Артур Саримович Шигапов Город, которого нет. Припять – путешествие в зону отчуждения

Владимир Семикопов успел вернуться с задания и тоже спас себе жизнь: «Я поднялся наверх, на щитовую, и буквально где-то минут через пять, наверное, раздался первый хлопок. Свет погас. Мы в недоумении – что такое, что за… Втроем мы были, еще Бабин Саша был. Он с нами тоже чай решил попить. Свет погас, потом снова загорелся. А потом второй хлопок. Мы все в недоумении – что случилось? Друг на друга посмотрели – такие хлопки были ощутимые. И потом следом третий, но уже не просто хлопок, а конкретный взрыв. Посыпалась штукатурка с потолка. Они у нас высокие, метров по пять, наверное, или шесть. Ну и мы приняли решение покинуть щит, потому что компрессора начали по автоматике отключаться, а у нас написано в инструкции, что в случае угрозы жизни персонал обязан покинуть помещение.

Мы выскочили, Саша даже босиком выбежал. Бахилы они носили как пижоны, знаете, пятки стаптывали и просто как в тапочках ходили. Выскочили в коридор, побежали сразу в сторону ГЦН, а со стороны ГЦН, как в кино замедленном клубы или пыли, или пара, и это все медленно на нас идет. А коридор длинноватый, где-то, может, метров 50–60. Мы назад, в другую сторону побежали. Хотели открыть дверь, дверь не открывается. Перекосило, видимо, ее.

Игорь говорит: „Давай спускаться вниз, там от взрыва окно одно выбило“. Но это отметка плюс 12, высоко. Игорь: „Там есть кабель“, а тут возле этого окна стоял вентилятор здоровенный, не смонтированный даже. Он говорит – там есть кабель, давай мы сейчас кабель подцепим. А я еще выбежал и говорю: „Пацаны, похоже, это война“».

Милиционер Москаленко тоже стал свидетелем аварии: «Так получилось, что в 01:23 за спиной я услышал два приглушенных и не очень сильных взрыва. Я обернулся, посмотрел – ну, думаю, чепуха. Третий энергоблок заслонял, и не такое было впечатление, как мы потом через полчаса подъехали к АБК-2. Там напротив четвертого реактора работала столовая „Эврика“, и с этого места имелся хороший обзор. Стояло здание высотой 75 м, и половина его была обрушена. Но в этот момент мы спокойно ко всему отнеслись. Посыпался пепел – сверху над нами висела такая туча, как светлое паровое облако. Ночь была лунная, все хорошо просматривалось. Облако покрутилось над нами и с потоками ветра ушло в сторону Белоруссии. Пепел на нас сыпался с неприятным запахом, словно горелые кабели. Так получилось, что в этот момент мы задержали двух браконьеров, удивших рыбу на пруду-охладителе. Они были сильно пьяными, и их после поднятия тревоги завезли в вытрезвитель».

Тем браконьерам сильно не повезло, ведь злосчастный вытрезвитель находился в Рыжем лесу, еще не успевшем на тот момент порыжеть от запредельной дозы радиации. Через три года они разыскали Алексея Москаленко и упросили его написать бумагу о том задержании у пруда-охладителя, чтобы получить статус пострадавших от аварии на ЧАЭС.

А вот операторы Агулов и Ювченко рассуждали о невероятном везении: «Потом я долго задумывался, и с Сашей разговаривали, чем та сигарета для нас была. Я прослеживал свой путь, где бы я был. Либо шел через помещение ГЦН – то, которое наполовину рухнуло. Либо в лифте, который оборвался. Ну, а если б находился в центральном зале, то, наверное, сами догадываетесь, что бы случилось со мной. Вот так. Не знаю, что такое сигарета. Может быть, ирония судьбы. Может быть, мой ангел-хранитель».

Причины аварии

К аварии на ЧАЭС привело сочетание нескольких недостатков конструкции реактора и ряда ошибок со стороны персонала.

К конструктивным недостаткам относятся:

• положительный температурный коэффициент реактивности, то есть склонность реактора к разгону при увеличении мощности и температуры;

• тот самый «концевой эффект» реактивности.

Несколько ошибок персонала, усугубивших ситуацию:

• Отключение перед экспериментом системы аварийного охлаждения реактора, что стоило нескольких человеческих жизней, в том числе Акимова и Топтунова, пытавшихся включить ее вручную.

