Артур Кромов Воспитатель

Глава 4

Плакаты и письма ничего не изменили. Его терпение истачивалось медленно, как просачивается вода сквозь трещину в бетоне. Капля за каплей. Сорванный плакат. Смятое письмо в урне. Мопед, ревущий под окнами ровно в три сорок семь. Никто не услышал. Никто не исправился. И сквозь бетон пробились первые ростки гнева. Пока ещё зелёные, хотя красные цветы уже созревали в своих бутонах.

Слова кончились. Пришло время других инструментов.

Первой стала машина.

Чёрный джип стоял у подъезда третьи сутки подряд. Водитель — мужчина лет сорока, с животом и золотой цепью поверх футболки — приезжал вечером, парковался вплотную к ступеням и уходил. Не оборачиваясь. Не думая. Однажды он задел зеркалом старушку, которая пыталась протиснуться с тележкой — просто отмахнулся: «Не стой на дороге, бабка». Старушкой оказалась бдительная Анна Степановна. Она записала номер машины в тетрадку. Он знал это. Она рассказывала на лавочке, и он слышал, возвращаясь с работы.

В три часа ночи он вышел из подъезда. В руке — не нож, не верёвка. Просто шило. Тонкое, острое, с деревянной ручкой. Шило не считается оружием. Шило — инструмент сапожника. Он не сапожник, но кто узнает. Тем более, ночью.

Джип спал. Огромный, блестящий, с тонированными стёклами. Он обошёл машину по кругу, касаясь пальцами холодного металла. Провёл ладонью по капоту — шершавый от пыли. Посмотрел на свои руки. Представил, как эти руки держали жену. Как гладили её волосы. Как сжимали её ладонь в больнице.

Он наклонился и вогнал шило в заднее колесо. Резина поддалась с тихим вздохом — так вздыхает человек, когда боль, наконец, проходит. Воздух зашипел. Он не торопился. Выдернул шило, перешёл ко второму колесу. Потом к третьему. Четвёртое трогать не стал — нужно оставить надежду. Спущенное колесо меняют. Четыре спущенных — вызывают эвакуатор. Он хотел, чтобы водитель помучился. Чтобы вышел утром на работу, увидел, выматерился, опоздал. Чтобы начал думать: почему. Кто. За что.

Ответа он не найдёт. Но вопрос останется.

Мопед Коляна он поцарапал в ту же ночь.

Мопед стоял у соседнего подъезда, прикованный цепью к столбу. Колян был неосторожен. Колян думал, что цепь защищает, но цепь защищала от угона. Не от него.

Он присел на корточки. Достал отвёртку. Провёл линию от бензобака до сиденья, медленно, с нажимом. Краска треснула и разошлась, обнажив серый грунт. Звук был такой, будто кто-то разрывает плотную ткань. Он подумал: вот так оставляют шрамы. На коже. На металле. На памяти.

Он провёл вторую черту, параллельную первой. И третью — поперёк. Получилась решётка. Символ. Пусть гадает.

Колян обнаружил царапины утром. Его крик разбудил полдвора. Матерился так, что голуби сорвались с карнизов. Бил ногой по столбу, к которому был прикован мопед. Угрожал найти и убить. Кричал в телефон кому-то, обещал «разобраться».

Он слушал это из окна и не чувствовал ничего. Только холодное, спокойное удовлетворение. Колян злится — значит, заметил. Колян не понимает — значит, начал думать. Колян угрожает — значит, боится. Хорошо. Страх — начало понимания.

Через два дня он взялся за Витьку-Магнитофона.

Витёк жил на восьмом этаже, на два этажа выше. Два-три раза в неделю — шансон. Грохот, от которого дрожали Люсины чашки. Постоянно — Любовь Успенская, «Владимирский централ» и «Воля», и хриплый голос, от которого хотелось выть.

Он знал, что Витёк пьёт. По средам алкаш получает зарплату за неделю работы подсобным рабочим на каком-то складе и напивается до беспамятства.

