Арма Геддона Над рекой — метляк

Яблоко от яблони

В душе я всегда чувствую себя ребенком. Ну, знаете, этакая вечная девочка с косичками - только косички теперь с проседью, а вместо куклы у меня ипотека.

Чувство собственного детства не оставляет меня, даже глядя на своего сына-подростка, которого приходится ругать за то, что сама делала в его возрасте. Приходится, потому что вроде так надо. Я же взрослая. И с высоты прожитых лет должна понимать, что подросткам в 15 лет полагается быть дома в 22:00. И это я вроде как понимаю. Но так же я понимаю, что в 22:00 все веселье, в таком юном возрасте, только начинается - потому что я сама была таким же подростком. И не просто была, а блистала в этом амплуа.

На часах уже 22:04, а сына все еще нет.

Вдруг слышу, как в замочную скважину входит ключ, поворачивается, открывается дверь. Тут же, приготовив строгое и недовольное лицо родителя, выхожу из родительской комнаты - ну, то есть из своей. Скрещиваю руки на груди, настраиваю голосовые связки на максимально низкий тон и как можно строже задаю ему вопрос:

- Почему опаздываешь?

Он пожимает плечами:

- Автобус долго ждал, - немного недоуменно отвечает дитёнок, снимая с себя обувь и, как ни в чем не бывало, проходит в свою комнату.

- Ну, конечно, - уже вслед ему отвечаю я с недоверчивой интонацией, а про себя думаю: «Я бы так же сказала в 15 лет». А я, собственно, так и говорила. Яблоко от яблони. Чего я еще ожидала? В конце концов, генетика - штука упрямая. Видимо, талант к оправданиям передается по наследству.

Отправляю сына мыться. Он уходит, тяжело вздыхая, и на ходу бросает через плечо что-то про «несправедливость этого мира» и «тотальный контроль». Я не разбираю слов, но отлично слышу интонацию - она переполнена подростковой обидой и пафосом, будто мир рухнул только из-за того, что мама сказала «помойся».

Следом за этим из ванной доносится непереводимая игра зумерских фраз, которые я могла бы расшифровать, но делать этого не хочу. Вместо этого я спокойно беру телефон, провожу пальцем по экрану и выключаю звук. Мир вокруг меня мгновенно погружается в тишину. Но эта тишина - не наказание. Это просто знак, что все сделано, все сказано, все дома. Душа на месте. Я могу наконец-то выдохнуть и лечь спать.

На следующее утро, после всех утренних процедур, я начинаю собираться. Сегодня годовщина смерти моего папы, и мы, с мамой и с сестрой Наташей, договорились встретиться в 10 утра, чтобы всем вместе поехать на кладбище. Там же, на кладбище, к нам должны присоединиться мамина сестра, тетя Катя, со своей дочкой - моей двоюродной сестрой Раей.

Мы садимся в машину: мама, я, мой сын Даниил, сестра Наташа и ее сын Иван. По пути заезжаем в цветочный магазин, где мама покупает цветы. Она не любит искусственные и всегда, когда мы едем к папе, берет для него только живые. Когда придет время установить вместо креста памятник, мама мечтает сделать красивый цветник, чтобы у папы на могиле всегда были живые цветы. Вот такие теперь мечты у моей мамы...

Дорога до кладбища кажется длиннее обычного. В машине тихо - никто не находит слов. Я за рулем, мама смотрит в окно, сестра держит цветы, мой сын и племянник тоже молчат.

Когда мы приехали, первым делом мальчишки по очереди лопатой начали скидывать снег из оградки. Хоть уже конец марта, но снег у нас, в Сибири, еще не растаял - лежит плотными серыми сугробами.

Парни работают с таким энтузиазмом, будто это не уборка, а какая-то новая игра - «Очисти территорию за три минуты». Один яростно машет лопатой, взметая снежные брызги, а второй, чуть отступив, оценивает результат и командует:

Слева еще осталось, не халтурь! Под лавочкой еще, вон смотри - какой там сугроб!

