Артёмка Клён Сын Земли

Глава 1

Где-то в Тайге.

Время суток было неизвестно – даже приблизительно.

Я мог смотреть только прямо: мои глаза были деревянные.

Как и всё моё тело.

– Сегодня я создаю тебя, – голос прозвенел тёплой вибрацией, будто дерево отзывалось на резонанс. – Дитя для важной миссии.

Воздух уплотнился, стал густым, как смола.

– Мне важно, чтобы ты прожил жизнь среди других созданий. Среди Людей.

– Ты поможешь мне понять, достойны ли они продолжения жизни в моём лоне… в лоне Матери Земли.

Кто я? Что я?

Нет рук, ног, тела – только ощущение невероятной стойкости, не слабости, а масштаба.

Голос снова прошёлся вибрацией:

– Ты будешь подобен человеку, но сильнее.

И сила твоя будет рождаться не из воли – из понимания.

Береги её: мои дети слишком юны, чтобы не позавидовать.

Тёмное дыхание возникло за моей спиной.

– Ты будешь ребёнком, – голос стал горячим. – Так они покажут тебе лучшую сторону.

Тёмно-изумрудная тень легла на меня.

Сущность, будто лес, накрыла кронами.

– Помни: ты – венец моего творения.

Миллионы лет знаний – внутри тебя.

И будем же судить по тому, как они отнесутся к тебе…

а значит – ко мне.

Холод ударил по моей сущности, как молот по наковальне.

Полёт.

Невидимые руки из тепла и воздуха подхватили меня.

Вокруг разлилась зелёная аура – родная, настоящая, та, где моё имя уже было прописано в корнях.

– Я взращивала твою сущность тысячу лет, – дыхание скользило сквозь меня, мягкое, как туман. – Настало время последнего экзамена Человечества.

Экзамена достоинства.

Права на существование.

Пламя вспыхнуло внутри – меня плавили и собирали заново.

– Права на любовь.

Влажная земля коснулась меня первой.

Я ещё был неживым – но уже чувствовал.

– Права на опеку.

К моей сущности присоединялись новые точки: плечи, колени, пальцы.

Будто тело надевали на меня по частям.

– Права на боль.

Вспышки – яркие, разноцветные, обжигающие.

И вдруг – я вижу.

Цвета. Корни. Пыльцу, спирально кружащую в воздухе.

– Права на освобождение.

Я падаю – меня больше ничто не держит.

У меня есть голова, руки, ноги. Я… человек?

– Права на прощение.

Боль отступила.

Звуки стали чёткими, живыми.

Я дёрнул руками – и удивился: как же приятно просто шевелиться.

– Их право, – голос стал почти торжественным. – Право на жизнь.

Пыльца поднялась и укрыла меня мягким, тёплым покрывалом.

Стало уютно – удивительно уютно для того, кто только что родился в боль.

– Встань, дитя. Пора отправиться к твоему роду.

Послужи мне и им добрую службу.

Я поднял голову.

Передо мной стояла величественная фигура – без лица, без деталей.

Плотная, густая тень, чёрно-зелёная с золотом. Золото сияло, как тихий огонь.

– Да, матушка, – сказал я.

Мой голос…

звонкий, чистый, по-детски удивлённый.

Я даже схватился за рот – это я сам произнёс звук?

Место вокруг обрело очертания: деревья, переплетённые корнями, говорили друг с другом тихим шёпотом.

Это был дом – первый и совершенный.

Фигура наклонилась, приподняла мою голову за подбородок.

– Запомни, дитя.

Ты никогда не умрёшь.

Никогда не покинешь меня.

И никогда не сможешь предать.

Вибрация прошла по телу.

Страх. Да, кажется, это был страх – новый, первый.

– Приходи ко мне почаще.

Любой лес, любое место, где земля настоящая,

будет лечить тебя – снаружи и внутри.

Комок в горле.

Почему-то стало тяжело и мокро в глазах.

Не хотел её покидать.

– Не плачь, дитя.

Я рядом. Но говорить другим обо мне нельзя.

