Артур Вэнс Архитекторы Пустоты

Глава 1

ПРЕДИСЛОВИЕ

Прежде чем вы шагнете в этот мир — в тишину между звёзд, позвольте мне сказать несколько слов. Но не тех, что обычно говорят в предисловиях. Я не буду обещать вам лёгкого чтения.

Знаете, есть такая древняя легенда о скульпторе, который влюбился в своё творение. Он высекал её из мрамора день за днём, год за годом, и камень под его руками становился тёплым, живым. А когда он закончил, когда статуя обрела совершенство, — она не заговорила.

Я думаю об этом каждый раз, когда перечитываю эту книгу. О том, как легко подарить форму — и как невозможно подарить душу. О том, как мы, творцы (а каждый из нас в чём-то творец), стремимся к идеалу, забывая, что идеал — это конец.

Эта книга родилась из вопроса, который однажды задал в романе «Груз Памяти» старый синтет с янтарными сенсорами: «Что страшнее — умереть в муках или исчезнуть в блаженстве, даже не заметив этого?»

Я не знал ответа тогда. Не знаю и сейчас. Но я попытался исследовать этот вопрос, создав миры, которые стали моими подопытными. И пришёл к выводу, который, возможно, покажется вам ересью: совершенство — это ловушка. Единственный способ остаться живым — быть немного сломанным.

Поэтому я благодарен тем, кто проложил этот путь. Айзеку Азимову — за его вечный вопрос о машинах, способных на неидеальный поступок. Станиславу Лему — за «Солярис», за эту мучительную невозможность понять Другого. Урсуле Ле Гуин — за миры, где гармония достигается не отсутствием конфликтов, а умением их проживать. Андрею Тарковскому — за его кадры, где в самой ржавой реальности больше жизни, чем в стерильных декорациях рая.

Но главное — я благодарен вам, читатель. Потому что вы сейчас держите в руках не просто книгу. Это — кристалл. В нём застыли голоса тех, кто когда-то задал тот самый вопрос. Если вы приложите ухо к страницам, то, возможно, услышите их шёпот.

А теперь — шагните в Тишину. Она не кусается. Она просто ждёт.

Ваш проводник в мирах, созданных и покинутых,

Артур Вэнс

Глава 1. Цена последней ошибки

Она звала его папой.

Это слово уцелело. Всё остальное — имя жены, запах дома, цвет её волос — превратилось в пепел. Тишина не смогла выжечь только это.

Айан смотрел, как умирает «Надежда».

Звезда пожирала себя. Протонные бури сдирали атмосферу лоскутами, и та улетала в космос, замерзая синими кристаллами. В бункере, где он собрал последних уцелевших, плакали дети. Их было меньше, чем взрослых. Намного меньше.

— Айан. — Голос Лиры в коммуникаторе звучал сухо, как треснувшая земля. — Генератор не выдержит следующего выброса. Если не уйдём сейчас — сгорим все.

Он посмотрел на свои руки. Обычные, человеческие. Они дрожали. Не от страха — от бессилия. Он был лучшим инженером выживания в секторе. Построил этот бункер, генераторы, теплицу. Сделал всё. Но этого мало.

В углу, на груде одеял, сидела Мира. Рыжие волосы, которые он сам заплетал в косы каждое утро, пока мир не рухнул. Она сжимала потрёпанного медведя — единственную игрушку, что успели захватить. Медведю не хватало глаза, и Мира говорила, что он «подмигивает».

Она не плакала. Просто смотрела на него. В зелёных глазах — вопрос, который он боялся услышать: «Папа, мы справимся?»

Он не успел ответить.

Свет погас. Сирены завыли и захлебнулись. Генераторы выли на пределе — и смолкли. Тишина. Самая страшная в его жизни. Она пришла не извне — изнутри. Выключила надежду, как лишний прибор.

— Пап? — голос Миры прозвучал оглушительно.

И тогда он услышал Шёпот.

«Ты можешь спасти их. Всех».

Он не обернулся. Знал — там никого. Голос звучал прямо в голове, вибрировал в костях.

«Я дам тебе силу строить миры. Вечные. Где твоя дочь никогда больше не спросит, справишься ли ты».

— Цена? — спросил он вслух. Лира, возившаяся с пультом, удивлённо обернулась.

«Когда они станут совершенными… ты должен будешь их отпустить. Всех. Навсегда».

