Полная версия:
Артем Стрелец Пока светит солнце
- + Увеличить шрифт
- - Уменьшить шрифт
— Ваше.
— Сотри.
— Пока нельзя.
Солдат дёрнулся, но тело не послушалось. Правая рука соскользнула с края стола, левая так и лежала рядом, тяжёлая и почти чужая.
— Что вы мне на лоб налепили?
— Не вам. На вас.
— Одно и то же.
— Нет.
Он выключил фонарь. Знак исчез, и перед ним снова осталось обычное лицо: разбитое, злое, грязное, упрямое.
Но теперь Стиратель уже смотрел не на лицо.
Он собирал вывод.
Не в протокол.
Протокол появится позже: сухой, ровный, пригодный для архива.
Сейчас оставались только связи.
Город.
Вода.
Мать.
Первый выстрел.
«Ваши».
Не приказ. Не гимн. Не язык. Не имя.
Обида.
Вот что держало этого человека крепче всего. Не гордость и не вера, а простая, грязная обида человека, который однажды увидел, как его дом стал чужой целью, а потом ему объяснили, что он неправильно помнит, неправильно злится и неправильно называет виновных.
Стиратель отметил это без удовольствия и без жалости.
Не символ. Не название. Не клятва. Право считать боль своей.
— Ну? — спросил солдат. — Насмотрелся?
— Да.
— И что записал?
— Основное.
Пленный хрипло усмехнулся.
— Основное? Это что, меня стирать будешь?
Стиратель не ответил.
Он смотрел внимательно, но уже не на лицо. Лицо закончилось. Разбитая губа, грязная кожа, кровь на подбородке, злость в глазах — всё это было верхним слоем, шумом, оболочкой.
Под ним данные ещё собирались.
Не в протокол. Протокол появится позже: сухой, ровный, пригодный для архива. Сейчас оставались только связи.
— Чего молчишь?
Ответа не было.
— Что с нами будет? Отвечай, урод.
Стиратель моргнул один раз. Узор внутри памяти закрепился.
— Вы будете жить, — сказал Стиратель.
Пленный моргнул.
— Что?
— Вы. Ваша мать. Остальные.
— Не трогай мать.
— Её не тронут.
Солдат ещё секунду смотрел на него, не понимая, почему от этих слов стало не легче, а хуже.
— Тогда что ты несёшь?
Стиратель подошёл ближе. Не быстро. Без угрозы. Просто сократил расстояние так, что солдату пришлось поднять голову.
— Когда всё закончится, вы сможете вспомнить её лицо.
Пленный перестал дышать ровно.
— Сможете вспомнить дом. Улицу. Воду, которую она пила. Даже этот разговор, если его оставят.
— Если?
— Но вы не поймёте, почему это должно держать вас вместе.
Солдат попытался подняться. Правая рука соскользнула с края стола, левая дёрнулась и тут же снова обмякла.
— Что ты сказал?
— Вас не нужно ломать.
Стиратель посмотрел на его лоб, где под обычным светом уже не было видно ничего.
— Вас нужно разъединить.
За дверью послышались шаги.
Солдат услышал их тоже. В этот раз он посмотрел туда не со злостью и не с надеждой. Что-то в нём успело понять раньше слов.
— Эй, — сказал он тише. — Погоди.
Стиратель молчал.
— Погоди, сука. Что значит разъединить?
Дверь открылась. Вошли конвойные.
— Что значит разъединить?!
Его подняли со стула. Правая рука ещё пыталась сопротивляться, левая висела бесполезно. Он дёрнулся, но тело уже не слушалось. Злость осталась. Под ней впервые показался страх.
— Эй, — сказал он уже тише. — Ты не ответил.
Дверь начала закрываться.
Голос ещё прорвался из коридора, глухой, сорванный, уже не злой до конца:
— Я всё равно вспомню!
Засов встал на место.
В кабинете снова остались стол, две лампы и плохой воздух.
Стиратель посмотрел на пустой стул и сделал последнюю внутреннюю отметку.
Страх появился не после угрозы смерти.
После слова.
Глава 2 - Женщина
Кабинет встретил его тем же воздухом, тем же светом и тем же пустым стулом под лампами.