Дрожь прошла по всему телу – от непонимания того, как я буду один.

Среди людей я уже знал всё: как они думают, врут, любят, боятся, оправдывают саморазрушение.

– Приготовься. Я отправлю тебя к ним.

А в конце твоей жизни мы встретимся вновь

и решим, прошли ли они экзамен.

Темно. Слишком темно.

Пыльца обволакивала меня, как кокон, унося… куда-то. Туда, где мир ещё не определён.

– Встань. У нас – послание.

Голос прозвучал так близко, будто он рождался прямо внутри древесных жил.

– Кто здесь? – я не понимал, где нахожусь и кто шепчет.

– Мать нарекла тебя Клёном. Артём Клён, – ветер скользнул по моей голове тёплым, ласковым касанием.

– Артём… Клён, – повторил я. – Понял.

– Удачи, брат. Навещай нас.

И тут – вспышка.

Больная, белая, режущая глаза, как сталь по стеклу.

Меня оттолкнуло назад – и я увидел.

Лес.

Человеческая дорога.

Небо – матушкины глаза – затянутое тучами, тяжёлыми, как камень перед дождём.

Пахло черемшой, сырой землёй и тем сладким, необъяснимым, исцеляющим запахом леса, который знает, как лечить и успокаивать.

Я огляделся, пытаясь понять, куда идти.

Шум жизни был в той стороне, где стволы стояли чаще, плотнее.

Наверное, туда…

Дорога вела прямо к этому шуму.

И лес заговорил.

– Это наш брат.

– Наконец-то. Пора убрать червяков.

– Ах… какой красивый.

Каждое дерево, каждая молодая берёза чувствовала меня.

Чувствовала и говорила о том, чего желала. Желания были такие разные, что казалось – лес многоголосый, как хор, в котором забыли настроить дирижёра.

Чем дальше я шёл, тем больше мыслей бурлило в голове.

Я знал, что впереди будет дорога для человеческих механизмов передвижения.

Но что дальше?

Что мне делать после этого первого шага?

Я остановился.

И впервые попытался осознать себя – какой я вообще?

Очевидно маленький:

руки короткие, лёгкие;

кости – детские;

лет десять, не больше.

Волосы густые. Губы тонкие. Нос курносый.

Хотелось бы найти зеркало, увидеть себя по-настоящему.

Если мне десять…

Что я должен уметь?

Ответа не было.

В этом и была тревога:

я совершенно не понимал, как скрыть знания, которые не может иметь ребёнок.

– Братики… а что их дети, – я запнулся, потому что… я говорил с деревьями? – дети в моём возрасте не должны знать? Как они себя ведут?

– Подойди.

Голос был низкий, как грудной гул старого ствола.

Я подошёл к дереву: кора грубая, жёсткая, вся в глубоких трещинах, будто прожитых годами.

Я уже знал, что делать.

Достаточно просто коснуться – и связь установится.

Я приложил ладонь.

И сразу же… волна.

Картинки, десятки, сотни: дети на площадках, дети в школах, в лесу, в домах – как они играют, смеются, ругаются, обнимаются.

Как шалят, как плачут, как притворяются сильными.

А потом – последняя картинка.

Меня самого.

Невысокий: сантиметров 132–135.

Худой… даже слишком.

Волосы тёмные, как старый каштановый орех.

Глаза – изумрудные, живые, будто в них отражалось само дерево.

– Ладно… теперь вроде понятно, – я поклонился дереву – естественно, будто делал так всегда – и пошёл дальше по дороге.

Чем дольше я шёл, тем сильнее свет бил в глаза.

Лес вокруг светлел, становился тоньше, и я чувствовал, как всё больше человеческого мира просачивается в воздух.

Я смотрел по сторонам: на корни, на шепчущее ветрами полотно кроны, и думал – почему именно мне выпало стать человеком?

Да ещё и с такой тяжёлой миссией?

Как я буду воспринимать людей?

Как они отнесутся ко мне?

И смогу ли я спрятать знание, природу?

Но одно я помнил чётко:

бояться нечего.

Я всегда смогу вернуться к Матушке.