Айан закрыл глаза. Перед веками вспыхнули искры. Он представил мир, где нет протонных бурь. Где у Миры зелёная трава и голубое небо. Где она наконец увидит солнце.

— Согласен, — прошептал он.

И в тот же миг мир вокруг него дрогнул. Нет — не мир. Сама ткань реальности пошла рябью, как вода от брошенного камня. Айан увидел лицо Миры — на одно бесконечное мгновение оно исказилось, стало чужим, словно сквозь него проступила другая девочка, с пустыми глазами и застывшей улыбкой. А потом видение исчезло, и генераторы взревели вновь.

— Папа? — голос Миры звучал испуганно. — Что случилось?

— Ничего, — ответил он, не узнавая своего голоса. — Всё хорошо. Мы спасены.

Свет вспыхнул снова. Генераторы взревели. Но Айан знал: это не они. Это Сила, которую он только что принял в себя.

Он спас их. Сто двадцать три человека. Вывел на орбиту, нашёл пригодную планету, за год построил новый мир. Идеальный.

Они назвали его Надеждой, в память о предыдущем.

А потом, много лет спустя, он вернулся собрать урожай.

---

Мира стояла на центральной площади города из белого камня. Взрослая. Красивая. В рыжих волосах поблёскивала седина, но глаза остались теми же — зелёными, как море. Рядом — мужчина и двое детей, точные копии той, кем она была когда-то.

— Папа. — Голос звучал ровно, как хорошо настроенный инструмент. — Мы ждали тебя. Мы готовы.

Айан шагнул к ней. Рука, уже начавшая трансформироваться, покрываться полимерными вставками, потянулась к её лицу. Она не отшатнулась. Просто смотрела с любовью. Идеальной, ровной, спокойной.

— Ты счастлива? — спросил он. Последний человеческий вопрос, который он себе позволил.

— Да, папа. У меня нет ни одной причины для грусти.

Она взяла его руку и прижала к своей груди. Сердце билось ровно. Слишком ровно. Ни одного сбоя.

— Тогда прощай, — сказал он.

И отпустил.

Мира улыбнулась. На миг в зелёных глазах мелькнуло что-то. То ли вопрос, то ли искра, то ли эхо той девочки, что сжимала плюшевого медведя без одного глаза и верила: папа спасёт.

А потом она растворилась в свете. Вся семья. Весь город. Все сто двадцать пять миллионов потомков тех, кого он когда-то вытащил из ада.

Они превратились в кристаллы. Идеальные, прозрачные, хранящие улыбки.

Айан стоял один на центральной площади. Вокруг, насколько хватало глаз, лежали кристаллы. Они переливались в лучах солнца — золотистые, розовые, голубые. Красивые. Идеальные.

Он поднял один — тот, что остался от его дочери. Поднёс к уху.

И услышал не смех. Сначала — тишину. А потом — слабый, едва различимый шёпот, похожий на ветер в траве:

«Почему, папа? Мы были счастливы… Зачем ты нас…»

Шёпот оборвался. Айан отдёрнул руку, выронил кристалл. Тот покатился по белым плитам, звеня, как колокольчик.

— Нет, — сказал он вслух. — Это не я. Это они. Они сами захотели.

Но кристалл молчал. И в этом молчании было больше ответа, чем в любых словах.

Он подобрал и убрал его в карман. Тот самый, где когда-то носил запасной глаз для медведя Миры.

Он больше не был Айаном. Он стал Первым.

Тем, кто строит идеальные миры. Тем, кто собирает урожай. Тем, кто забыл имя собственной дочери, но до сих пор слышит её смех.

Где-то глубоко внутри тлела одна-единственная мысль: «Прости меня, Мира. Я не знал, что совершенство — это смерть».

---

Он не помнил, как довёл челнок до станции.

Автопилот справился сам. Айан сидел в кресле, глядя перед собой невидящими глазами. В голове — только гул. Только эхо детского смеха, застрявшее между рёбер.

Станция встретила тишиной. Он назвал её «Колыбелью» много лет назад, когда ещё верил, что создаёт жизнь, а не собирает урожай. Теперь это имя звучало насмешкой.

Он брёл по пустым коридорам. Ноги сами несли в самый дальний отсек — в мастерскую, где когда-то пахло деревом и стружкой. Где маленькая девочка с рыжими волосами сидела на полу и напевала.

Мастерская была такой же, как раньше. Инструменты на стенах, верстак посредине. В углу — груда дерева.

Он подошёл к верстаку. Провёл рукой по гладкой поверхности — пальцы оставили след в толстом слое пыли.

