Полная версия:
Артём Фролов Сны санитара Антипьева
- + Увеличить шрифт
- - Уменьшить шрифт
– Ты Худельману об этом говорил?
– Ага. Он прифигел, конечно… Ну так вот. Я тогда ночевать остался у Сапога-то. Утром уезжал, он проводил меня, простились мы очень душевно, обнялись даже. А потом я сел в автобус – смотрю: ё-моё, деньги у меня стырил… Наличку я не ношу обычно, а тут у меня тыщи три как раз с собой было. Он их и слямзил, гад, ночью.
– Да уж…
– Ну, а через пару дней один его дружок позвонил и сказал – умер, мол, Олег. Не сразу удалось выяснить – правда или нет. Оказалось, правда. Долго он лежал в морге – дней десять.
– А чего так?
Нагумов вытащил сигарету.
– Да там какие-то криминальные дела… Экспертизу делали очень подробную. Хотя официальная версия была – последствия гамма-стимуляции с кровоизлиянием в мозг. Как написано в справке: причина смерти – несчастный случай… – усмехнулся и закурил.
– Где хоронили?
– А его кремировали. На Пискарёвке большой крематорий. Недалеко от Центрального судебно-медицинского морга, помнишь?
– Как не помнить…
Более мерзкого места я в своей жизни не видывал. У нас там был цикл по судебной медицине на пятом курсе. Огромное одноэтажное здание среди бескрайних пустырей Пискарёвки. Все его многочисленные залы тусклого кафеля и бетонные коридоры завалены трупами. Туда везут всех неизвестных, найденных где ни попадя, а также погибших насильственной и скоропостижной смертью. Вонь там стоит невероятная. Обугленные и гниющие, червивые и объеденные птицами – всего этого добра там просто навалом. Но нам повезло. Мы с Худельманом собственноручно вскрывали тогда парня, застрелившегося двумя часами ранее. Ещё тёплого, можно сказать. На правом виске зияла дыра. Сами стащили с него одежду, трусы, носки… Вскрыли грудную клетку, брюшную полость. Сняв скальп, циркулярной пилой распилили череп; извлекли деформированный, помятый мозг.
В моргах до этого я бывал неоднократно, но только тогда впервые понял, каким мусором становится человеческое тело после смерти. «Помни, человек: ты – прах…»
Когда с черепа сдирают скальп, лицо у трупа приобретает неестественное, глупое, беспомощное выражение…
А теперь, значит, туда угодил Сапожков.
– В морге было прощание. Отпевали даже. Хотя отпевание было… – Миша опять поморщился. – Поп второпях кадилом помахал (которое, кстати, даже не горело!), чего-то пробубнил. Халтура. Я-то ведь знаю, как это должно быть!
Миша – продвинутый православный с сильным налётом экуменизма.
– Сапожков лежал в гробу, непохожий на себя.
– Плохо выглядел?
– Я б его не узнал. Во-первых, он долго лежал в морге. Десять дней. Ну и потом, его подробно смотрели судебные эксперты. Волосы непонятно где, лицо перекошенное… Слушай, может, ещё выпьем?
– Давай.
Вернулись на кухню. Нагумов налил себе, я символически поднял свою недопитую.
– Гроб самый дешёвый – фанерный, что ли; обит непонятно чем, нитки во все стороны торчат… Но это ещё ладно. Привезли в крематорий. Там есть большие залы, для торжественных церемоний; мы были в комнате попроще. Занесли гроб, поставили на возвышение. Появился какой-то казённый служащий, произнёс речь…
– Речь? Он что, знал Сапожкова?
– Да нет… Ну, просто дежурная речь, дескать – сегодня мы прощаемся с нашим соотечественником Сапожковым Олегом Алексеевичем… и что-то ещё в том же духе. А потом сказал – ну, все свободны, всего доброго. Я-то ожидал, что сейчас и произойдёт кремация.
– И гроб уедет в геенну огненную?
– Ага. Спрашиваю у служащего – а как же, дескать, сама церемония? А он мне – да вы не беспокойтесь, мы тут всё сделаем; освободите помещение… Я хотел было возмутиться, да не стал. Все вышли, мужик погасил свет и закрыл дверь. А Сапожков остался лежать в тёмной комнате.
