Арсения Костромская Уязвимость

Глава 1. Сообщение в 9:14

Виктор Андреевич Веденеев привык начинать утро ровно в восемь сорок семь. В это время он выходил из машины у бокового подъезда стеклянной башни, коротко кивал охраннику Геннадию — тот уже двенадцать лет нажимал кнопку служебного лифта, не дожидаясь, пока шеф подойдёт ближе, — и поднимался на двадцать второй этаж. Лифт шёл двадцать восемь секунд. За это время Веденеев успевал прочесть первый абзац сводки финансовых рынков и всегда оставался недоволен тем, что не успевал второй.

Двадцать второй этаж пах свежемолотым кофе и едва уловимо — кожей старых переплётов в книжных шкафах, к которым никто здесь не подходил уже лет пять. Секретарша Анжелика, тоже двенадцать лет на своём месте, привычно подавала ему стакан воды без газа и тонкий стеклянный конверт с распечаткой ночных уведомлений. В стакане всегда было два кубика льда. На конверте — ровно тридцать семь страниц в плохие ночи и пять-шесть в обычные. Сегодня было четыре. Веденеев прошёл к себе, сел в кресло из чёрного скандинавского дуба, повернул его лицом к окну на реку и развернул конверт.

В этот же момент с тихим электрическим вздохом включился большой настенный монитор у него за спиной — тот, на котором на больших совещаниях разворачивались квартальные отчёты. По регламенту он зажигался ровно в девять четырнадцать утра, чтобы Веденеев успел повернуться и прочесть свежий итог по предсказаниям ключевых индексов. Регламент работал безотказно. Регламент был, по сути, философией компании: всё, что регулярно и предсказуемо, в конечном счёте управляемо.

Ровно в девять четырнадцать монитор ожил.

На нём не было графиков.

На нём, во весь экран, в идеально нарисованном пиксель-арте, неторопливо плясал маленький жёлтый банан в чёрной шляпе-цилиндре. Банан переступал с ножки на ножку с обстоятельностью тапёра, отрабатывающего смену в провинциальном ресторане. Под бананом, набираясь буква за буквой — медленно, как печатает человек, который никуда не торопится и делает это не первый раз, — проступал текст.

«Виктор Андреевич, доброе утро.

У Вашей компании в настоящий момент девятнадцать открытых уязвимостей. Я проверил из них шесть. Они, к моему искреннему сожалению, существенны.

Считайте это бесплатным аудитом.

Хорошего дня Вам и Вашему совету директоров.

— С.»

Текст замер. Банан продолжал танцевать.

Веденеев двигался не сразу. Он сначала аккуратно положил на стол стеклянный конверт, выровнял его параллельно краю столешницы, поправил пресс-папье, которое и не думало смещаться, и только после этого нажал кнопку селектора.

— Анжелика. Зайдите.

Голос его был ровным до неприличия. Анжелика, проработавшая с ним двенадцать лет, мгновенно почувствовала разницу между «ровно» и «ровно при катастрофе» и вошла без папки.

— Виктор Андреевич?

— Будьте добры, посмотрите.

Она обернулась к экрану. На её лице на секунду отразилось то самое выражение, ради которого художники веками пишут лица богоматерей в момент тревоги. Потом — собрала.

— Я звоню Зимину?

— Звоните Зимину. Звоните Полонскому. И, пожалуйста, пусть Геннадий поднимется лично.

— Геннадий?..

— Геннадий пусть поднимется. Я хочу видеть человека, который знает наизусть, кто заходил в это здание утром.

Анжелика вышла. Дверь за ней закрылась беззвучно — здесь все двери закрывались беззвучно, это было прописано в техническом задании на отделку. Веденеев остался один с пляшущим бананом.

Он смотрел на экран ещё секунд тридцать. И впервые за многие годы — поймал себя на странном, почти забытом ощущении.

Ему было смешно.

Не от радости. Не от облегчения. Совершенно по другому регистру. Так бывает смешно человеку, который двадцать лет аккуратно выстраивал замок из песка на пустынном пляже, выровнял каждую башенку, поставил каждый зубец, и вдруг видит маленького ребёнка, который подошёл и тыкнул палочкой в одну из стен — не для того, чтобы разрушить, а просто проверить, песок это вообще или цемент. Ребёнок не разрушал. Ребёнок диагностировал.

Веденеев усмехнулся одними губами и сказал в пустой кабинет:

— Здравствуйте, дорогой С.

