Артем Понасенко СЕДЬМАЯ ДУША

— Не ходите по пеплу, — сказала Анна, вылезая с другой стороны. — Это не пепел.

— А что?

— Это он. Или то, что от него осталось. Менквы не умирают, Тимофей. Они просто… рассыпаются. И ждут. Когда придет время, они соберутся обратно.

Тимофей отдернул ногу, будто обжегся. Пепел был холодным, но ощущение было именно таким — ожоговым. Будто он наступил не на землю, а на чью-то память, которую не следовало тревожить.

Анна обошла машину, достала из багажника рюкзак — старый, армейский, с выцветшими лямками. Повесила на плечо, повела подбородком в сторону избы.

— Идемте. Юван ждет.

— Откуда он знает, что мы приедем? — спросил Тимофей, хотя уже догадался.

— Он шаман, — сказала Анна. — Они знают такие вещи. Не спрашивайте как.

Они пошли к избе по узкой тропинке — не больше тридцати сантиметров шириной, едва заметной среди пепла. Анна шла впереди, Тимофей за ней, стараясь ступать точно в ее следы. Пепел под ногами не хрустел, не скрипел — он вздыхал, как живой, и от каждого шага над тропинкой поднимались маленькие серые облачка.

Изба приближалась. Теперь Тимофей различал детали — наличники были украшены резьбой, и это была не простая геометрия, а те самые орнаменты. Ромбы. Треугольники. Семь точек. Он узнавал их уже безошибочно, как свое имя. Окно, затянутое пузырем, тускло отсвечивало — изнутри падал слабый, желтоватый свет, похожий на свет керосиновой лампы.

Анна постучала. Три удара — два коротких, один длинный.

Дверь открылась не сразу. Сначала за ней кто-то долго возился — шаркал, кряхтел, перебирал засовы. Тимофей уже начал думать, что старик немощен и не может открыть, но потом дверь медленно, с протяжным скрипом, подалась внутрь.

На пороге стоял человек, которого невозможно было описать словами.

Он был очень старым — Тимофей не умел определять возраст манси, у них лица были другие, не подверженные той сетке морщин, которая выдает европейских стариков, но здесь возраст читался в позе. В том, как он держался за косяк. В том, как его глаза — черные-черные, без белков, как у Матвея Степановича, но живые — медленно, очень медленно перебирали лица гостей.

— Шайтанова, — сказал старик. Голос у него был не скрипучий, как ожидал Тимофей, а низкий, грудной, почти молодой. — Пришла. А это кто? Неужто Иринын пиет?

Тимофей не понял последнего слова, но Анна перевела шепотом: «Сын Ирины».

— Да, — сказала она. — Тимофей Собянин.

Старик смотрел на Тимофея долго. Так долго, что тот начал чувствовать себя экспонатом в музее. Потом старик медленно поднял руку и коснулся его щеки. Пальцы были сухими, теплыми, с длинными, чистыми ногтями.

— Похож, — сказал он. — На мать. Глаза матери. Упрямство матери. Только кровь отца — горячая, мансийская, не та, что у русских, которая долго закипает. Ты быстро кипишь, Тимофей Ильич. Это хорошо. Нам нужно быстро.

Он отступил, пропуская гостей в избу.

Внутри было тесно, но уютно — по-северному, по-бедному, но с тем особым достоинством, которое бывает только у жилищ, где каждая вещь сделана руками хозяина. Печь-голландка занимала четверть помещения, рядом стоял грубо сколоченный стол, на столе — керосиновая лампа и глиняная кружка. В углу висели пучки трав, пахнущие горько и сладко одновременно. На стенах — шкуры, не выделанные, а просто высушенные, с сохраненными ушами и лапами. Тимофей насчитал три медвежьих, две лосиных и одну, которую не смог опознать. Слишком крупную для лося, слишком странную по форме.

Юван прошел к столу, сел на лавку, жестом пригласил гостей сделать то же самое. Тимофей сел напротив, Анна — рядом. Между ними на столе лежала темная, почти черная берестяная пластина, покрытая письменами.

— Это карта, — сказал Юван, проследив за взглядом Тимофея. — Настоящая карта. Не та, что в музеях. Тут нарисован путь в Торум. Мои предки рисовали ее триста лет назад, когда русские первый раз пришли на Обь. Они думали, что это военная тайна. Нет. Это тайна смерти. И жизни после смерти.

— Вы хотите сказать, — осторожно начал Тимофей, — что эта карта ведет в загробный мир?

— Не в загробный. В промежуточный. Туда, где души ждут перерождения. Ваши ученые назвали бы это четвертым измерением. Я называю это — лес. Только другой лес. Где деревья — из звуков, а звери — из воспоминаний.

Старик замолчал, налил себе из кружки какой-то темной жидкости — не чай, не воду, что-то густое, с запахом коры — и выпил залпом, как водку.