А потом, сам не зная зачем, взялся за работу.

Дерево слушалось его рук — сильных, уже слегка покрытых полимером. Рубанок скользил, снимая стружку. Пальцы чувствовали тепло живого материала — единственного живого, что осталось на станции.

Он строгал и строгал, не чувствуя времени. Дерево под его пальцами было живым — оно пахло детством, пахло домом, пахло той самой Надеждой, которую он когда-то потерял. Стружки вились, падали на пол, устилали его мягким ковром.

И вдруг — на миг — он увидел не свои руки, а другие. Молодые, сильные, без полимерных вставок. Руки, которые когда-то мастерили деревянную лошадку для маленькой девочки с рыжими косичками.

Лошадка вышла кривой, неуклюжей, с одним ухом выше другого. Но Мира хохотала, прижимала её к груди и кричала: «Папа, она красивая! Самая красивая!»

Айан моргнул — видение исчезло. Перед ним стояло кресло. Идеальное, гладкое, без единого изъяна.

— Нет, — прошептал он. — Я не это хотел сделать.

Он схватил рубанок и полоснул по подлокотнику, оставляя глубокую царапину. Потом ещё одну. И ещё. Кресло стало уродливым, испорченным.

Только тогда Айан опустился в него — и впервые за много лет позволил себе заплакать.

Слёзы текли по его щекам, падали на изуродованное дерево, и в тех местах, куда они попадали, вдруг проступали слабые золотистые искры. Как будто сама память оживала под влагой.

Он вспоминал как дочь сидела у него на коленях, маленькая, тёплая, пахнущая молоком. Как цеплялась за палец и не отпускала. Как говорила «папа» так, что у него останавливалось сердце.

Всё это было.

А теперь — только кристаллы.

Где-то в глубине «Колыбели» загорались огни. Миллионы огней. Миллионы улыбок. И среди них — один, самый маленький, самый тёплый. Тот, в глубине которого спала девочка с рыжими волосами.

— Прости меня, Мира, — прошептал он в тишину.

Кристаллы пульсировали в такт его сердцу.

Он сидел в кресле — простом, деревянном, сделанном своими руками для той, кого больше нет. Сидел и слушал тишину.

Ждал.

И думал, что однажды кто-нибудь придёт и спросит: «Зачем?» Тогда, может быть, он сможет ответить. Или хотя бы вспомнить, зачем всё это было нужно.

Где-то в глубине «Колыбели», в бесконечных залах, где хранились кристаллы, один из них вдруг вспыхнул ярче других. Маленький, розоватый, с едва заметными переливами. Внутри него, если бы кто-то смотрел достаточно внимательно, можно было разглядеть лицо девочки с рыжими волосами.

Она не плакала. Она просто смотрела сквозь кристалл, сквозь стены станции, сквозь пустоту космоса — туда, где сидел в изуродованном кресле человек, и ждала.

Ждала, когда он наконец услышит вопрос, который она не успела задать при жизни.

---

P.S. Айан потерял всё, но обрёл страшную силу. Он стал Первым. Хотите узнать, к чему привела его сделка спустя тысячелетия и как это связано с синтетами из «Груза памяти»?

👉 Читайте основную книгу цикла «Эхо тишины» — «Груз памяти» https://www.litres.ru/73472613/

Глава 2

Глава 2. Урожай

Кассиан помнил запах первого мира.

Не стерильный воздух станций, не химическую смесь куполов — жизнь. Сырую, необузданную, первозданную: прелая листва, цветущие болота, соль на ветру с океана. Этот запах въелся в его память глубже, чем любые данные, чем любые цифры, чем любые победы.

Он стоял на балконе временной обсерватории, встроенной в скалу над огромным каньоном, и смотрел, как над миром один за другим всходят три солнца. Золотое — большое, красное — карлик, и голубое — «Дитя». Их лучи смешивались в сложный розовато-золотистый с вкраплениями лазури свет, заливая долины, где уже поднимались первые города. Города, которые он создал. Улицы, которые он начертил. Сады, которые он посадил.

— Нравится? — голос куратора в коммуникаторе был сух, бесцветен, как вода в перегонном кубе.

— Я создал это, — ответил Кассиан. Голос дрогнул — не от страха, от гордости. Впервые в жизни он чувствовал себя богом.

— Руками инженерных дронов и по утверждённому проекту, — поправил куратор. — Не переоценивай свою роль, Архитектор. Ты — исполнитель.