Я вышел на открытое место.

Впереди были дома.

Через дорогу.

Через очень широкую дорогу.

– И… что мне делать? – я остановился у края асфальта и замер.

Человек значит… да?

Я прислушивался к своей сущности – дрожащей, неуверенной, будто тонкой нитью связанной с тем, что ждёт впереди.

Странное чувство: я знаю историю людей, их прошлое, их возможности – и вроде бы нет причин тревожиться…

но вот оно – человеческое волнение.

Ум может понимать, но тело – живёт отдельно.

Мимо проносились машины, обдавая меня другим, порванным ветром – словно его рвали на лоскуты и бросали мне в лицо.

Я опустил взгляд… и понял, что я абсолютно голый.

«А. Ну точно.»

«Стою у дороги какого-то города.»

«Голый.»

Мысли смешили.

Я даже представил себя со стороны пассажиров – неплохо, уморительно бы выглядел.

«Ладно.»

«Мне идти дальше или ждать?»

Я огляделся.

Справа дорога расширялась – автобусная остановка.

«Там могут остановиться.»

«А здесь – нет.»

И я направился к остановке.

Но тело… тело подводило: хрупкое, слишком чувствительное.

Мне становилось холодно, и время от времени меня пробивала редкая дрожь – словно веточка на ветру.

Я сел на край площадки, прижал колени к груди – так теплее.

И стал ждать.

«Просто нужно подождать.»

«Кто-то остановится.»

«И поможет.»

Шёпот леса был еле слышен, хотя до него – всего пара минут ходьбы.

Но дорога… и будущее, стоящее за нею… звучали гораздо громче.

Встреча

Дрожь пробирала всё сильнее.

Становилось странно: в глазах искрилось и темнело, удерживать тепло было всё труднее. Мысли рвались, путались – казалось, я теряю способность их удерживать.

Не помню, в какой момент я уснул.

Проснулся уже в машине – укутанный в голубой бархатистый плед. Пахло духами: резкая, неудачная отдушка с нотами хвои и сигаретного дыма.

Я вжался глубже, боясь повернуться. Не потому, что не знал – я знал: за сиденьем есть люди.

– И что теперь делать? – раздался нервный мужской голос. – Ты хоть нашла, куда его везти?

– Жень, – женский голос дрогнул, будто вот-вот сорвётся. – Я ищу. Тут рядом есть детский дом.

– Ты дура? – машина остановилась на красный свет. В голосе было раздражение, но не злость. – Может, в полицию?

– И зачем? Они всё равно отвезут его в детский дом, – женщина вдруг заговорила увереннее. – Всё. Везём туда. Там разберутся.

Я понял одно: эти люди хотят помочь.

От этой мысли стало теплее, чем от пледа – и сон снова накрыл меня.

– Солнышко, проснись, пожалуйста, – женский голос выдернул из темноты.

Я не решался открыть глаза.

– Марин, – мужской голос был уже совсем рядом. – Ему может быть плохо. Я сам донесу.

Сильные, грубые руки подхватили меня за подмышки и потянули на холод улицы. Я открыл глаза.

Синяя машина.

Открытая дверь.

Взволнованное лицо женщины.

– Ой… – она подбежала. – Он проснулся, Женя!

Её руки – тёплые, с лёгкой дрожью – коснулись моего лица. Я вдруг понял, что хочу запомнить это ощущение: мягкость и осторожность, с которой ко мне прикасались.

Мужчина, державший меня, замер. Его руки будто сжали крепче – не больно, а так, как держат что-то хрупкое и дорогое.

– Солнышко, – женщина забрала меня у него. – Как тебя зовут?

– Артём!

И внутри сразу же, требовательно, рванулось следующее слово:

– Клён.

– Почему ты лежал на обочине? Где родители? – спросил мужчина. Голос был жёстким, но не злым.

Он смотрел прямо, внимательно. Я уже понимал: в нём не было угрозы – только тревога, прикрытая силой.

– Я не помню, – сказал я и уткнулся лицом в её белую, гладкую блузку.