• Решение поднимать мощность в условиях ксенонового отравления.

• Нарушение требований по минимальному количеству стержней-поглотителей в активной зоне реактора.

• Решение проводить эксперимент на значительно меньшей мощности реактора, чем это допускалось регламентом.

• Нажатие в критический момент кнопки АЗ-5, что привело к одновременному сбросу всех стержней-поглотителей.

Примечательно, что ни один из этих конструктивных недостатков реактора и ни одна из перечисленных ошибок персонала по отдельности не смогли бы привести к таким катастрофическим последствиям.

Увы, как и во многих авариях техногенного характера, случайное совпадение нескольких редких событий может повлечь за собой печальные последствия. Именно на проектировщиках современных систем лежит ответственность за разработку такой защиты, которую невозможно отключить даже целенаправленными действиями пользователей – так называемой «защиты от дурака». А ведь на станции работали отнюдь не дураки, а люди с высокой квалификацией, знающие о разрушительных последствиях неосторожного обращения с «мирным» атомом.

Спасти рядового Ходемчука

Свои жертвы авария забрала в первые же секунды. Оператор Валерий Ходемчук навсегда остался погребенным в четвертом блоке. Его коллегу Владимира Шашенка раздавило упавшими конструкциями. Он успел послать сигнал в вычислительный центр, но ответить уже не смог: его позвоночник был смят, ребра поломаны. Операторы вынесли Владимира из-под завалов, и через несколько часов он скончался в больнице.

На крышах третьего блока и машзала вспыхнули пожары. Вовсю горел зал четвертого блока.

К чести людей, работавших в ту роковую ночь, они не бросили ситуацию на самотек и сразу же включились в борьбу за живучесть станции.

Никто из операторов и обслуживающего персонала не покинул свое рабочее место, хотя все прекрасно понимали, какие последствия несет повышенная радиация. Значения ее фона пока что были неизвестны, но многие отмечали и характерный привкус железа во рту, и запах озона, как перед грозой.

Инженеры вычислительного центра спасли систему «Скала» от потоков воды, лившихся с девятого этажа. Операторы смены восстановили работу подающих насосов третьего блока. Работники азотно-кислородной станции не покинули своего места и всю ночь подавали жидкий азот на охлаждение реакторов. Оглушенный взрывом, младший инспектор службы профилактического наблюдения Владимир Палагель передал тревожный сигнал на пункт пожарной части АЭС.

Но в первую очередь нужно было найти пропавшего Ходемчука. Первым о потере узнал Агулов: «Дальше поступила команда от начальника цеха Перевозченко, что нужно закрыть арматуру, которая подавала сжатый воздух. Задвижку я перекрыл. А там был район, который вел именно на четвертый блок, в помещение ГЦН. Перед этим проемом какое-то нагромождение бетона, то ли трубопроводов – не разглядеть, потому что освещение очень-очень слабое. У меня-то фонарик, но невозможно было понять, что за короба висели. И что я здесь увидел? Среди вот этих обломков, нагромождений непонятно чего сидел Геннадий Русановский. Выражение лица у него было не то что испуганное, а растерянное. В общем, человек просто в шоке. Он держал руки перед собой и вот так ими тряс. И все время повторял: „Там остался Валера Ходемчук, там остался Валера Ходемчук“».

Раненого Русановского отправили в санчасть, доложили о пропаже старшего оператора.

Команду начать розыски Ходемчука вызвались выполнять все те же Агулов с Ювченко: «И вот мы с ним взяли фонарики и пошли на 4-й блок искать. За дверью начинался блок „В“ и далее прямо до 402-го помещения, только уже четвертого блока. И когда мы в него вошли, в свете фонарей рассмотрели тот проем, откуда валил пар. Причем провал был такого характера, что он не туда провалился, а его назад выдавило снизу. Далее подошли к 406-му коридору, который соединяет помещения друг с другом.

Что было там? Во-первых, темно. Потом, значит, кабели висели. И пластикат, с какой-то строительной конструкцией. В общем, это было что-то жуткое. И идти надо предельно осторожно. Говорю: „Саша, кабеля там не касайся, может быть под напряжением“. По 406-му коридору мы дошли до помещения 402, где потенциально мог находиться Валерий Ходемчук.