Кассиан усмехнулся и отключил связь. Пусть исполнитель. Пусть. Но этот мир — Ксавьеру — он выносил дольше, чем некоторые женщины вынашивают детей. Три года, четыре месяца и двенадцать дней он видел во сне изгибы береговой линии. Два года он подбирал состав атмосферы, чтобы она была влажной ровно настолько, насколько любят ксавьерцы. Полгода он спорил с биологами, доказывая, что флора должна быть не просто полезной, но красивой.

Он знал каждую горную гряду, каждую впадину, каждую реку.

И он знал, для кого.

---

Ксавьерцы не были похожи на людей.

Высокие, стройные, с перламутровой кожей, переливающейся на свету всеми цветами радуги, с огромными фасеточными глазами. Они напоминали стрекоз, вставших на задние лапки и научившихся петь. Их естественная среда — влажные леса у подножия каньонов — погибала на родной планете из-за необратимой тектонической активности.

Они прилетели к Гильдии на старом, кое-как собранном корабле. Кассиан видел запись их прошения сотни раз — и каждый раз у него перехватывало дыхание. Тонкие, почти прозрачные руки, сложенные в молитвенном жесте. Голоса, похожие на стрекот цикад. И в этих голосах — такая мольба, такая надежда, такая детская вера в чудо, что у Кассиана, существа, которое считало себя выше эмоций, на миг останавливалось сердце.

«Мы хотим дом, — перевёл автоматический переводчик. — Просто дом. Где наши дети смогут расти, не боясь, что поверхность разверзнется у них под ногами».

Кассиан взялся за проект с той одержимостью, на которую способны только очень молодые и очень талантливые Архитекторы. Он не спал неделями — не потому, что не мог, а потому что боялся пропустить что-то важное. Он вносил правки, переделывал рельеф, консультировался с экологами, даже с поэтами — чтобы понять, каким должен быть идеальный рассвет для существ с фасеточными глазами.

Он хотел, чтобы они были счастливы.

По-настоящему. Навсегда.

---

Через пять лет Ксавьера была готова.

Кассиан спустился на поверхность в день переселения. Он стоял в тени посадочного модуля и смотрел, как первые партии ксавьерцев выходят наружу. Они делали шаг, другой — и замирали. Их огромные глаза — каждый отражал сразу три солнца — светились и наполнялись влагой. Глаза ксавьерцев умели светиться и плакать, когда те были счастливы.

— Это… это наш дом? — прошелестел старейшина. Тот самый, что выступал перед Советом. Он стоял в высокой траве, и его перламутровая кожа переливалась так ярко, что Кассиану пришлось зажмуриться.

— Ваш, — ответил он. — Навсегда.

Старейшина опустил голову в поклоне и встал на колени. За ним — все остальные. Тысячи, десятки тысяч ксавьерцев стояли на коленях в высокой, по колено, траве, и их кожа переливалась, как живая радуга, и тишина была такой абсолютной, что Кассиан слышал биение собственного сердца.

А потом они запели.

Это был не гимн, не молитва — это было нечто иное. Каждый ксавьерец пел свою ноту, свою мелодию, и все они сплетались в единую, сложнейшую симфонию, полную диссонансов, неожиданных переходов, живых, трепетных звуков. Это была песня благодарности — но не раболепной, а искренней. Песня свободных существ, получивших любимый дом.

Кассиан слушал и чувствовал глубокое удовлетворение от проделанной работы. Он не знал, что способен на такое чувство. Оказалось — способен.

— Великий Даритель, — прошептал старейшина, поднимая голову. — Мы будем помнить тебя вечно.

Кассиан ничего не ответил. Он просто стоял и слушал их пение, и думал, что это — лучший момент в его жизни. Что ради таких моментов стоило становиться Архитектором.

Он не знал, что с этого момента его имя станет здесь священным. Что в каждом городе поставят в его честь памятники. Что дети будут рисовать его — лучистую фигуру с тремя солнцами над головой — на стенах своих домов.

Он улетел на станцию переформирования, чтобы принять новый заказ, и думал о Ксавьере с теплотой и светлой грустью. Как о ребёнке, который вырос и ушёл в самостоятельную жизнь.

---

Прошло двести семьдесят лет.