Я слышал, как бьётся её сердце. Как ей не хватает воздуха – она резко втягивала его, слегка подрагивая. Я поднял голову.

С её щеки упала слеза и попала мне на лицо.

Сначала я даже не понял – сделал ли что-то не так.

Я смотрел на лицо мужчины – оно постепенно смягчалось.

Кожа грубая, щетинистая, с ямочками – будто маленькие кратеры. Как на Луне.

И этот рельеф странно контрастировал с его глубокими карими глазами и формой лица – настолько мужественной, что она одновременно вызывала страх и уважение.

– Ладно. Тогда пошли, – он пожал плечами и шагнул назад.

– Жень, – голос женщины, державшей меня, был чистым состраданием. – Может?..

– Марин, даже не думай, – отрезал он. Настоящая сила. Настоящее решение. – Это тебе не щенок. Пошли.

Интересные.

Хотят помочь.

Эта пара была мне приятна. Но внутри уже жило знание: я – лишь короткий абзац в книге их жизни.

А я, уткнувшийся в грудь женщины и укачиваемый заботливыми руками, снова засыпал.

Сквозь полудрёму слышал, как они ищут вход. Ветер был прохладным, но через плед ощущался мягким. Пахло перезрелой рябиной – сладко и родно. Звуки птиц, движение машин и прочей жизни доносились будто издалека.

– Проходи, – раздался скрип железа.

Я открыл глаза и увидел мужчину, державшего калитку из чугуна – или чего-то очень на него похожего.

– Давай.

Впереди стояли люди. Человек пять. Они собрались под крыльцом широкой лестницы.

Здание было приятным и цветным: гладкий фасад, словно глянец из больших квадратных блоков – оранжевых, синих, зелёных, и основного, бежевого.

Меня несли к ним.

И я вдруг подумал:

Да кто я вообще такой?

Мы подошли к этим людям.

Женщина дрожащими руками попыталась прижать меня к себе чуть сильнее. Мужчина говорил – объяснял, как они нашли меня у обочины. Случайно. Как не смогли пройти мимо. Как просто забрали – потому что иначе было нельзя.

Я слушал, уткнувшись в плед. Слышал, как его отчитывают за то, что он увёз меня.

– Он не виноват, – мой голос неожиданно прозвучал глухо, с хрипотцой. – Они меня защитили.

– От кого? – спросила женщина в белом халате и странной белой шапочке.

У неё были голубые глаза. В них сразу читалось всё, что составляло её суть: усталость, бессилие, желание помочь и сильное желание, чтобы рабочий день наконец закончился.

– Мне было очень холодно, – сказал я. – Я даже уснул там.

– Да он без сознания был, – мужская рука грубо, но осторожно коснулась моей головы. – Бред же – оставлять его!

– Понятно, – произнесла незнакомая женщина в строгом костюме, открывая дверь в здание. – Заносите.

Казалось, я уже привык к этим лёгким укачиваниям – к ритму шагов.

За серой тяжёлой дверью был холодный свет. Меня уносили в мою новую жизнь. Ту, ради которой я был создан.

Во мне было что-то, что я неизбежно и совершенно естественно терял.

Словно от большого полотна покрывала оставалась лишь хрупкая нить – и она всё ускользала из рук.

Создан?

Кем?

О чём я…

Мысли становились спокойными. Их глупость даже немного смешила.

И всё же вместе с ними уходило что-то важное – знание, которое прощалось навсегда.

С лёгкой, тихой грустью.

Железная дверь хлопнула о резину – и свет перестал казаться таким холодным.

Вокруг было очень чисто. Люди заботливо сопровождали нас в какую-то комнату.

Тётушка Марина занесла меня внутрь. Комната была слишком белой.

Кровать.

Стены.

Большие прозрачные окна, выходящие в коридор.

– Вот сюда кладите, – сказала голубоглазая женщина в халате, показывая на кровать.

Меня положили на мягкую постель, и я снова увидел лицо заботливой женщины. Она потянулась ко мне рукой – но врач остановила её и повела к выходу.

Мне оставалось лишь смотреть, как они уходят.

Сон должен был прийти.