Вот вам и «в последний путь»… Сдали человека в утиль, как старый холодильник. И даже взглядом не проводили.
Помолчали. Я размышлял о том, какая судьба ждёт Олега дальше в соответствии с версией о загробной жизни. Миша, словно угадав мои мысли, сказал, глядя перед собой:
– Сапожков попал туда, где ему будет очень несладко. Выбраться он сможет при одном условии – если за него будут много и часто молиться.
И ещё поразмыслив, добавил:
– А если молиться за него мало кто будет, то, значит, и выбраться шансов у него почти нет.
Я иду по коридору клиники. У кабинета онколога сидит шеренга старух в одинаковых дешёвых париках, похожих на скирды сена. «После химиотерапии облысели…» – мелькает мысль. Они провожают меня глазами, синхронно поворачивая головы. Во взглядах, устремлённых на мой белый халат, я привычно замечаю тревогу пополам с надеждой.
Яйца птицы, или Как я стал солдатом
Мы молодые были тогда, волосатые и наглые. Хотя, уж если честно, наглыми были мы, когда нам ничего не угрожало. При виде разжиревшего дембеля-десантника под градусом наглость наша испарялась мгновенно… Трусоватые были ребята. Хилые, дравшиеся только друг с другом (и то в детстве), кроме гитар да палочек барабанных в руки ничего не бравшие. Худосочные рокеры-музыканты.
Как раз тогда мы ПТУ окончили. По восемнадцать лет нам исполнялось, и впереди светила армия.
Идти в армию, конечно, не хотелось. Имелись планы получше: играть свою музыку – вместе, честно и бескомпромиссно – и в скором будущем занять полагающееся место на музыкальном Олимпе.
Только вот с армией надо бы как-то разобраться… Вариантов было два: «косить» по здоровью или поступать в институт. Второй – предпочтительнее. А то назовёшься психом один раз – потом всю жизнь не отмоешься. Зато в институт попадёшь – наоборот, из дурака-пэтэушника в приличные люди выйдешь.
Куда же поступать? Надо бить наверняка. Пока в Питер на электричке из Киришей своих волочились, полистали справочник «Вузы Ленинграда», со знающими людьми поговорили. Нашли беспроигрышный вариант: сельскохозяйственный институт, отделение «Производство яиц и мяса птицы на промышленной основе». Конкурс – ниже не бывает: одна целая пять сотых человека на место.
В основном поступали туда выходцы из махровой сельской местности. Мы среди них как-то чужеродно смотрелись в своей джинсовой амуниции и с волосами до плеч.
Подали документы. Вступительные экзамены – сочинение, биология и химия.
К слову сказать, по химии в девятом классе мы дружно остались на осень. Знаете, что такое «на осень»? Это значит, оценка за год – два балла. Всё лето надо было ходить к химичке, худой женщине с визгливым голосом, заниматься какой-то мурой – пробирки там, колбочки… Химию лучше мы знать не стали, но крови она попортила нам изрядно. В десятом классе тоже, конечно, не особо старались. После школы – ПТУ… В общем, подготовка по вступительным предметам была ещё та.
Сочинение мы написали, с этим-то проблем никогда не было. Лёха цитаты Лермонтова сам сочинил. Я говорю:
– А если просекут?
– Да брось ты, – отвечает. – Что они, всего Лермонтова, что ли, наизусть знают?
Биологию тоже сдали кое-как, напороли чушь какую-то про утконосов, по тройке получили. Последний экзамен – химия. Самый серьёзный.
Я первое задание у соседа справа списал. Правда, потом выяснилось, что вариант был другой, но я это не сразу понял. Всё равно больше ничего написать не мог. Экзаменатор посмотрел в мой листок, потом на меня:
– Чижиков! Ты откуда, – говорит, – такой?
– Из Киришей.
– Вас там что, в Киришах ваших, химии совсем не учат?
– Ну почему ж – совсем? – отвечаю. – Учат в принципе. Но слабо…
– Да уж… Был тут перед тобой ещё один. Тоже волосатый.
Подумал и рукой махнул:
– Ладно, учитесь…
И тройку поставил.