Банан продолжал танцевать.

---

К половине одиннадцатого в зале совещаний на двадцать втором уже сидело шестеро. Полонский — в идеальной тройке цвета мокрого асфальта, с галстуком винного оттенка, с тем самым выражением лица, которое у него появлялось всякий раз, когда дело пахло чужой ошибкой. Полковник Аркадий Зимин, начальник службы безопасности, — в тёмно-синем пиджаке без галстука, потому что ничего, что застёгивалось бы на горле, он за двадцать лет в отставке так и не стал признавать. Дамир Корсаков, IT-директор, в мятой рубашке поверх футболки с надписью «git push --force», которую обычно прятал под пиджаком, но сегодня было не до пиджака. Юрист Шестакова — спокойная, в простом сером жакете, с блокнотом и дорогой ручкой, которой она никогда ничего не записывала. И ещё двое из совета — почти декоративных в этой комнате, с одинаково одинаковыми лицами людей, которые предпочитают, чтобы решение принимал кто-то другой.

В центре стола стоял ноутбук с подключённым проектором. На экране — стоп-кадр: банан в цилиндре, текст про шесть уязвимостей, подпись «С.»

— Шесть уязвимостей, — сказал Полонский, не глядя ни на кого. — Я хочу знать, какие.

— Мы не знаем, — мягко сказал Корсаков.

— Простите?

— Он не сказал, какие, Григорий Аркадьевич. Он сказал, что они существенны.

— И вы предлагаете мне принять это на веру?

— Я предлагаю вам не торопиться с публичной реакцией.

Полонский медленно повернул к нему голову. У Полонского была одна особенность движения: если он поворачивал голову медленно, это означало, что он уже принял по этому поводу решение, и теперь от собеседника зависело только, как он будет об этом узнавать.

— Дамир Игоревич, — произнёс Полонский с той избыточной вежливостью, которой пользуются люди, чтобы случайно не ударить. — Если мы не выйдем с заявлением сегодня до конца дня, к восемнадцати ноль-ноль кто-нибудь, кто ведёт корпоративный канал в Телеграме, выйдет с этим вместо нас. И тогда нашу позицию по этому вопросу будет формулировать молодой человек с никнеймом «Кибержук-90».

— Это тоже не катастрофа.

— Дамир Игоревич…

— Григорий Аркадьевич, — впервые открыл рот Зимин. Голос у него был такой, что Полонский замолчал автоматически, как замолкают на красный свет. — Я проработал тридцать лет в безопасности. Если мы выйдем с заявлением, мы признаём атаку. Если мы признаём атаку, у нас три дня будут падать котировки. Если у нас три дня будут падать котировки, мы потеряем больше, чем мог бы взять любой нормальный взломщик. Этот человек — он не нормальный взломщик. Он не вынес ни байта. Он показал нам шарик и спрятал его в шапку. Если мы будем сейчас бегать по кругу, мы устроим спектакль в его пользу.

В комнате стало очень тихо. Веденеев слушал и молчал. Он сидел во главе стола, скрестив руки на груди, и смотрел на пляшущий банан так, как смотрят на человека, который пришёл наниматься на работу и пока не сказал ничего глупого.

— Что вы предлагаете? — наконец спросил Полонский, и в его голосе впервые послышалось то, чего никто здесь не слышал из его уст годами: вопрос, заданный без заранее заготовленного ответа.

Зимин пожал плечами.

— Тишину, — сказал он. — В первую неделю — тишину. Во вторую неделю — тоже тишину, но с маленькой пресс-конференцией о том, что «мы инвестируем в усиление систем». В третью неделю, если ничего больше не будет, — забыть.

— А если будет?

Зимин посмотрел на него очень внимательно.

— Будет.

Полонский повернул голову — на этот раз быстро, по своей шкале это означало настоящую тревогу.

— Откуда вы знаете?

— Я тридцать лет в этом, Григорий Аркадьевич, — ровно ответил Зимин. — Если человек пишет «я проверил шесть из девятнадцати», это значит ровно одно: он проверит ещё. И ему это нравится.

Веденеев впервые подал голос.

— А что у нас по тем, кто заходил в здание утром, Аркадий Степанович?

Зимин кивнул, как будто только этого вопроса и ждал.

— Шестьсот двадцать восемь человек. Двести тридцать один — наши сотрудники, у каждого карта, у каждого время прохода. Из посторонних — тридцать четыре, в основном курьеры и подрядчики, все с временными бейджами. Шесть водителей такси. Один арендатор семнадцатого этажа, у нас три юридические фирмы там. Это всё фиксируется. Я уже посадил людей просматривать.

