписаниям: гости то и дело поднимаются, чокаются, перебрасываются шутками через соседние столики.

Я сидел у барной стойки, вертя в пальцах бокал с виски. А пришёл я туда не столько выпить, сколько понаблюдать – за лицами, интонациями, жестами.

Писатель же нередко черпает вдохновение в случайных встречах, в обрывках чужих разговоров. Сегодняшний вечер казался особенно насыщенным: где-то смеялись, где-то спорили, а за дальним столиком девушка в блестящем платье едва не расплакалась, услышав от спутника что-то резкое.

Бармен, ловко управляясь с шейкером, кивнул на пустой стул рядом со мной:

– Подсажу гостя, не возражаете?

Не дожидаясь ответа, он жестом пригласил к стойке высокого мужчину в тёмном пальто. Тот стряхнул капли дождя с плеч, сел, бросил короткое «Бурбон, чистый» и только тогда взглянул на меня.

– Леонид Корнеев, – представился он, протягивая руку. – Выглядите так, будто ищете сюжет.

Я слегка улыбнулся:

– А вы – будто знаете, где его найти.

Леонид усмехнулся, принял бокал от бармена, сделал глоток. Его глаза, острые и внимательные, скользили по залу, словно сканировали каждого гостя.

– Здесь полно сюжетов. Вот, например, – он кивнул в сторону столика с компанией молодых людей. – Пятеро, все смеются, но один из них явно врёт. Видите, как часто поправляет манжету? Нервничает. А девушка напротив него уже всё поняла, но молчит. Драма на полчаса.

Я пригляделся. Действительно: парень в бежевом пиджаке то и дело касался запястья, а его собеседница, блондинка с холодным взглядом, медленно помешивала коктейль, не отрывая от него глаз.

Сам же Леонид Корнеев производил впечатление человека, привыкшего оставаться в тени, но при этом – неизменно заметного.

Он был высок и худощав, с чуть сутулой осанкой, будто годами носил на плечах невидимую тяжесть. Длинные, нервные пальцы с коротко подстриженными ногтями то и дело сжимались в кулаки или выбивали неслышную дробь по краю барной стойки.

Лицо у него было узкое, с резкими, почти угловатыми чертами: высокий лоб, пересечённый парой глубоких морщин; выступающие скулы; тонкий, слегка искривлённый нос.

Особенно запомнились его глаза – светло-серые, почти стальные, с пронзительным взглядом. Они никогда не оставались на месте: скользили по залу, выхватывали детали, фиксировали мимику, жесты, малейшие изменения в поведении окружающих. В этих глазах читалась не просто наблюдательность, а какая-то хищная настороженность.

Его тёмное пальто, видимо, дорогое, но изрядно поношенное, сидело свободно, скрывая худобу. Когда он снял его, стало видно строгий чёрный свитер и рубашку без галстука – простой, но аккуратный наряд, словно выбранный специально для того, чтобы не привлекать лишнего внимания.

В целом его облик сочетал в себе противоречивые черты: с одной стороны – интеллигентность и сдержанность, с другой – внутреннее напряжение, будто в нём постоянно шла невидимая борьба.

– Вы наблюдательны, – заметил я.

– Привычка. Когда ищешь подвох, начинаешь замечать детали. – Леонид снова отпил бурбон. – Вы писатель, да? Видел вас тут пару раз с блокнотом.

– Было дело. Сейчас больше слушаю.

– Мудрое решение. Слова – как взрывчатка: если не рассчитать силу, можно навредить. Особенно сейчас.

Я насторожился. В тоне Леонида прозвучало что-то большее, чем просто наблюдение.

– Сейчас – это когда?

Леонид чуть наклонился вперёд, голос стал тише:

– Когда кто-то ставит эксперименты. Не над мышами или бактериями. Над людьми. Тихо, незаметно. Под видом заботы, прогресса, безопасности.

Я сжал бокал. Я не очень-то любил разговоров о «тайных силах» – слишком часто они оборачивались паранойей. Но в словах собеседника была холодная уверенность, будто он говорил не о теориях, а о фактах.

– Вы знаете, о чём говорите? А как же новая разновидность чумы, что сейчас вовсю свирепствует?

– Да это же он её породил… – Корнеев почти зарычал, голос его дрогнул на последнем слове. – Арах…

В этот миг к их столику приблизилась девушка – та самая блондинка из компании у окна. На губах её играла улыбка, адресованная Леониду, но глаза оставались напряжёнными, выдавая внутреннее беспокойство.