В общем, зачислили нас. Всей командой. Лёха – гитара, вокал, Шурик – бас, я, Валерий Чижиков, – барабаны.
Долго ли, коротко ли, являемся мы на вручение студенческих билетов.
Весь курс новоиспечённый собрался, человек сто. В основном – потенциальные спецы по крупному рогатому скоту, ну и нас, птичников, голов двадцать.
Расселись в аудитории, мы на задний ряд забрались. В президиуме вся местная знать – профессора, доценты; во главе наш декан. Ничего такой мужик, в тройке. На жилете пуговицы в ряд, на голове укладка – лака не меньше флакона вылито. Я думал, он всегда с такой причёской ходит, а потом узнал, что нет, это он для торжества специально постарался.
Сначала они речи говорили, про сельское хозяйство. Потом началось вручение студенческих билетов. Долгая процедура: каждого называют по фамилии, пока он выкарабкивается, пока идёт в президиум… Там ему декан руку жмёт, а тётка с брошкой – документы вручает.
Зато есть возможность рассмотреть будущих однокурсников. А главное – однокурсниц. Оказалось, есть очень интересные особы.
Лёха посидел-посидел, повертелся, заскучал маленько, а потом говорит:
– Давайте будем декану руку жать. Сильно.
– То есть?
Лёха показал глазами:
– Видал? Ему руку все аккуратненько подают… Он подвоха не ожидает. А мы ему – р-раз! – и нажмём по-мужски! Посмотрим на его реакцию. Только уговор – каждый со всех сил жмёт, все трое.
В общем, договорились. Лёха по алфавиту раньше нас идёт, его первого вызвали. Мы с Шуриком сидим, наблюдаем. Вот он к декану подходит, тот улыбается во всю ширь, Лёхе руку пожимает, и вдруг лицо его напряглось как-то, и он говорить перестал. Но руку не отнимает. Лёха, смотрю, тоже напыжился… Потом расслабились оба, руки разняли, и тётка Алексею билет подала. Декан озадаченно так Лёху взглядом проводил, пока тот на место садился.
Слышу, спрашивает декан у тётки:
– Это кто?
А та улыбается лучезарно:
– Это ребята из Киришей.
Потом ещё человек двадцать по списку вызвали, декан увлёкся снова, каждого приветствует, руку трясёт – душка. Дошла очередь и до Шурика со мной. Сначала Шурик к декану подошёл – и тоже поднажал со всей мочи. Но декан в этот раз быстрей среагировал; в глазах блеск такой появился, азарт. Стиснули руки друг другу, покраснели, давят… Потом отодвинулись, тётка Шурику студенческий протянула, а декан у неё спрашивает:
– Тоже из Киришей?
– Точно! – отвечает.
А тут как раз я подхожу. Он увидел, что волосатый, – сразу же подобрался как-то бочком:
– Киришский?
– Киришский! – говорю, и тут он как вцепится мне в руку! Ну, я не оплошал, был готов к броску – схватились мы с ним при всём честном народе. Профессура сидит, смотрит с недоумением, а наш декан вспучился, глаза кровью налились, галстук сбоку, зубы стиснул и шипит:
– Знач-чит, киришский?..
А я жму со всей дури, ладонь вспотела, отдуваюсь и тоже сиплю:
– К-киришский!..
Потом он, видать, опомнился, хватку ослабил, воздух выдохнул. Галстук поправил и тётке говорит:
– Хорошие ребята.
Нормальный он мужик оказался, наш декан…
Так нас в студенты и приняли. А потом учёба началась. Но оказалось всё это неинтересно. Мы в основном репетировали. Вечером в актовом зале (в профкоме как узнали, что мы музыканты, – сразу же нам аппаратуру выделили), ночью в общаге на гитарах с маракасами, а днём спали. Так что было не до учёбы.
Конец ознакомительного фрагмента.
Текст предоставлен ООО «Литрес».
Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.
Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.
Примечания
1
Акустический феномен, встречающийся при аускультации сердца.
2
Тенезмы – ложные мучительные позывы к дефекации, отмечаются при острых инфекционных заболеваниях кишечника, например дизентерии.
3
Мелена – чёрный дёгтеобразный стул при желудочном кровотечении.