И что мы видим? Во-первых, какое-то нагромождение коробов, кабелей, трубопроводов. Через него невозможно просочиться. Но мало того, тут был провал, там не на что ступить. У нас не было другого выхода, кроме как кричать: „Валера, Валера, Ходемчук!“ Мы кричали, пока не охрипли. Кричим, кричим, потом прислушиваемся. Местами пар прорывался, вода еще где-то сливалась. Мы старались прислушиваться, но тщетно.

В середине коридора есть лестничный марш, по которому можно спуститься вниз. Мы пошли на эту лестницу. В свете фонарей спустились на девятую отметку. Там уже было очень тихо, как будто вообще ничего не произошло. Искали двери в 305-е помещение – там, где располагается низ реактора. Мы с Сашей подошли к дверям – огромным, массивным, их руками открыть просто невозможно. Прислушались, но никакого подозрительного звука оттуда не услышали. Все было тихо-спокойно, и ничего не напоминало такие огромные масштабы аварии. Но в то же время было какое-то чувство, лично у меня, что там нечто нехорошее.

Спустились по лестнице до половины, там есть площадка. Прислушались – абсолютная тишина. То есть, если на двенадцатой отметке страшно было смотреть – все разворочено, пыль, пар, – то здесь было тихо, насосов не слышно. Кругом кромешная тьма, и наши фонари уже начинали очень слабо светить. Ну, думаем, сейчас туда спустимся, а фонари вообще сядут и ничего там не увидим. Поэтому дошли до транспортного коридора 3-го блока и через калитку вышли на улицу, чтобы зайти со стороны 4-го блока и посмотреть с улицы, что там видно.

Что бросилось в глаза: там, где ГЦН, стены были… ну не было в общем стен, они просто рухнули. И снизу темно. Когда мы подальше от блока отошли, я глянул на центральный зал четвертого блока. Вот как бы вам сказать, картинку нарисовать? Вот представьте трубу, которую мы привыкли видеть, четвертого блока. А чуть ниже центральный зал, и его корпус разрушен. И оттуда было свечение, но не как костер горит, а равномерно. И тогда сразу закрались мысли – неужели все разрушено? Это было просто ужасно видеть…».

Ни этот выход операторов, ни два последующих результатов не дали. На следующий день уже новые группы пытались искать Ходемчука, получая огромные дозы облучения. Розыски пришлось прекратить и признать очевидное: их товарища больше нет в живых. А начальнику смены Валерию Перевозченко вся операция стоила жизни. Он провел в развалинах 4-го блока слишком много времени и через полтора месяца скончался от острой лучевой болезни в 6-й МКБ г. Москвы.

Параллельно с первыми действиями персонала станции и сотрудников местной милиции в бой с огнем и радиацией вступили пожарные.

Обыкновенный героизм

«Пожарные должны проявлять мужество, смелость, находчивость, стойкость и, невзирая ни на какие трудности и даже угрозу самой жизни, стремиться выполнить боевую задачу во что бы то ни стало»[3].

…Та неделя выдалась не по-апрельски теплой. Деревья уже раскрасились зеленым, земля давно высохла и покрылась травой. Традиционные майские праздники были уже на носу, и жители Припяти до отказа забили свои холодильники продуктами. Город спал и видел свои последние мирные сны, когда на пульте дежурного ВПЧ-2, отвечавшей за ЧАЭС, раздался звонок. Лейтенант Владимир Правик, возглавлявший караул, сразу же понял всю серьезность обстановки и дал по рации областной сигнал пожарной опасности (№ 3).

Биографическая справка

Правик Владимир Павлович (13.06.1962 – 11.05.1986), начальник караула 2-й военизированной пожарной части по охране Чернобыльской АЭС, лейтенант внутренней службы.

Родился 13 июня 1962 года в городе Чернобыле Киевской области Украины в семье служащего. Образование среднее.

В органах внутренних дел СССР с 1979 года. В 1982 году окончил Черкасское пожарно-техническое училище МВД СССР. Любил радиодело, фотографию. Был активным работником, начальником штаба «Комсомольског прожектора». Жена окончила музыкальное училище и преподавала музыку в детском садике. За месяц до аварии в семье родилась дочь.

Во время тушения пожара на Чернобыльской АЭС Правик получил высокую дозу облучения. С подорванным здоровьем он был отправлен на лечение в Москву. Скончался в 6-й клинической больнице 11 мая 1986 года. Похоронен в Москве на Митинском кладбище.