— Найдут?

Зимин вздохнул.

— Найдут — нет. Этот человек к нам в здание не входил.

— Почему вы так считаете?

— Потому что входить в здание ему незачем. — Зимин повернулся к проектору. — Виктор Андреевич, можно я скажу неудобную вещь?

— Можно.

— Этот человек уже внутри. Не физически — а в наших системах. И уже довольно давно. Я думаю, не меньше двух-трёх месяцев. Он не лез в актив, иначе бы мы об этом знали. Он наблюдал. Он составил список из девятнадцати уязвимостей, выбрал шесть и решил, что пора показать вам, что они есть. То есть он не вламывался. Он сегодня просто… поздоровался. У него есть время. У него есть план. У него есть юмор. И у него есть личное к вам.

Веденеев медленно поднял глаза от стола.

— Личное?

— Виктор Андреевич, в моей практике никто не пишет «дорогой Виктор Андреевич» в ноль четырнадцать утра, не имея личного. Как минимум, это ваш сотрудник, бывший или нынешний. Как максимум — это человек, у которого есть, что вам сказать, и он не хочет, чтобы это пропало в почтовой воронке.

Полонский откашлялся.

— Аркадий Степанович, при всём уважении. Я не понимаю, как это меняет нашу позицию.

— Меняет. Если это шантажист — он скоро потребует. Если он хакер-одиночка из тех, что любят славу, — он скоро обратится к прессе. А если это кто-то с личной историей — то он будет действовать долго и неудобно. И тогда нам нужен не отдел кибербезопасности. Нам нужен человек, который умеет с такими работать.

— То есть?

— То есть психолог, дополнительно к тому, что у нас уже есть. — Зимин опустил голову и тихо добавил: — Виктор Андреевич, давайте я скажу прямо, чтобы потом не было разговоров, что я молчал. Я не вытяну этого. Тридцать лет назад я ловил людей в подъездах. Я этого не ловлю. Если у вас есть кто-то, кто сможет, — я первый встану и пожму ему руку.

Полонский хмыкнул.

— Аркадий Степанович, вы просите отставку?

— Я прошу честности, Григорий Аркадьевич.

В комнате снова стало тихо. Только за окном беззвучно подъезжал новый троллейбус — на двадцать втором этаже звуки города почти не доходили, и троллейбус подкатывал, как будто плыл сквозь толщу аквариумной воды.

Веденеев молчал долго. Потом сказал — мягко, почти удивлённо:

— Знаете, что меня сейчас больше всего расстраивает?

— Что? — встрепенулся Полонский.

— Я двадцать лет продаю прогноз будущего. — Веденеев медленно поднял голову. — А я не предсказал даже сегодняшнее утро.

Полонский открыл рот, чтобы сказать что-то деловое, и не сказал. Шестакова легонько улыбнулась — впервые за всё совещание. Зимин кивнул так, как кивает шахматист, увидев, что противник в кои-то веки сделал не глупый ход.

— Объявляю режим ноль, — произнёс Веденеев. — Полное молчание пресс-службы до моего отдельного распоряжения. Аркадий Степанович, ваш аудит — сегодня к вечеру у меня. Дамир Игоревич, мне нужен список всех, кто за последние полгода уволен из IT-департамента. И всех, у кого был расширенный доступ. И, пожалуйста, без оговорок «но это не он» — мне нужны имена, остальное я решу сам.

Совещание кончилось. Люди встали. Анжелика возникла в дверях с каким-то поручением. Веденеев на секунду задержался у окна, посмотрел вниз, на узкую полосу зелёного сквера и старый доходный дом напротив, в первом этаже которого светилась тёплая вывеска «Бергамо. Кофе с 7:00». Он посмотрел туда буквально полсекунды. Потом отвернулся и пошёл к себе.

Если бы он задержался ещё на десять минут, он, возможно, увидел бы, как из вестибюля башни выходит на перерыв молодая женщина, задирает к небу лицо без особой цели и идёт через дорогу к этой самой вывеске «Бергамо». Но он не задержался. У него был режим ноль и список уволенных.

И — у него была дочь, которая в этот же момент сходила со скоростного поезда «Сапсан» на Ленинградском вокзале, поправляла капюшон тёмно-серой худи и впервые за пять лет вдыхала родной город ноздрями человека, который твёрдо знает, что в дом отца идти не собирается.