Кассиан стал старше. Не телом — Архитекторы давно научились продлевать жизнь до многих тысяч лет. Но душой. Три десятка миров остались за его плечами — красивых, удобных, населённых. Он научился не привязываться. Научился сдавать проекты и забывать о них, переключаясь на новые. Научился не вслушиваться в отчёты, не вглядываться в лица, не запоминать имена.

Но Ксавьеру он помнил. Она была первой. Она была особенной.

Поэтому, когда Кассиан узнал о предстоящей плановой проверке качества, он вызвался сопровождать «инспекционную группу» лично.

— Не положено, — сухо ответил координатор, даже не подняв головы от документов.

— Я — автор проекта, — настаивал Кассиан. — Если там есть дефекты, я должен увидеть их своими глазами, чтобы учесть в будущих работах.

Координатор помолчал, сверяясь с какими-то инструкциями, которых Кассиан не видел. Потом пожал плечами:

— Хорошо. Три дня. Не вмешиваться в работу комиссии. Просто наблюдать.

Кассиан согласился. Он и не собирался вмешиваться. Он просто хотел увидеть их снова. Увидеть, как они выросли. Увидеть города, которые построили. Увидеть потомков тех детей, которых он помнил ещё младенцами.

Он хотел увидеть жизнь.

---

Корабль инспекции был маленьким, невзрачным, без опознавательных знаков. Такие используют для тайных миссий, подумал Кассиан, но не придал этому значения. В Гильдии много секретов. Не ему, рядовому Архитектору, в них вмешиваться.

На Ксавьеру они спустились вдвоём — Кассиан и Главный Инспектор. Существо в тяжёлом, полностью закрытом скафандре, из-под забрала которого не было видно даже глаз. Только ровный, механический голос, отдающий команды. Кассиан попытался заговорить с ним в пути — Инспектор не ответил. Просто смотрел в иллюминатор своими невидимыми глазами и молчал.

Их встречали на главной площади столицы.

Кассиан едва узнал это место.

Город, который он проектировал как уютное поселение среди холмов, разросся в огромный мегаполис. Величественные здания из белого и розового камня уходили в небо, их шпили терялись в облаках. Но это было красиво — он ожидал развития. Его поразило другое.

Площадь, вымощенная разноцветной плиткой, складывалась в огромную мозаику. Он видел такие мозаики в древних храмах — изображения богов, которым поклонялись тысячи лет. Здесь был он. Лучистая фигура с тремя солнцами над головой.

Его фигура.

Кассиан сглотнул. Его охватило дурное предчувствие. Он ожидал благодарности, но это… это было чем-то большим. Чем-то, чему он не знал названия.

На площади собрались тысячи. Десятки тысяч жителей. Ксавьерцы стояли ровными рядами, их перламутровая кожа так же, как и раньше, переливалась в лучах трёх солнц. Они молчали. Абсолютно. Ни шепота, ни стрекота, ни детского смеха. Тысячи существ стояли и смотрели на него.

Взгляд у них был странный.

Кассиан помнил прежних ксавьерцев — живых, эмоциональных, суетливых. Они постоянно стрекотали, перебивая друг друга, спорили до хрипоты, мирились и снова спорили. Их дети носились по улицам, падали, разбивали коленки, плакали и снова бежали. Они были шумными. Невыносимыми. Живыми.

Эти молчали.

И улыбались.

Тысячи фасеточных глаз отражали свет небесных светил, и в каждом отражении была одна и та же застывшая, блаженная улыбка.

— Здравствуй, Великий Даритель, — произнёс старейшина, выходя вперёд. Тот самый, что когда-то стоял перед ним на коленях. Он почти не изменился — ксавьерцы жили долго. Но глаза… глаза были другими. В них не было того света, что Кассиан помнил. Только ровное, спокойное сияние. Как у хорошо откалиброванного прибора.

— Я… я просто сопровождаю комиссию, — растерянно ответил Кассиан. — Плановая проверка.

— Конечно. — Старейшина склонил голову. — Делай свою работу. Мы будем ждать.

Он сказал это так, будто они ждали не проверки, а чего-то другого. Чего-то, о чём Кассиан не знал.

Инспектор уже двинулся в город, разворачивая портативные сканеры. Кассиан последовал за ним, но всё время оглядывался на толпу. Они стояли. Смотрели. Улыбались.

Их улыбки не сходили с лиц, даже когда Кассиан скрылся за поворотом.

---

Три дня он бродил по столице Ксавьеры.