В среду он поднялся на восьмой этаж. На площадке пахло табаком и перегаром, который давно и прочно прописался здесь. Из-за двери уныло дристал шансон, но тише обычного — значит, ещё не набрался. Он не стал звонить или стучать. Он пришёл не за этим.

Достал из сумки банку с красной краской. Обычной, масляной, купленной в строительном. Открыл банку. Запахло резко, химически, почти ядовито. Он обмакнул кисть и начал писать.

На двери, на уровне глаз, крупными буквами: «ТИШИНА».

Краска стекала вниз, оставляя красные потёки, похожие на кровь. Он не затирал. Пусть видит. Пусть каждый раз, открывая дверь, читает это слово.

На следующий день Витёк вышел на лестницу и замер. Он стоял перед своей дверью, покачиваясь с похмелья, и смотрел на красные буквы. Соседка с девятого этажа, проходившая мимо, спросила: «Это что такое?» Витёк не ответил. Он зашёл в квартиру и захлопнул дверь.

Вечером он включил музыку, но тише. Едва заметно, на пару делений. Он понял. Ему стало страшно. Но понял он неправильно — не то, что нужно остановиться, а то, что кто-то приходит к его двери, пока он спит. Кто-то стоит рядом. Кто-то его видит.

Страх — не плохой учитель, но, возможно, боль — лучше. Он запомнил это. Просто, на будущее.

Потом были другие.

Машина, припаркованная на газоне — он выдавил боковое зеркало и оставил записку: «Газон не парковка». Хозяин машины, молодой парень из седьмого подъезда, орал на весь двор: «Кто? Кто это сделал?» Никто не признался. Никто не знал.

Подростки, жгущие костёр у пруда, однажды вечером они нашли своё кострище залитым цементным раствором. Груда серой грязи, в которой застыли окурки и обрывки фольги. Кто-то пришёл ночью с ведром и мастерком и работал, пока они спали. Подростки смеялись, но смех был нервным. Они перенесли костёр на другое место. Через три дня раствор был уже там.

Прозвище он получил неожиданно.

Утром Анна Степановна, как обычно, сидела на лавочке с тетрадкой. Пётр Иванович стоял рядом, ковыряя носком ботинка трещину в асфальте.

— Ты заметил? — спросила Анна Степановна. — Опять ночью что-то было.

— Что?

— У алкаша дверь красная. И зеркало у этого типа из седьмого подъезда разбито. И кострище залито. Кто-то работает.

— Хулиган какой-то…

— Нет. Хулиган бы просто так гадил, ради удовольствия. А тут система. Тут смысл. Этот человек… он воспитывает.

Она замолчала, глядя перед собой. Потом кивнула своим мыслям и сказала громко, будто объявляя:

— Воспитатель. Вот он кто.

Слово упало в утренний воздух и осталось висеть. Пётр Иванович хмыкнул. Анна Степановна записала что-то в тетрадку. А через два дня всё районное сарафанное радио, бабушки на лавочках, продавщицы в ларьке, матери у песочниц, — уже говорило о Воспитателе. Кто-то с восхищением. Кто-то с опаской. Но мало кто остался равнодушным.

Он услышал это впервые, когда проходил мимо лавочек. Анна Степановна сказала: «Воспитатель опять поработал». И он почувствовал, как внутри разливается тепло. Не жаркое, не лихорадочное, а спокойное, ровное. Его признали. Его назвали.

Воспитатель. Да. Это имя ему шло.

Сочувствие жителей росло, но росло и напряжение.

Анна Степановна стала главным рупором Воспитателя. Она рассказывала о его деяниях всем, кто готов был слушать. Она записывала в тетрадку каждую новую выходку — спущенные шины, царапины, надписи — и комментировала: «Так им. Так и надо». Пётр Иванович всё ещё колебался, но уже не спорил. Что-то в этом было. Что-то правильное. Когда в его «девятке» в очередной раз свинтили ниппель, он пробормотал: «Воспитатель бы их…» И осёкся.

Раиса Ильинична спорила с Анной Степановной каждый день. Их лавочка превратилась в поле битвы.