---

Александра Викторовна Веденеева — в паспорте, в водительских правах, в дипломе магистра ETH Zürich по программе Information Security and Cryptography — сошла на платформу с маленьким серым рюкзаком и одним чемоданом на колёсиках. Никто её не встречал. Об этом она позаботилась сама.

Она не была в этом городе четыре года и одиннадцать месяцев. Она была здесь последний раз на сорок дней матери, и тогда отец говорил с ней через переводчика: его слова доносились до неё через холодное стекло лиц юристов и помощников. После сорока дней она уехала, и за эти годы возвращалась только раз — в зимнюю поездку, на похороны бабушки, на двое суток. Сейчас был май, и май её родного города пах раскисшим асфальтом, пыльным чехлом мехового пальто, которое забыли сменить на летнее, и — где-то очень далеко, через десять кварталов от вокзала — рекой.

Саша вышла из вагона предпоследней. Привычка — выходить ни первой, ни последней; первой выходит тот, кому страшно опоздать, последним — тот, кому не всё равно, что он видит. Ей нужно было быть просто никем. Капюшон на голову, рюкзак на одно плечо, чемодан в правую руку. Она прошла под глазами трёх камер, и ни одна из них не получила ничего интересного.

На втором перроне она достала телефон и открыла сохранённое сообщение. В нём был адрес: маленькая двушка в районе Цветного, на четвёртом этаже хрущёвки, без портье и без камер, с отдельным входом во двор. Хозяин — пожилой одинокий преподаватель консерватории, который согласился сдать на полгода без договора в обмен на ежемесячный нал и вежливое обещание «не приводить шумных компаний». Мила нашла этот вариант за два дня. Мила с детства умела находить людей, которые ничего не спрашивают и ничего не запоминают.

Саша спустилась в метро. В вагоне она смотрела на отражение в чёрном стекле напротив. Молодая женщина в худи, без макияжа, рыжие волосы убраны под шапку-бини. Любая другая на её месте сейчас, после семи часов поезда, выглядела бы измотанной. Саша выглядела как человек, который собирается на работу — на странную, не свою, но не вызывающую отторжения работу.

Она уже видела эту работу. Она знала, какой она будет.

Она открыла мысленную папку, которую возила с собой два месяца, с момента, как новости о первом «инциденте» в «ВЕДА-Аналитика» долетели до её цюрихской квартиры. Папка называлась просто: «Найти С.»

Она знала своего отца. Она знала, как отец будет искать. Отец будет искать снаружи — через логи, через DDoS-аналитику, через подкупленных хакеров и уважаемых консультантов из лондонских контор с табличкой «cybersecurity advisory» на двери. Отец нанял бы пять компаний, заплатил бы каждой по триста тысяч евро и получил бы пять разных отчётов с одинаковыми вежливыми выводами «инцидент произошёл, контур уязвимостей сужается, усильте мониторинг». Через полгода отчёты лежали бы в архиве, банан продолжал бы танцевать, и Виктор Андреевич Веденеев продолжал бы каждое утро в девять четырнадцать смотреть на свой большой настенный монитор и не понимать, чем отличается шарик в шапке от шарика в руках.

Она знала и другое. Если этот «С.» не вынес ни одного байта — он не за деньгами. Если он подписался буквой — он не боится. Если он шутит, он либо очень молод, либо у него с компанией слишком личное, чтобы хранить серьёзный тон. И если он действительно умеет — а из того, что просочилось через пресс-службу, было видно, что умеет — то он рядом. Не в Берлине. Не в Бангалоре. Здесь, в этом городе, в этом районе, где-то неподалёку от стеклянной башни. Там, куда сходятся все настроения и сплетни большой компании.

Она знала, где сходятся настроения и сплетни большой компании. Она знала это лучше, чем могла бы знать любая аналитическая фирма с подписной платой пятьдесят тысяч долларов в месяц.

Они сходятся в кофейнях.

Не в столовой бизнес-центра — там сотрудники сидят при руководстве. Не в курилке — там слишком шумно и слишком темно. В первой утренней кофейне через дорогу. Туда заходят расслабленные, ещё не натянувшие на лицо корпоративную маску, ещё успевшие думать о вчерашнем разговоре с женой и сегодняшней встрече с любовницей. Туда выносят все слабости, все жалобы, все слухи, всё, что назавтра в восемь сорок семь будет уложено в стеклянный конверт и подано шефу с двумя кубиками льда.