– Лёня, ты опять за своё? – её голос звучал легко, но в нём сквозила тревога. – Не пугай человека.

Леонид лишь пожал плечами:

– Я не пугаю. Я предупреждаю.

Девушка перевела взгляд на меня, словно оценивая.

– Вы его не слушайте. Он вечно видит заговоры там, где просто… – она запнулась, будто подбирая слово, – …обычная жизнь.

– Обычная жизнь, – повторил Леонид, глядя ей в глаза, – это когда ты сам решаешь, что пить, куда идти, о чём думать. А не когда тебе говорят, что «так безопаснее».

Девушка фыркнула, махнула рукой и вернулась к своему столику. Корнеев проводил её взглядом, потом снова повернулся ко мне.

– Видите? Она боится. Не меня. Того, что я говорю. Потому что где-то внутри понимает: я прав.

Я помолчал, наблюдая за происходящим. Бармен протирал бокалы – сначала провёл салфеткой по краю, потом по ножке, поставил на место и взялся за следующий.

Пара за соседним столиком смеялась: мужчина прикрывал рот рукой, будто стеснялся громкого смеха, а женщина трясла головой, отбрасывая волосы с лица. За окном мелькали огни – вывеска кафе напротив мигала жёлтым, фары машин прорезали темноту короткими вспышками.

Всё выглядело буднично, привычно, но отчего-то казалось хрупким, как старое стекло с трещинами.

Корнеев встал из-за стола – плавно, почти незаметно. Сделал несколько шагов к пианино, слегка покачивая рукой. Я только и успел подумать: «Он ещё здесь» – а он уже сел у инструмента, провёл пальцами по крышке, стёр какую-то невидимую пылинку.

А я будто выпал из времени. Очнулся, когда услышал скрип скамьи и почувствовал, как воздух в зале стал гуще, будто все затаили дыхание. Корнеев сидел у пианино, пальцы замерли над клавишами, а я каким-то образом оказался рядом. Не помню, как подошёл – просто вдруг осознал, что стою в двух шагах, вижу узоры на лакированной поверхности инструмента, замечаю царапину возле третьей клавиши.

Он взглянул на меня – чуть улыбнулся, – и опустил пальцы на клавиши. Зал окутала первая нота, глубокая и чистая. Заиграл ноктюрн Шопена до-диез минор. Пальцы Леонида двигались легко: то задерживались на одной клавише, то быстро перебегали по ряду, то замирали на мгновение, прежде чем нажать следующую. Иногда они быстро перескакивали через несколько, словно танцевали. Сначала звуки были тихими – отдельные ноты висели в воздухе, как капли дождя на паутине. Потом мелодия стала громче: аккорды гуще, басы глубже. Кто-то за соседним столом перестал говорить, кто-то повернул голову в сторону пианино.

За спиной Корнеева собрались несколько человек. Среди них – Ева Горина, блондинка с аккуратной причёской, в светлом сарафане. Она скрестила руки на груди, поправила лямку платья и слегка наклонила голову, прислушиваясь. Рядом с ней – Анна, знойная брюнетка в вечернем чёрном платье. Она держала бокал с вином, крутила его в пальцах, наблюдая, как жидкость отливает тёмно-красным в свете ламп, а затем сделала глоток и облизнула губы.

– Ну и ну, – протянула Ева, постукивая пальцем по предплечью. – Корнеев, а ты, оказывается, не только заговоры обсуждать умеешь. Кто бы мог подумать, что у тебя такие… музыкальные таланты.

Корнеев улыбнулся, не отрывая взгляда от клавиш. Его пальцы продолжали двигаться: то плавно скользили, то резко нажимали, то замирали на мгновение.

– Таланты? – хмыкнула Анна, покрутила бокал в руке и сделала ещё глоток. – Это не талант. Это… как дыхание. Он просто не может не играть. Верно, Корнеев?

Корнеев не ответил. Но его игра изменилась: пальцы задвигались быстрее, аккорды стали резче, потом снова смягчились. Он слегка наклонился к клавишам, будто хотел услышать звук ещё ближе.

– А где Соня? – спросила Ева, оглядываясь и хмуря брови. – Она же обещала прийти.

Анна пожала плечами:

– Соня? О, она всегда опаздывает. Или не приходит вовсе. Ты же её знаешь – вечно где-то в облаках.

Ева фыркнула:

– В облаках? Скорее, в своих фантазиях. Я вот предпочитаю реальность. Дети, школа, уроки… Всё чётко, по расписанию. Никаких сюрпризов.