Указом Президиума Верховного Совета СССР от 25 сентября 1986 года за мужество, героизм и самоотверженные действия, проявленные при ликвидации аварии на Чернобыльской АЭС, ему посмертно присвоено звание Героя Советского Союза. Награжден орденом Ленина. Зачислен навечно в списки личного состава военизированной пожарной части УВД Киевского облисполкома. Памятник герою установлен в городе Ирпень Киевской области. Имя героя увековечено на мраморной плите мемориала «Героям-чернобыльцам», возведенного в сквере на бульваре Верховной рады города Киева.

Дело в том, что именно вторая часть отвечала непосредственно за станцию, а шестая обслуживала город. На многочисленных учениях бойцы обкатывали технологию тушения на ЧАЭС до автоматизма, но такой уровень сложности рассматривался только теоретически. Наряд шестой части, возглавляемый лейтенантом Виктором Кибенком, прибыл почти одновременно со своими коллегами, поскольку расстояние от Припяти до станции значительно короче, чем от Чернобыля. Лейтенант Петр Хмель получил звонок на домашний телефон и, хотя был на отгуле, в состоянии подпития, не раздумывая попросил товарища отвезти на место тушения, по дороге «полируя» организм шампанским.

Биографическая справка

Кибенок Виктор Николаевич – начальник караула 6-й военизированной пожарной части по охране Чернобыльской АЭС, лейтенант внутренней службы. (ф. 608)

Родился 17 февраля 1963 года в поселке Ивановка Нижнесерогозского района Херсонской области Украины в семье служащего. Украинец. Образование среднее.

В органах внутренних дел СССР с 1980 года. В 1984 году окончил Черкасское пожарно-техническое училище МВД СССР.

Во время тушения пожара на Чернобыльской АЭС получил высокую дозу облучения. С подорванным здоровьем он был отправлен на лечение в Москву. Скончался в 6-й клинической больнице 11 мая 1986 года. Похоронен в Москве на Митинском кладбище.

Указом Президиума Верховного Совета СССР от 25 сентября 1986 года за мужество, героизм и самоотверженные действия, проявленные при ликвидации аварии на Чернобыльской АЭС, ему посмертно присвоено звание Героя Советского Союза.

Награжден орденом Ленина, медалями.

Навечно зачислен в списки военизированной пожарной части УВД Киевского облисполкома. Имя увековечено на мраморной плите мемориала «Героям-чернобыльцам», возведенного в сквере на бульваре Верховной рады города Киева.

Эти два молодых парня когда-то вместе учились в одном училище, а сейчас оказались вдвоем перед огнедышащим жерлом преисподней и не испугались его. Они повели за собой своих товарищей – всего 27 человек, – и ни один не дрогнул, не заикнулся о смертельной опасности. Командование взял на себя Правик, как первый офицер, прибывший к месту пожара. В это время уже вовсю пылал машзал, горела кровля, а куски графита, выброшенные из активной зоны, «светились» самой смертью.

Согласно Боевому уставу, командир должен провести разведку, выявить очаг пожара и способ его подавления. Молодой лейтенант быстро поднялся на крышу и остановился, ошарашенный невиданным зрелищем. Перед ним, первым человеком в истории, открыл свое развороченное нутро радиоактивный вулкан, изрыгающий потусторонний свет раскаленных недр. Так получилось, что первый человек не испугался почти неминуемой смерти, не попятился назад, а встал со своими товарищами стеной на пути огня.

Кровля машзала третьего блока была залита битумом – горючим материалом. Ее второпях сдавали к очередному съезду, поэтому огнеупорного покрытия не завезли. Строители использовали тот, что был под рукой, несмотря на все протесты пожарных. Сейчас пришла пора отдуваться за все грехи советской системы: за победные рапорта о досрочных сдачах, за грубейшие нарушения технологии и наплевательское отношение к безопасности. Массовый героизм рождается не на пустом месте – его, как правило, предваряют системные пороки.