Затем они меняются местами: тот, кто командовал, тут же хватает лопату, а бывший «экскаватор» принимает позу главнокомандующего, поправляя воображаемую фуражку и начинает раздавать указания. Их щеки раскраснелись, на лбу выступили капельки пота - несмотря на мартовский морозец, работа кипит вовсю.

А я стою и слушаю, как скрипит лопата. У них все получается. Они не спорят, не ссорятся - просто меняются ролями, как будто это сценарий, который они уже знают наизусть. И я внезапно понимаю, что они не читают его по буквам. Они дышат им. Этот ритм, эта слаженность, эта невидимая нить между ними - она есть только у тех, кто вырос в одних стенах, видел одни и те же руки, одни и те же жесты. Теперь это - их собственное, внутреннее наследие. Они не знают, что носят его, но оно уже стало частью их. И мне почти хочется плакать, но не от горя. А от того, что знакомое узнается в самом близком.

Когда мальчишки закончили, мы с мамой и сестрой немного прибрались: убрали старые цветы и мусор, который каждый раз каким-то образом оказывается разбросанным то под лавочкой, то под столиком. Наверно, его приносят птицы. Их на кладбище полно - они суетливо снуют между оградками, перепрыгивают с памятника на памятник, будто играют в свои птичьи прятки. Но все это лишь ожидание: вот-вот люди покинут их территорию, и тогда, без опаски, можно будет спокойно поесть. Им не нужна наша тишина, им нужна наша еда. И, пожалуй, в этом есть свой смысл: они продолжают наш обряд, когда мы уходим.

И вот, когда все бытовые дела сделаны: оградка прибрана, свежие цветы стоят в ледяной воде - мы можем тихонечко постоять рядом с могилой. Вот он - портрет на кресте, улыбка, которую я помню до мельчайших деталей. Дата рождения и дата смерти. Всего несколько строк, а за ними - целая жизнь, наполненная смехом, уроками, рыбалками, дачными посиделками, рукоделием, ремонтом мотоцикла или машины. Всего не перечислить. Разносторонность папы поражала: он мастерски справлялся с любым делом. Будь то кропотливое вязание спицами или масштабное строительство дома, бытовая починка крана или кулинарное искусство - жаркое у него получалось по-настоящему волшебным. А в свободное время он с радостью шел на рыбалку или собирал нас дома, за карточной игрой.

Я провожу пальцем по холодной табличке: «Богданов Анатолий Яковлевич» - так написано. А для меня он просто папа. Глядя на эту табличку, стою и слушаю тишину. Она не пустая - она наполнена памятью, как река водой. И в этой тишине я слышу его - он совсем близко.

Закрываю глаза, и вместо холодного снега вижу реку, которая в лучах восходящего солнца, блистает тысячью солнечных зайчиков. Папа учит меня держать удочку, над водой кружит метляк, а где-то рядом звучит его смех и радостное “Подсекай! Давай тяни! Сильнее!”. На секунду я будто снова там, маленькая и счастливая.

В горле ком. Но я не плачу. Просто стою и слушаю тишину. И вдруг я понимаю. Отчетливо. Папа не в этой земле. Он - в том, как я воспитываю сына, в том, как повторяю его фразы, в том, как учусь быть такой же заботливой, как он был. Он - в памяти, в привычках, в генах, в яблоке от яблони.

Может, именно поэтому я так остро чувствую свое детство? Потому что часть папы живет во мне - и через меня передается дальше, моему сыну. И эта связь не рвется, даже когда человека нет рядом. Более того, она становится еще крепче, как нить, протянутая сквозь годы. Она незрима, но ощутима - в этих привычках, в интонациях, в тех самых мелочах, которые мы не выбираем, а просто несем в себе. Мы не просто помним. Мы продолжаем. И в этом - особая магия.