— Это добром не кончится, Аня, — говорила она, сжимая палочку. — Я таких людей знаю. Начинается с дверей и шин, а заканчивается… ты не знаешь, чем заканчивается. А я знаю.

— Рая, ты со своей войной уже всех соседей достала. Да, война была. Да, страшно. Но сейчас мирное время. И если в мирное время кто-то наводит порядок, это не фашист. Это санитар.

— Санитар? — Раиса Ильинична качала головой. — Санитар лечит. А этот… этот метит. Ты заметила? Он всегда оставляет подпись. Красная краска на двери. Записки под дворниками. Царапины крест-накрест. Это не порядок, Аня. Это послание. Он хочет, чтобы его боялись.

— И правильно, — отрезала Анна Степановна. — Пусть боятся. Может, тогда перестанут гадить.

Спор не закончился. Он продолжался каждый день, и ни одна не могла переубедить другую. Но Раиса Ильинична была одна. Большинство соседей, из тех, кто вообще имел мнение, склонялись к тому, что Воспитатель делает нужное дело. Грязное, опасное, но нужное.

Артём никогда не интересовался слухами, и районные новости пропускал мимо ушей. Он и так всё знал, ещё с дошкольного возраста. То, что ему было интересно и нужно знать. Но о Воспитателе говорили многие. Трудно остаться безучастным.

— Ты слышал? — спросила Лика вечером, когда он вернулся с доставки. Специально пришла поделиться новостями. — Тут какой-то сумасшедший двери краской мажет. И шины прокалывает.

— Слышал, — он скинул рюкзак и сел на стул. Ноги гудели. — Бабки на лавочке говорили. Воспитатель.

— И тебе не страшно?

— А чего бояться? Я не ору по ночам. Машину на газон не ставлю. Мопеда у меня тоже нет, только бесшумный велосипед. Мне он ничего не сделает.

— Дело не в том, сделает он тебе или нет, — Лика нахмурилась. — Дело в том, что это неправильно. Нельзя портить чужое имущество, даже если человек тебе мешает. Есть полиция. Есть законы.

Артём усмехнулся.

— Полиция? Ты пробовала вызывать полицию, когда под окнами орёт мопед? Я пробовал. Они не едут. Мопеды — не по их части. Полиция не работает. Вот этот человек — он работает.

— Тём, ты серьезно?

— Серьёзно. Я его понимаю.

Он сам не знал, почему это сказал. Может быть, из-за усталости. Может из-за Лёхи, который опять ушёл в парк и не отвечал на звонки. Возможно, из-за бессилия, которое копилось месяцами.

Лика смотрела на него, и в её серо-зелёных глазах была тревога.

— Ты понимаешь человека, который портит чужое имущество? Который угрожает? Это хулиганство, Тём. Это преступление. Ты же сам всегда был против всех этих гопников.

— Преступление — это когда в три часа ночи под окнами ревёт мопед. И когда музыка так, что стены дрожат. И когда машину ставят так, что коляска не проходит. Вот это преступление. А то, что делает Воспитатель — это… ответ.

— Ответ должен быть по закону.

— Закон не работает.

— И что? Самосуд? Каждый — сам за себя. Сам себе закон. Это дорога в никуда. Сегодня он шины прокалывает, завтра что? Щенят начнёт топить. А послезавтра?

Артём молчал. Лика подошла, села рядом, взяла его за руку. Её пальцы были холодными.

— Я всё понимаю. Ты устал. Ты тянешь всё на себе. Но этот Воспитатель — не герой. Он такой же, как те, с кем борется. Он тоже переступает черту.

— Иногда нужно переступить, — тихо сказал Артём, — чтобы что-то изменилось.

Лика отдёрнула руку.

— Ты правда так думаешь?

— Не знаю. Может быть.

Она встала. Прошлась по кухне, обхватив себя руками.

— Мне страшно, Тём. Наш район будто скалит зубы и сочится гноем.

Парень улыбнулся.

— Тебя опять в поэзию потянуло.

Девушка досадливо нахмурилась.