Обязан.

Слишком мягко.

Слишком грустно.

Слишком тепло.

Морфей сам спустился ко мне, чтобы волшебной рукой закрыть детские глаза

и позвать в мир тихих, чудных сновидений.

Пробуждение

Я проснулся с тяжестью в теле.

Будто кости – пустые батареи, по которым пустили горячую воду. Хотелось выпрямиться, напрячься. Я потянулся.

Резкий белый свет ударил в глаза. Я сразу зажмурился и потёр их кулачками.

Ещё не открывая глаз, я пытался понять:

кто я.

где я.

и почему.

Я помнил обочину.

Холод.

Каких-то людей – мужчину и женщину, которые меня привезли.

Я знал, что меня зовут Артём Клён.

Я знал, что должен быть здесь.

И что всё будет хорошо.

Но…

больше я не знал ничего.

И в то же время я осознавал весь мир. Будто знал себя до самой маленькой клеточки внутри.

А мир – его я знал, как прочитанную книгу, сюжет которой внезапно продолжился.

Я открыл глаза, прикрывая их ладонью – пропуская белый свет сквозь узкие щели между пальцев.

Детский смех.

Мне захотелось туда. Я слышал, как топот и разговоры наполняют пространство за стеной.

Я оглянулся.

Белый кафель на стенах – от пола примерно на полтора метра. Выше – белая, шершавая стена.

Стол – чуждый здесь: апельсиновая столешница на чёрных тумбочках.

А за ним – окно.

Я смотрел в него, как в картину.

Старый дуб, покачиваясь ветвями, заигрывал с ветром.

Запах духов.

Я сразу вспомнил лицо тётушки Марины – и стало так приятно.

Посмотрел на себя: я лежал под одеялом, а рядом – голубой бархатный плед. Зачем-то уткнулся в него и сделал глубокий вдох носом. Чувство благодарности за исполненный долг – именно так я вспоминал её и мужчину.

Я скинул одеяло.

На мне была мягкая, лёгкая одежда – белая, с повторяющимися бледно-бирюзовыми надписями «минздрав». Штанишки и маечка с длинными рукавами. На ногах – высокие носочки, тоже белые.

Ну вот…

Прям ангелочек «Минздрав».

Я хихикнул, встал с кровати и подошёл к прозрачному окну в стене.

Теперь я видел жизнь у входа. Мальчишки и девчонки – в основном старше меня – входили и выходили из коридора справа. Там сидел мужчина в форме.

Охрана.

Я почему-то сразу знал, кто он и зачем.

Слева было большое пространство. Почти зал. Диваны – не меньше трёх, разные пуфики и столики. По углам – красивые деревца. Высокие. Притягательные.

Ребят было много, но я заметил странность: слева, у низких столиков, дети не веселились – они были грустными. А напротив, наоборот, стояли группами человек по пять. Кто-то играл, кто-то разговаривал.

Под лёгкий скрип двери в комнату зашли двое.

Взрослый мужчина в полицейской форме – и та самая женщина с голубыми глазами. Сейчас она выглядела не такой уставшей и куда более живой.

Мне было хорошо от того, что я видел их. Я почему-то знал: это важный момент в моей жизни. Именно сейчас я вхожу в неё полностью. Остались лишь мелочи.

– Вот, – женщина кивнула полицейскому на меня. – Мальчик представился как Артём Клён.

– Клён? – он усмехнулся, скривив лицо.

– Да. Клён. Артём Клён, – мой голос прозвучал уверенно, даже слишком весело. – Всё так.

Полицейский взял стул, поставил его напротив кровати и жестом показал мне сесть. Он задавал вопросы – странные, часто повторяющиеся.

– Хорошо, но таких детей нет, – он повернулся к женщине. – Ни в каких списках. Вообще.

Женщина посмотрела мне в глаза.

Интересно… а они чувствуют? – мелькнула мысль, когда я снова увидел всё, что составляло её суть сейчас.

Главное – она меня жалела.

В её сознании я был обречённым.

Но это ей так казалось.

А я был доволен.