Словно первой беседы не было.
Только у ножки стола остался тёмный размазанный след. Уборочная система почему-то ещё не вывела его.
На столе кровь исчезала быстро.
С пола — хуже.
Следы от слов не исчезали совсем.
Стиратель остановился у стола, провёл взглядом по металлической поверхности, по стулу, по старой двери и только потом вернулся на своё место. Он не сел. Как и прежде, стул в кабинете был один.
После первого разговора воздух казался плотнее.
Не от дыма.
Просто солдат уже лёг внутрь — не словами, а связями.
Но он ещё не стал решением.
Солдат дал только сырой контур. Злость, боль, право на своё, привычка видеть в победителях одно большое «вы». Всё это могло оказаться частностью — грязью одного человека, а не формой целой нации.
Узор только начинал проступать.
По одному человеку не резали.
Нужен был следующий.
Другой. Чище на словах, осторожнее в жестах, выше по прежней лестнице. Тот, кто будет защищаться не кулаком, а правом, памятью и привычкой командовать даже тогда, когда командовать уже некем.
Часов в кабинете не было.
Время здесь не отсчитывали.
Те, кого приводили, начинали замечать каждую лишнюю секунду: дым, лампы, пустой стул, молчание, собственное дыхание. Для Стирателя всё это было не ожиданием, а частью работы.
Он прислонился плечом к стене и закрыл глаза.
Не для отдыха.
Внутренняя память продолжала собирать форму. Не слова, не ругань и не кровь на губах. Всё лишнее осыпалось. Оставался узор.
За дверью наконец послышались шаги.
На этот раз они были другими. Не тяжёлыми, не сбитыми. Почти ровными. Мягкими. Слишком спокойными для места, куда приводили людей перед решающей беседой.
Засов отодвинули.
Дверь открылась медленно, с тем же старым скрипом, который после первого допроса уже казался частью протокола.
В кабинет вошла женщина.
Двое конвойных шли за ней, но не держали под руки и даже не приближались слишком сильно. Между ними оставалось больше двух метров — много для сопровождения и почти неприлично много для заключённой. Значит, она не пыталась бежать, не дралась и не нуждалась в том, чтобы её тащили.
Или же конвойным заранее велели не прикасаться без необходимости.
Такое тоже бывало.
Женщина была высокой, почти одного роста со Стирателем, и держалась так, будто вошла не в кабинет для беседы, а в чужой служебный зал, где ей придётся выслушать неприятную, но временную формальность. Тёмно-серый деловой костюм сидел строго, волосы были собраны сзади, лицо оставалось бледным и сухим, без косметики, без слёз, без попытки выглядеть слабее.
На запястьях не было стяжек.
На воротнике — след от снятого знака должности.
Это он заметил сразу.
Так снимали не украшения. Так снимали принадлежность к системе, чтобы человек понял: прежняя высота закончилась до того, как он вошёл в комнату.
Женщина тоже это понимала.
И всё равно вошла прямо.
Конвойные остановились у двери.
Она не посмотрела на них. Сначала оценила стол. Потом стул. Потом лампы. Потом старую дверь. Только после этого — Стирателя.
Не испуганная.
Злая.
Но злость у неё была другого сорта. Не горячая, не прямая, не готовая сразу ударить кулаком в лицо. Эта злость умела ждать, выбирать слова и оставлять противнику место, где он сам должен будет ошибиться.
Значит, давить сразу было нельзя.
Женщина остановилась перед стулом, но не села.
— Сюда я не сяду.
Голос был ровный, чуть хриплый.
Он даже не посмотрел на стул.
Она ждала возражения, приказа, угрозы или хотя бы жеста в сторону стула. Ничего не получила.
— Я знаю свои права, — продолжила она. — И конвенции, которые вы подписали. Вы не имеете права проводить беседу без представителя наблюдательной комиссии. Не имеете права скрывать протокол. Не имеете права обращаться ко мне по номеру. Не имеете права…
Стиратель посмотрел мимо неё, на конвойных.
Едва заметный жест правой рукой.
Те развернулись и вышли.
Дверь закрылась.
Засов встал на место с тяжёлым щелчком, который всегда звучал одинаково, но для каждого человека означал разное.