— Твоя мать, — сказал он, ставя кружку. — Ирина. Она пришла ко мне впервые в шестьдесят третьем, за месяц до того, как пропала. Она была ученый, умная, быстрая. Она не верила в духов. Но она верила в то, что видит. А увидела она Айвику.

— Расскажите про Айвику, — попросил Тимофей.

Юван посмотрел на Анну. Та кивнула.

— Айвика, — начал старик, и голос его стал ниже, словно он опустился в подвал своего тела. — Айвика была необычной. Она родилась с зубами. Это плохая примета. Шаманы говорят: кто родился с зубами, тот будет кусать этот мир. Она начала говорить в шесть месяцев. Ходить — в восемь. А в три года она уже пела такие песни, которые взрослые шаманы поют только на медвежьем празднике, да и то не все.

— Откуда она их знала?

— Ниоткуда. Она их помнила. Не знала — помнила. Будто прожила уже сто жизней до этой. В нашем народе таких называют «самсай» — те, у кого семь душ. У обычного человека их пять. У женщины — четыре. У медведя — шесть. А у самсай — семь. Это дверь. Понимаешь? Дверь между нашим миром и Торумом. Кто контролирует самсай, тот контролирует дверь.

— Советские это поняли, — вставила Анна. — И захотели контролировать.

— Да, — кивнул Юван. — Они пришли в стойбище в пятьдесят восьмом. Сказали, что Айвика талантливая девочка, что в городе для нее школа, что она станет великой певицей или танцовщицей. Родители не хотели отдавать, но что родители могут против калашникова? Увезли. И начали эксперименты.

Старик замолчал. Тишина в избе стала плотной, почти осязаемой. Тимофей услышал, как за стеной скребется мышь — единственный звук, который нарушал вакуум.

— Что они с ней делали? — спросил он.

— Сначала — просто проверяли. Кровь брали, мозги смотрели, на бубне играли, смотрели, как она реагирует. Айвика не боялась. Она смеялась. Спрашивала у лаборантов: «А вы знаете, что ваша бабушка сейчас умирает? Идите, попрощайтесь». Через час тем лаборантам звонили и сообщали, что бабушка умерла. Такое несколько раз было. Люди начали бояться ее. Не как врага — как… как погоду. Как явление. Не злое, не доброе, просто — есть. И не знаешь, что от него ждать.

— Потом, — продолжал Юван, — они начали насильственную активацию. Током. Светом. Звуком. Били два герца — ту частоту, на которой мир между мирами открывается. Айвика кричала. Не от боли — от того, что ей было тесно в теле. Ей нужно было выйти. И однажды она вышла.

— В шестьдесят третьем? — уточнил Тимофей.

— Да. В тот день ваш дед — он тоже работал на объекте, сторожем — принес мне бересту с сообщением. Я пришел к объекту ночью, через лес. Слышал гул. Такой же, как у тебя в голове, Тимофей. Стоял в кустах, смотрел, как из трубы лаборатории вылетает птица. Белая, большая, не похожая ни на одну птицу в наших лесах. Она летела над тайгой и кричала человеческим голосом: «Мама, мама, мама». Это была Айвика. Ее душа. Или то, что от нее осталось.

— А тело?

— Тело осталось в камере. Я видел потом, через стекло. Девочка сидела на полу, живая, целая, но с закрытыми глазами. И улыбалась. А через минуту она исчезла. Просто — исчезла. Растворилась. С тех пор ее никто не видел. Но слышали многие.

— Что слышали?

— Голос. Пение. Шаги в пустой комнате. Два герца в проводах. Айвика не умерла, Тимофей. Она рассыпалась, как менкв. И теперь она везде. В каждом звуке этой частоты. В каждом человеке, у которого есть ее маркер. В тебе.

Тимофей почувствовал, как гул в голове усилился. С пульсации он перешел в настоящую аритмию — то громко, то тихо, то быстро, то медленно, и каждый раз, когда частота менялась, он видел перед глазами вспышки. Не света — цвета. Непонятного, несуществующего цвета, для которого в человеческом языке нет названия.

— Что со мной происходит? — спросил он, сжимая край стола.

— Ты настраиваешься, — ответил Юван. — Твой мозг ищет ту самую частоту. Два герца. Когда найдет — ты тоже сможешь выйти. Или войти. Смотря как посмотреть.

— И что тогда?

— Тогда ты станешь самсай. Как Айвика. Но ты взрослый. Ты сильнее. Ты сможешь закрыть дверь, которую она открыла. Или открыть ее настежь. Или… или что-то третье. Я не знаю. Моя магия заканчивается там, где начинается твоя наука. Но одно я знаю точно: без ритуала ты не справишься. Ритуал тебя удержит. Поможет не потеряться в Торуме.