— Даже ты ожесточаешься. А ты самый добрый человек, которого я знаю. Неужели наше будущее — это суд Линча. А потом кровная месть. А дальше, привет пещеры и шкуры. Будем друг друга дубинками по голове бить.

В коридоре хлопнула дверь. Лёха вернулся. Немного подслушал их разговор. Думал, опять его обсуждают, но ради разнообразия, в этот раз ругали кого-то другого. Прошёл на кухню, не глядя на них, открыл холодильник.

— О, — сказал он, усмехаясь, — вы про Воспитателя? Мне пацаны рассказали. Он тут одному чуваку дверь изрисовал. Типа «тишина». Прикиньте?

— Не смейся, — сказала Лика. — Это серьёзно.

— Да ладно, — Лёха откусил от яблока, захрустел. — Чё он сделает? Краской помажет? Ой, страшно. Если я его встречу, я ему такую тишину устрою! Будет знать, как строить из себя крутого.

— Лучше не надо, — сказала Лика. — Мне кажется, это опасный человек.

— Опасный? — Лёха сплюнул яблочную кожуру в раковину. — Да он просто тряпка. Прячется по ночам, как крыса. Настоящие пацаны так не делают. Настоящие пацаны в лицо говорят.

— Ты бы в лицо сказал? — спросил Артём.

— Легко.

— А если он тебя действительно встретит?

— Пусть встретит, — Лёха развёл руками. — Пусть попробует. Я не Колян Мопед, я не буду стоять и смотреть, как мою тачку царапают. Я ему сам такую царапину оставлю. Понял?

Он швырнул огрызок в раковину и вышел. Артём смотрел ему вслед. Что-то в этих словах было не просто бахвальством. Что-то было настоящим. Лёха действительно не боялся. И это пугало больше всего.

— Вот видишь, — сказала Лика тихо. — Он уже говорит как они. Как те, кто всё решает силой.

— Это не Воспитатель его научил. Это улица.

— А Воспитатель — та же улица. Просто с другой стороны.

Она взяла сумку, перекинула через плечо.

— Я пойду, завтра рано вставать. Ты подумай над тем, что я сказала. Пожалуйста.

— Подумаю.

Она поцеловала его в щёку — быстро, сухо — и ушла. Дверь закрылась. Артём остался сидеть в кухне, глядя в одну точку. В раковине лежал яблочный огрызок. В холодильнике гудел мотор. В соседнем доме какой-то пьяный включил музыку. «Рамштайн». Стёкла начали подрагивать.

Он думал о Воспитателе. О том, что где-то рядом живёт человек, который тоже устал. Который тоже не спит ночами. Который тоже понял: слова не работают. И этот человек начал действовать. Неправильно? Да. Незаконно? Да. Но он хотя бы что-то делает. Хотя бы не сидит, сложа руки, как все остальные. Как сам Артём.

Он сжал кулаки. Ссадина на костяшках заныла.

— Может быть, ты прав, — сказал он тихо, в пустоту. — Может быть, иногда нужно переступить.

Басы стали громче. Чашки соседей задребезжали в сервантах. Собаки завыли в парке. Колян Мопед завёл двигатель и покатил по газону. Обычная ночь. Обычные звуки.

Артём встал, закрыл форточку, задёрнул штору. Разделся. Лёг. Уставился в потолок.

Где-то в четырёхстах метрах от него Воспитатель тоже смотрел в потолок. И тоже не спал.

Глава 5

Голуби бесили его больше, чем он готов был признать.

Каждое утро одно и то же: воркование, топот, драки за место на козырьке. Бесконечный помёт, который нужно отмывать с окон, а через день — снова. Они гадили на бельё, которое сушилось на балконах. На коляски, оставленные у подъезда. На лавочки, где сидели старухи. Они были везде — жирные, сизые, с красными лапками и пустыми глазками-бусинами. Они не боялись людей. Люди для них были частью пейзажа, как деревья, как фонари, как мусорные баки. Они жили здесь на правах хозяев, и никто не оспаривал их власть.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.