Исправлять их пришлось пожарным. Правик взял с собой на крышу Тищуру и Титенка, бойцов из шестой части. Кровля горела во многих местах, и их сапоги вязли в раскаленном битуме. Лейтенант взял на себя тушение из пожарного ствола, а бойцы принялись скидывать вниз горящий графит. Кто знает, представляли они себе уровень излучения, исходивший от этих кусков, или нет…

Тем временем Кибенок отправился прямиком на четвертый реактор, где огневая опасность была пониже, зато радиация зашкаливала за тысячи рентген в час – уровень неминуемой смерти. Огонь грозил перекинуться на третий, работающий реактор, и тогда последствия стали бы непредсказуемыми. Подчиненные по очереди становились у пожарного лафета, и только командир ни на минуту не покидал свой пост.

Вскоре подоспел майор Леонид Телятников, начальник ВПЧ-2, бывший в то время в отпуске и поднятый по тревоге из своего дома. Он сразу оценил ситуацию и приказал связисту объявить высший уровень пожарной опасности, при котором поднимается на ноги весь личный состав всех окружных подразделений.

И сказано было ей, чтобы не делала вреда траве земной, и никакой зелени, и никакому дереву, а только одним людям, которые не имеют печати Божией на челах своих. И дано ей не убивать их, а только мучить пять месяцев; и мучение от нее подобно мучению от скорпиона, когда ужалит человека.

(Апокалипсис, 9.4–9.5)

Тем временем бойцы Кибенка стали терять сознание от сильного облучения. Первым вынесли Василия Игнатенко. У остальных нарушилась ориентация в пространстве. Стало понятно, что люди долго не продержатся. На смену Правику отправили Петра Хмеля, но командир отказался, отлично понимая, чем грозит подчиненному пребывание на кровле. В общей сложности пожарные первой смены провели в самом пекле более часа, получив огромные дозы облучения. Настоящих героев можно вспомнить поименно:

Леонид Телятников,

Владимир Правик,

Виктор Кибенок,

Леонид Шаврей,

Иван Шаврей,

Григорий Хмель,

Николай Руденюк,

Владимир Александрович Прищепа,

Владимир Иванович Прищепа,

Андрей Половинкин,

Петр Пивовар,

Александр Петровский,

Владимир Палагеча,

Николай Ничипоренко,

Анатолий Найдюк,

Виктор Легун,

Сергей Легун,

Степан Комар,

Андрей Король,

Анатолий Захаров,

Михаил Головненко,

Иван Бутрименко,

Владимир Тищура,

Петр Хмель,

Василий Игнатенко,

Борис Алишаев,

Николай Ващук,

Николай Титенок.

Вскоре прибыли машины из соседних районов. Их задачей стало тушение уже локализованного пожара. Машины «Скорой» увезли обожженных и пораженных радиацией бойцов в припятскую горбольницу. У них уже нарушилось обоняние, начались перепады в настроении и приступы тошноты.

Майора Телятникова сменили только в 3 ч. 30 мин., когда к месту тушения прибыл полковник Турин, заместитель начальника пожарной охраны МВД Украины. В его распоряжении были уже сотни бойцов из Ирпеня, Броваров, Боярки, Иванкова и Киева. Последние очаги возгорания были подавлены к шести утра, и началась кропотливая работа по сбору разлившейся воды.

А Телятникова экстренно отправили в Киев на лечение, где он и остался.

Впоследствии Леонид получил звание Героя СССР, дослужился до генерала и умер в 2004 году. Впрочем, прокурор, расследовавший причины аварии и ее ликвидацию, до сих пор уверен, что именно Телятников плохо организовал работу своих подчиненных, что привело к гибели нескольких пожарных во главе с Правиком и Кибенком. В своем интервью, данном в 2019 году, он утверждал, что только поспешное присвоение высокого звания спасло начальника ВПЧ-2 от тюремного срока. Так это или нет, мы никогда не узнаем.

Вновь прибывшие пожарные рисковали не меньше, чем первые герои: при откачке жидкости из низов станции фон составлял сотни рентген в час, поскольку вода содержала частицы топлива. Эжекторы шлангов часто засорялись радиоактивным мусором, и их приходилось чистить вручную. Естественно, никакой защиты от радиации пожарные не имели. Из них экстренно сформировали 731-й батальон, не значившийся ни в каких бумагах. Бойцы жили в палатках у села Копачи, где загрязнение оставалось особенно сильным. Из 700 человек ныне в живых почти никого не осталось. «Нет бумажки – нет и человека» – льготы этим людям не положены, ибо 731-й батальон остался лишь в приказах комбата.