Женщина замолчала на полуслове.
Вот теперь началось.
Стиратель перевёл взгляд на неё.
— Продолжайте.
Она чуть прищурилась.
— Что?
— Вы перечисляли, чего я не имею права делать.
Женщина несколько секунд смотрела на него, будто пыталась понять, насмехается он или нет.
Он не насмехался.
— Вы обязаны назвать себя.
— Нет.
— Обязаны.
— Нет.
— Тогда я не буду говорить.
— Уже говорите.
Женщина усмехнулась, но в этой усмешке не было веселья.
— Это вы так людей ломаете? Цепляетесь к словам?
— Нет.
— Тогда что вы делаете?
— Слушаю, с чего человек начинает.
Она чуть прищурилась.
— И с чего начала я?
— С правил.
— Это плохо?
— Это удобно.
— Для вас?
— Нет. Для вас. Вы всё ещё думаете, что порядок это главное.
Женщина всё ещё стояла. Стул оставался пустым между ними, как предложенная слабость, от которой она демонстративно отказалась.
Это тоже было первым ответом.
Солдат сел потому, что тело уже не могло держать его стоя. Женщина стояла потому, что всё ещё хотела выбирать хотя бы форму поражения.
Стиратель это отметил.
— Человек номер два, — произнёс он.
— У меня есть имя.
— Здесь нет имен.
На её лице не дрогнула ни одна мышца. Хорошая школа. Высокая должность или очень долгая привычка не показывать, куда попали.
— Вы можете стереть его из папки, — сказала она. — Но не из меня.
— Это неточно.
Теперь она наконец посмотрела на стул.
Не села.
Но посмотрела.
— Вы угрожаете?
— Уточняю.
— Значит, всё правда.
— Что именно?
— Что вы не допрашиваете. Вы выбираете, где резать.
Стиратель впервые чуть внимательнее посмотрел ей в глаза.
Не из-за фразы.
Из-за того, как она её произнесла.
Без отвращения.
Почти профессионально.
— Вы говорите это так, будто понимаете процедуру.
Женщина не отвела взгляда.
— Я понимаю власть.
— Это не одно и то же.
— Для тех, кто сидит за столом, — возможно.
— А для тех, кто напротив?
Она чуть заметно усмехнулась.
— Те, кто напротив, обычно поздно начинают разбираться в терминах.
Он дал паузе лечь.
Отметка закрепилась.
Не страх. Не ненависть. Не попытка спрятаться за конвенциями.
Привычка смотреть на чужую беду как на порядок вещей.
— Вас не казнят, — сказал он.
— Я знаю.
— Почему?
Женщина медленно провела ладонью по спинке стула, словно проверяла пыль, и наконец села.
Ровно.
Спину не откинула.
Руки положила на колени.
Никаких лишних движений.
— Потому что вы не убиваете.
— Это не главное.
— Здесь — главное.
— Откуда такая уверенность?
— Мёртвые вам не нужны.
Ответа не последовало.
Он сделал два шага назад. Не отступил — просто убрался с той линии, на которой она ждала его увидеть. Её злость стояла в комнате плотнее дыма.
Он почти чувствовал её движение. Не лицом, не кожей и не теми словами, которые она подбирала. Слова были верхним слоем. Они служили ей так же, как костюм, собранные волосы и ровная спина. Настоящее шло глубже.
Презрение.
Расчёт.
Обида на сам факт, что её заставили сидеть здесь.
И страх, который она пока держала ниже всего, под тяжёлой крышкой привычки командовать.
Стоило ей сесть, и всё это будто получило форму. Пока она стояла, в ней ещё оставалось движение, выбор, остаток права на жест. На стуле выбор сужался. Кабинет делал своё дело без приказов.
Женщина тоже это заметила.
Сначала — расстояние.
Потом — его молчание.
Потом — то, что он не собирается перебивать.
Её верхняя губа чуть дёрнулась. Не улыбка. Проверка.
— Вернёмся к моим правам, — сказала она. — Раз уж вы предпочитаете называть происходящее беседой.
Конец ознакомительного фрагмента.
Текст предоставлен ООО «Литрес».
Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.
Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.