Анна усмехнулась:

– Сюрпризы – это жизнь, Ева. Без них скучно.

– Скучно? – Ева подняла брови. – А мне кажется, что без них спокойно. Знаешь, как я люблю, когда всё понятно и предсказуемо.

– Предсказуемо? – Анна покачала головой. – Это как смотреть на одну и ту же картину каждый день. Рано или поздно она начнёт тебя душить.

– Зато она не обманет, – парировала Ева. – А твои сюрпризы… Они как фейерверк: красиво, но потом остаётся только пепел.

Анна не ответила, снова пригубила вино, её взгляд вернулся к Корнееву. Он играл, слегка покачиваясь в такт музыке, иногда прикрывал глаза на особенно длинных нотах.

Музыка достигла пика – резкие, громкие аккорды заполнили зал. Потом постепенно стихла: звуки становились тише, мягче, пока не остались только лёгкие, едва уловимые ноты. Корнеев задержал пальцы на клавишах, подождал несколько секунд, давая звуку раствориться, и опустил руки на колени.

В зале повисла тишина. Где-то далеко звякнула посуда, кто-то кашлянул, зашуршали стулья.

– Ну что, – сказал Корнеев, поворачиваясь к подругам. – Как вам?

– Потрясающе, – выдохнула Анна. – Ты будто рассказал целую историю.

– Историю? – переспросила Ева, приподняв бровь и слегка покачав головой. – Мне показалось, это просто музыка. Красивая, но… без сюжета.

Корнеев улыбнулся:

– Музыка – это и есть сюжет. Только каждый слышит свой.

Анна кивнула, её взгляд на мгновение стал задумчивым. Ева пожала плечами, снова скрестила руки и пробормотала:

– Ну, если так… То я, видимо, не очень хороший слушатель.

– Ты просто слушаешь ушами, – мягко сказала Анна. – А надо сердцем.

Ева открыла рот, чтобы ответить, но в этот момент к столику подошёл официант, поставил перед Анной новый бокал вина и вежливо улыбнулся. Разговор прервался.

Корнеев остался сидеть за пианино.

Его пальцы лениво постукивали по лакированной крышке. Взгляд был устремлён в сторону окна, будто он видел что-то за пределами зала.

Я подошёл ближе.

– Ненавижу… – я сделал паузу, подбирая слова, – ненавижу, когда за благочестивой маской прячут гниль.

Леонид поднял на меня глаза. В них не было удивления – только холодная, горькая уверенность. Он не стал ничего говорить: просто сжал губы и едва заметно наклонил голову. Этого было достаточно.

С тех пор как я познакомился с Корнеевым, прошло уже некоторое время – мы успели по-настоящему подружиться. Он ввёл меня в свой круг: познакомил с Евой, Анной и несколькими местными интеллектуалами.

Однажды мы договорились о встрече: Леонид должен был прийти, чтобы обсудить со мной что-то очень важное.

Тогда в воздухе привычно витал аромат крепкого кофе и едва уловимый запах слегка подгоревшего тоста. За соседними столиками завсегдатаи непринуждённо перебрасывались шутками, а за стойкой бармен методично протирал бокалы – словно исполнял какой-то древний, неизменный ритуал.

Я всё ещё размышлял над словами Леонида: «Начать писать. Но не истории. Правду». Правда… Она словно острый нож: может исцелить – а может и полоснуть так, что мало не покажется. Особенно если резать по живому.

Дверь тихо скрипнула, и в зал вошёл Корнеев. Леонид сразу заметил меня, слегка кивнул и направился к столику.

Он усмехнулся – коротко и невесело, – опустился на стул и, глядя куда-то в сторону, произнёс:

– Арсений, я хотел поговорить с вами вот о чём… Хотя, к чему эти церемонии? Дело наше – дрянь. Центр весь в огнях, всё блестит и сияет… А за углом – больницы еле дышат, школы держатся на честном слове. Вот вам и чума!

– Однако у нас есть факты, – продолжил Леонид. – Документы, свидетельства, имена. Я уже кое-что нарыл. И знаю людей, которые готовы заговорить – если гарантировать им безопасность. А знаете, меня очень тронули эти ваши слова…

Он сделал паузу, посмотрел мне прямо в глаза.

– Вы сказали: «Ненавижу, когда за благочестивой маской прячут гниль». И сказали это так искренне, с такой внутренней яростью… Я сразу понял: вы не из тех, кто пройдёт мимо. Видите фальшь – и не можете с ней мириться.