Всю аварийную ночь оперативный персонал ЧАЭС предпринимал героические усилия по спасению работающего оборудования и остановке трех других реакторов. Начальник смены Акимов, оператор Топтунов, старший инженер Газин и десятки других работников провели в помещениях станции несколько часов, восстанавливая водоснабжение третьего блока и работу его насосов. Из опасной зоны вывели всех людей, отыскали и вынесли раненого Шашенка, убрали водород из генераторов и заменили его безопасным азотом, откачали тонны масла, чтобы не допустить его возгорания. Со своей задачей эти профессионалы справились на отлично, не дав аварии одного реактора разрастись до масштабов вселенской катастрофы. Третий блок был удержан и той же ночью остановлен.

При этом множество специалистов получили сильнейшие дозы облучения и были отправлены в больницу вслед за пожарными. Их вклад в общее дело остался малооцененным и незаслуженно забытым, а ведь во многом именно они предотвратили угрозу нового, куда более мощного взрыва.

Работами руководил Акимов, получивший смертельную дозу и через две недели скончавшийся в московской больнице. А вот пожарный Петр Хмель, хоть и трудившийся в эпицентре, пострадал менее всех, в чем все последующие годы благодарил могучее здоровье и не менее могучую «противорадиационную профилактику» на своем дне рождения.

Гражданская оборона Припяти

Уже к четырем часам утра на работу были вызваны начальники подразделений ЧАЭС, оперативники местного КГБ, работники прокуратуры и все руководство Припяти. Навстречу служебным «Волгам» в город неслись, разрывая ночную тишину сиренами, кареты «Скорой помощи».

Из Киева срочно вызвали отряд специалистов 427-го полка ГО по радиационной разведке под командованием Владимира Гребенюка, с самым мощным оборудованием. Маршрут для них был не нов – за месяц до аварии разведчики уже приезжали на станцию, отрабатывая возможные сценарии происшествий.

Александр Логачев, командир разведотряда, вспоминал, что сигнал получили в три часа ночи, а уже в шесть утра из столицы выехала специальная БРДМ-2 (бронированная машина десанта) с самым мощным на то время бортовым прибором, рассчитанным на 10 000 Р/ч. То, что они намерили в первые же часы, ужасало: «Я подъехал к указателю ЧАЭС при въезде в город. Сработал порог прибора – 150 Р/ч. Нашел эту точку, ось следа была шириной около 50 метров. Она проходила через ЛЭП, ТП, столовую „Электрон“ и накрыла 4-й блок. При первом выбросе ось ушла на Чистогаловку, где фон достигал 35 Р/ч. Наша колонна пошла прямо, там было около 3–4 Р/ч. Повернули направо, там стояли гаишники. Я им: „Вам надо валить отсюда! Тут уже 4 Р/ч, а там 35!“ Они бросили машину и ушли. Дальше стояла колонна поливомоечных машин перед ЛЭП. Я проехал под ЛЭП – там было 201 Р/ч! А на въезде в главный корпус ЧАЭС – всего 0,5 Р/ч. Я подъехал к Федоровичу, рассказал. Он не поверил, сел со мной, поехали, замерил: „Ни фига себе!“ Доложили командиру. Тот принял решение всех вернуть и разместиться в боксах пожарной части в городе, где фон был 0,2–0,5 Р/ч».

Казалось бы, при таких ужасающих значениях все население должны были разогнать по домам, особенно детей. Но припятское начальство сознательно пошло на тягчайшее преступление против своих же горожан.

На оперативном совещании директор станции В. Брюханов и городской глава В. Маломуж намеренно скрыли правду о радиационной обстановке, заявив, что все в порядке и необходимо предотвратить панику. Однако было принято решение о дезактивации городских улиц, радиационный фон на которых превышал норму в сотни раз и непрерывно увеличивался.

К рассвету милиция взяла в Припяти под охрану все важные объекты, а улицы начали поливать из брандспойтов специальным составом. Жителям, однако, никто ничего не сказал. Они ходили смотреть на разрушенный блок, из которого до сих пор струился дым. Дети возились на улице в песочницах, а одна пожилая женщина сажала картошку на своем участке возле леса. Этот лес принял на себя первый удар радиационного облака и за ночь порыжел, а огородницу госпитализировали с лучевыми ожогами ног.