Поэтому Саша не собиралась идти в башню.

Саша собиралась идти в «Бергамо».

Поезд метро остановился на её станции. Она подняла рюкзак, взяла чемодан и вышла, не торопясь.

Через сорок минут она сидела на полу пустой съёмной квартиры, на старом ковре с восточным узором, и смотрела на единственное окно. Окно выходило в маленький двор с тополями. Из двора, через щель между двумя крышами соседних домов, был виден краешек чего-то стеклянного и высокого. Если открыть окно и высунуться, можно было увидеть верхние шесть этажей башни «ВЕДА». На двадцать втором горел свет — он горел, скорее всего, ровно до двадцати двух часов, как горел всегда, сколько Саша себя помнила.

Она долго смотрела на этот горящий уголок чужого здания. Потом достала из рюкзака маленькую рамку с фотографией. Мать. Лето на даче, год до диагноза, светлые волосы рассыпаны по плечу, смех — тот самый, который Саша последние одиннадцать лет встречала только во снах.

Саша поставила рамку на подоконник, спиной к башне.

— Я попробую, — сказала она матери негромко.

Мать на фотографии продолжала смеяться.

---

Через тринадцать кварталов отсюда, на чердаке доходного дома XIX века, по другую сторону той же башни, в маленькой мансарде с косой крышей сидел за столом мужчина в старом кашемировом свитере. Мониторов было два. На правом крутился тихий плейлист — кто-то пел по-итальянски про то, что время — это вино, которое нельзя торопить. На левом неторопливо бежал лог чужого трафика.

На полу лежал кот — крупный, серый, с одним надорванным ухом, которого хозяин звал «Гёдель», потому что считал, что у кота есть собственная теорема: что бы хозяин ни делал, кот сядет на самую важную бумагу. Гёдель уже сидел на распечатке — на ней крупным шрифтом было набрано «АРХИВ. СЕВЕРНЫЙ ПУТЬ. 2019 Q3». Хозяин не сгонял кота.

В нижнем правом углу левого монитора моргнула маленькая зелёная точка. Маленькая — значит, успех. Хозяин чуть склонил голову, прочёл лог. Прочёл ещё раз. Тонко улыбнулся.

— Один-ноль, Виктор Андреевич, — сказал он вслух, никому конкретно. — С добрым утром.

Затем закрыл ноутбук, поднял Гёделя за подмышки и встал.

Будильник на телефоне пиликнул мелодию из старого мультфильма.

Пора было открывать «Бергамо». В семь тридцать он уже должен был стоять у машины, прогревать капучинатор и улыбаться Маргарите Львовне. Маргарита Львовна не любила, когда её администратор приходил с тёмными кругами под глазами; впрочем, на это, как и на многое другое в нём, она в последнее время стала молчаливо смотреть сквозь пальцы.

Он надел очки в тонкой оправе, посмотрел на себя в зеркало на двери и увидел в нём именно того, кого ожидал увидеть: высокого, чуть сутулого молодого человека с лицом, в котором было ровно столько усталости, сколько полагается администратору небольшой кофейни в спальном районе с большой проходимостью. Никакого «С.». Никакого Хакера. Никакого мстителя. Просто Кирилл, который сегодня снова опаздывает.

Он вышел из мансарды, спустился по узкой лестнице во двор, закурил у мусорных баков и медленно, как человек, который не торопится никогда и никуда, пошёл к служебной двери «Бергамо».

Через четырнадцать минут — он этого ещё не знал — внутрь этой двери впервые в жизни войдёт Александра Викторовна Веденеева под фамилией матери, Загорская, и попросит у Маргариты Львовны работу.

И если бы кто-нибудь сейчас сказал ему, что ровно через два месяца с этой женщиной он будет в чужой квартире, под чужим именем, объяснять, почему он не вынес из «ВЕДА-Аналитики» ни одного байта, — Кирилл, вероятнее всего, очень тихо рассмеялся бы и сказал, что в его жизни уже есть один план, и он не вмещает в себя женщин по фамилии Веденеева.

Но никто ему этого не сказал.

Только Гёдель, оставшись наверху один, посмотрел в закрытую дверь долгим, не котячьим взглядом и аккуратно лёг сверху на бумагу с надписью «АРХИВ. СЕВЕРНЫЙ ПУТЬ. 2019 Q3», как будто хотел эту бумагу от кого-то спрятать.