Город был безупречен. Чистые улицы, идеальные фасады, фонтаны с кристально чистой водой. Ни одной сломанной скамейки, ни одного замусоренного угла, ни одной случайной трещины на тротуаре. Парки — как на подбор: деревья одной высоты, кусты пострижены в идеальные шары, цветы высажены строго по спектру.

В школе, куда они зашли (Инспектор хотел проверить уровень образования), дети сидели за партами и писали. Все писали одно и то же, одним почерком. Идеально ровными буквами, без единой помарки, без единой ошибки.

— У них хороший преподаватель, — заметил Кассиан, чтобы хоть что-то сказать.

— У них нет преподавателя, — ответил Инспектор, не оборачиваясь. — Последний учитель умер сорок лет назад. Дети просто повторяют то, что уже заучено.

Кассиан подошёл к одной девочке, заглянул в её тетрадь. Та же идеальная строка. Он наклонился ближе, вглядываясь в её лицо.

— Как тебя зовут? — спросил он тихо, почти шёпотом.

Девочка подняла голову. Её огромные фасеточные глаза отразили его лицо — тысячу раз, в каждой грани. Она улыбнулась — той же застывшей, идеальной улыбкой.

— Я — дитя Дарителя, — ответила она. Голос звучал ровно, как у синтета. — Мы все — дети Дарителя.

— Но имя… у тебя должно быть имя.

— Имя? — Она склонила голову, словно пыталась вспомнить что-то очень древнее, очень далёкое. — Было… когда-то… Но зачем? Имя нужно, чтобы отличать себя от других. А мы теперь все одинаковые. И это хорошо.

Кассиан отшатнулся. Он хотел сказать что-то, но слова застряли в горле. Инспектор уже вышел из класса, и Кассиану ничего не оставалось, как последовать за ним.

В больнице не было больных. Вообще. Палаты пустовали, койки стояли аккуратно заправленные, с идеально гладкими простынями. Врачи сидели в ординаторской и читали одни и те же журналы столетней давности. Когда Кассиан вошёл, они даже не подняли голов.

— Иммунитет стал идеальным, — прокомментировал главврач, счастливо улыбаясь. — Мы не болеем. Никогда.

— А рождаемость? — спросил Кассиан.

— Ровно сто двадцать три ребёнка в день, — ответил врач. — Мальчиков и девочек практически поровну. Идеальный баланс.

— Но как… как это возможно биологически?

Врач пожал плечами:

— Не знаю. Это просто работает. Зачем задавать вопросы, если всё хорошо?

Кассиан вышел из больницы на ватных ногах. Ему казалось, что воздух стал гуще, что каждый шаг даётся с трудом. Он посмотрел на небо — три солнца висели в зените, заливая город ровным, красивым светом. Слишком ровным. Слишком красивым.

На третий день он зашёл в музей.

Музей был посвящён ему. Всё здесь — картины, скульптуры, голограммы — изображало Кассиана. Лучистого Дарителя, принимающего благодарность, благословляющего детей, парящего над горами, спускающегося с небес на огненной колеснице. Он никогда не спускался с небес на колеснице. Он прилетал на обычном челноке. Но художникам, видимо, было виднее.

В центре зала стояла его статуя в полный рост, выполненная из какого-то переливающегося минерала. Она была выше, красивее, величественнее, чем он сам. И перед этой статуей на коленях стояла женщина.

Она была стара — для ксавьерца очень стара. Кожа её потускнела, утратила перламутровый блеск, руки бессильно висели вдоль туловища. Но глаза — огромные, — смотрели на статую с такой любовью, с такой преданностью, с такой тоской, что у Кассиана перехватило дыхание.

Он подошёл ближе. Опустился рядом с ней, преклонив колено.

— Ты помнишь меня? — спросил он тихо.

Она медленно, очень медленно повернула голову. Её глаза — потускневшие, выцветшие — всмотрелись в его лицо. На миг в них мелькнуло что-то. Искра. Воспоминание. Жизнь.

А потом она улыбнулась той же застывшей улыбкой.

— Ты — Даритель, — сказала она. — Ты дал нам этот мир.

— Я — Архитектор, который его построил. Но ты… ты меня помнишь? Мы встречались в день переселения? Ты была там?

— Я помню Дарителя, — ровно ответила она. — Все помнят Дарителя.

— А как тебя зовут?

Она задумалась. Впервые за последнее время в её глазах мелькнуло что-то, похожее на усилие. Боль. Попытка пробиться сквозь вату, сквозь идеальную гладкость, сквозь смерть, которая уже забрала её душу, но оставила тело.