Хотя и не понимал, откуда я взялся там… на дороге.

– Тогда оформляйте, – она пожала плечами. – Что, так и запишем? Артём Клён? – это уже было обращено ко мне.

Я широко улыбнулся и с искренней радостью кивнул.

Мне было приятно, что они не стали ничего ломать во мне.

И главное – оставили моё имя. Я не знал почему, но это было важно.

Я взял лежавшую на кровати раскраску и зелёный карандаш из маленького набора. Открыл первый глянцевый лист и провёл рукой по шершавой белой поверхности, на которой чёрным пунктиром была нарисована машинка.

В ближайший час, пока взрослые что-то решали, приходили и уходили, я рисовал.

Разрисовал почти все страницы.

Но на каждом листе у меня появлялись деревья, кусты и трава.

Остальное почему-то радости не вызывало.

Я поднял глаза и увидел, как за столом сидит женщина в халате – её звали тётя Люба. Рядом были полицейские, уже двое, и ещё какая-то женщина в чёрном костюме. По комнате играла тень от листочков дуба за окном.

В животе появилось странное чувство – кажется, я просто проголодался. Я положил руку на живот и, сидя на кровати, смотрел прямо перед собой: на прозрачное окошко, стену за ним и белые квадратики потолка с чёрной крошкой.

– У нас четыре места, – сказала женщина в костюме. – Два из них – здесь.

– Да, – тётя Люба кивнула. – В группе 12А как раз есть место. Идеальная группа для Тёмы.

– С чего бы? – спросил полицейский.

– Ну… там группа семейного типа, – она явно не знала, как это объяснить, и от этого улыбка вышла немного неловкой. – Хороший воспитатель, и ребята там очень хорошие. Без хулиганов.

Второй полицейский – более взрослый и крупный – смотрел на меня. В его глазах было беспокойство. Не главное чувство – единственное.

– Малыш, подь сюда, – он повернулся на стуле и похлопал себя по коленям.

Я без всяких сомнений спрыгнул на прохладный пол и подбежал к нему. Руки у него были сильные – стоило мне оказаться рядом, как он уверенно усадил меня к себе на колени.

– Скажи, – он гладил меня по спине, – ты точно не помнишь, кто твои родители?

Я посмотрел на него. В нём была надежда. Маленькая, но светлая – как искорка в бенгальском огоньке.

– Правда не помню, – почему-то опустив голову, сказал я. – Лес помню. Дорогу. Машину. И как привезли. Всё.

Я поднял голову и посмотрел в его серые глаза. Искры надежды там уже не было. Только глухое эхо безнадёжности.

Почему они так переживают?

Если место есть?

– А скоро меня в группу отведут? – я посмотрел на тётушку Любу. – Кушать хочется, – мне стало неловко, и я пальцем начал сверлить колено полицейского.

– Нет, Тёмочка, – мягко сказала она. – Сначала нужно дождаться анализов.

Она кивнула на мою руку, в районе локтя.

Я потрогал себя и понял, что всё это время там что-то было. Встав с коленей полицейского, я отошёл к кровати, приподнял рукав и увидел белый бинт.

Я знал – у меня взяли кровь.

И это меня не заботило. Мне хотелось лишь понять, сколько ждать.

– А… долго? – я посмотрел тёте Любе в глаза.

Она пожала плечами – с приподнятыми бровями и взглядом сожаления.

Тень уже отвоевала половину комнаты, когда зазвонил телефон. Тётя Люба, утвердительно отвечая в трубку, вскочила и вышла.

А я лёг на кровать. Голод ощущался всё сильнее, но я знал: не зря все эти люди здесь. Они обязательно скоро разберутся.

Мне становилось скучно.

Карандаши совсем затупились, а заточить их было нечем. Я свернулся калачиком под одеялом и решил заснуть.

Чтобы не чувствовать голод.

Назойливый.

Голод.

Но уснуть не получалось. Из коридора доносился чей-то плач и жаркие споры ребят – будто им не хватало воздуха, чтобы сказать всё сразу. А воображение тем временем рисовало будущую жизнь. Какой она будет?