Снаружи, через двор, через дорогу, через стеклянную башню и обратно, в маленькой кухне на четвёртом этаже хрущёвки, Александра Викторовна Веденеева наливала себе из крана холодную воду в стакан и впервые за пять лет улыбалась без причины.

День, который начался в девять четырнадцать с танцующего банана, заканчивался для всех его участников в разных концах одного и того же города, и никто из них пока не подозревал, что они уже стоят на четырёх углах одного и того же стола.

Глава 2. Кофе с молоком и без сахара

В «Бергамо» утром пахло одновременно тремя вещами: горячим зерном, мокрой плиткой после ночной уборки и старым деревом — стойка кофейни была собрана из дубовых половиц, привезённых, по легенде, из разрушенного провинциального театра. Маргарита Львовна Соболь любила рассказывать эту легенду новым клиентам. Сама она в неё не верила, но считала, что хорошая кофейня без хорошей легенды — это просто помещение с кофемашиной.

Маргарита Львовна стояла за стойкой в шёлковом платке цвета спелой вишни, в широком чёрном жакете и в маленьких полукруглых очках на самом кончике носа. Ей было шестьдесят два, но возраст в её случае был, скорее, аксессуаром, как платок.

В девять часов утра в среду она открывала дверь, пропускала первых трёх постоянных, выслушивала жалобу старшего бухгалтера юридической фирмы с семнадцатого этажа и смотрела через стекло на маленькую, серьёзную, рыжеволосую девушку в худи цвета мокрого песка, которая стояла под мелким дождём и смотрела не на неё, а на меню в окне.

Когда девушка наконец вошла, Маргарита Львовна не подняла взгляда от кассы.

— Бариста? — спросила она, пробивая ватрушку для бухгалтера.

— Да, — сказала девушка.

— Сколько лет варили?

— Полгода в Цюрихе. Вечерние смены в маленьком месте у вокзала.

— Зачем сюда?

— Скучаю по русской зиме.

— Сейчас май.

— Я с запасом.

Маргарита Львовна впервые подняла на неё взгляд. У девушки были маленькие, аккуратные, очень умелые руки и лицо человека, который умеет молча слушать.

— Как зовут?

— Александра. Можно — Саша.

— Фамилия?

— Загорская.

— Возраст?

— Двадцать семь.

— Документы?

Саша молча выложила на стойку паспорт. Маргарита Львовна посмотрела на разворот, не открывая страницу с пропиской.

— Александра Михайловна, у вас руки человека, который умеет внимательно слушать. У меня кофейня, а не плантация. Мне нужны такие. Триста смен — испытательный срок две недели, после — сорок пять тысяч в месяц белыми и чёрными вместе, чаевые ваши, форма за наш счёт. Сегодня к двенадцати — успеете?

— Успею.

— Вопросов не задаёте.

— У меня нет.

— Я нечасто беру людей, не задавая вопросов, Александра Михайловна. Но я и сама не люблю на них отвечать. Идите, переоденьтесь, в подсобке шкаф номер четыре.

— Спасибо.

— И ещё. Если вы от кого-то прячетесь — это, в общем, не моё дело. У меня тут таких половина города. Только не вмешивайте моих ребят. Они хорошие.

Саша моргнула. Это был первый удар по её плану. Не тяжёлый, но точный.

В подсобке пахло прачечной и кофейной гущей. Саша выбрала средний размер фартука. Она впервые увидела себя в зеркале в этом фартуке и впервые, пожалуй, за пять лет, увидела себя не как наследницу, не как магистра, не как Веденееву. Просто Сашу.

«Хорошо. Можно работать», — сказала она про себя.

Когда она вернулась в зал, у дальнего столика сидела молодая девушка в чёрной футболке с эмблемой «Бергамо». Это была Ника.

— …Я же говорила тебе, латтэ макиато он берёт всегда понедельник, среда, пятница, а во вторник и четверг — флэт. У него системность. Он никогда не путает. И вдруг сегодня ВТОРНИК, а он берёт латте. Это значит, он влюблён, — твёрдо сказала Ника.

Заметив Сашу, она протянула руку:

— Ника. Тимченко. Ты новая, да?

— Саша.

— Маргарита Львовна сказала, ты сегодня встанешь со мной. Главное — лица. Лица здесь — основное. Две трети наших клиентов — из «ВЕДЫ» через дорогу. Это вон та стеклянная штука. Они как часы. Главное запоминать, кто из них что заказывает, и не путать. Если ты помнишь заказ человека на третий день — он твой клиент навсегда.