Арион Блэк Искры Изгоя

Мир Аэтерны: Энциклопедия Лора

Общее описание:

Мир, в котором происходят события, называется Континент Аэтерна (Вечный Континент). Это место, где магия является фундаментом цивилизации, но разделена на конфликтующие философские и физические принципы. Аэтерна – это арена битвы не только армий, но и абсолютных идеологий: Милосердия, Эгоизма, Логики и Равновесия.

I. История и Космогония: Эпоха Раскола

В начале существовала Эманация – чистый поток творящей силы. Из неё возникли три Первородных сущности (Первые), чьи принципы сформировали реальность:

1. Аэлис (Свет): Воплощение жизни, роста, эмпатии и связи. Её идеал – утопия, где сила измеряется способностью дарить.

1. Малгор (Тьма/Воля): Воплощение хаоса, свободы и права воли над инерцией. Для него сила – это доминирование и изменение.

1. Арион (Логика/Порядок): Воплощение структуры и разума. Он открыл формулы магии (Руны) и стремился к Совершенной Системе без хаоса чувств.

Раскол: Первые не смогли договориться о едином принципе правления. Их война закончилась взаимной аннигиляцией, оставив мир расколотым на сферы влияния их "осколков".

II. География: Континент и Воды

Континент Аэтерна омывается двумя основными водными массами:

● Океан Эхо: Омывает западное побережье. Назван так из-за сильных магических течений, "отражающих" древние заклинания.

● Море Сумерек: Омывает южное побережье, граничит с Чернолесьем и Озером Сумерек.

Ключевые регионы:

1. Центр: Королевство Эладас Плодородные земли с лесами и горами. Здесь расположен Люминариум – столица, построенная на террасах белого мрамора и светоносного кварца. В центре столицы находился Солярис (Храм Исцеления).

1. Север: Королевство Зиф Суровый, скалистый регион, покрытый льдами Хребта Вечного Холода. Солнце здесь заменено искусственным "Руническим Небом".

1. Юг: Чернолесье Вечный мрак, где обитают чудовища и реликты древней магии. Граничит с Эладасом, является источником хаотичной Тьмы.

1. Нейтральные и Проклятые земли:

○ Выжженные равнины Атрии: Место финальной битвы Аэлис и Малгора. Земля здесь покрыта магической эмалью и аномалиями.

○ Озеро Скорби (Утроба Мира): Заполненная черной смолой воронка, где находился Храм Забвения.

○ Пик Забвения: Самая высокая и одинокая точка континента, место изгнания и медитаций.

○ Долина Молчания: Магически нейтральное плато, где магия подавлена.

○ Глухой Яр: Бедная деревня на границе, родина Рейна.

III. Законы и Виды Магии

Главный закон магической физики Аэтерны – Закон Сохранения Эмоций: сильная магия требует цены, часто в виде эмоций, памяти или морали.

Основные школы:

1. Магия Света (Эладас):

○ Суть: Милосердие, исцеление, защита. Питается верой и позитивными эмоциями.

○ Слабость: Неэффективна против Абсолютной Воли и чистой логики; наивность.

.

1. Магия Тьмы / Запретная Магия:

○ Суть: Хаос, разрушение, эгоизм. Питается болью и страхом.

○ Вершина: Магия Забвения (Абсолют) – отказ от эмоций ради чистой силы. Позволяет "редактировать" реальность, игнорируя защиту.

.

1. Магия Рун (Зиф):

○ Суть: Математика, логика, структура. Безэмоциональна, работает через технологии и формулы.

○ Слабость: Уязвима для хаоса, парадоксов и нелогичного поведения.

.

1. Абсолютный Синтез (Узы Стихий):

○ Суть: Уникальная форма магии, созданная Рейном. Объединяет Волю (Логику) и Эмоции.

○ Эффект: Позволяет переписывать законы магии, создавая "адаптивное равновесие".

IV. Страны и Культура

1. Королевство Эладас (Культура Света)

● Устройство: Монархия, управляемая Королевской Семьей (король Элиан, затем регент Лира). Духовный центр – Академия Света "Арканум".

● Ценности: Альтруизм, сострадание, духовное развитие. "Доброта – роскошь правителя".

● Отношение к иному: Страх перед Тьмой. Изгои (рожденные с "нечистой" магией) презираются или уничтожаются.

● Эволюция: Под влиянием Лиры и Кристалла-Семени культура трансформируется, допуская "творческий хаос" и гибкость.

2. Королевство Зиф (Культура Логики)

● Устройство: Технократия, управляемая Владыкой Рун Каэлем из Центрального Процессорного Ядра. Страна-мегаполис.

● Ценности: Точность, эффективность, математическое совершенство. Эмоции считаются "шумом" и неэффективностью.

● Магия: Полностью заменена Рунической Технологией. Общество милитаризировано, война рассматривается как логистическая задача.

● Цель: Абсолютная Стабильность и устранение хаоса.

V. Ключевые Артефакты и Явления

● Слезы Аэлис: Сгустки чистой, незавершенной эмпатии. Артефакт, способный вернуть чувства тому, кто от них отказался.

● Слеза Малгора (Сердце Гнева): Кристалл, позволяющий связать волю со стихией, но требующий отказа от привязанностей.

● Сон Ариона (Невычисляемое): Живая логическая аномалия в Озере Сумерек, попытка Ариона создать творческий разум.

● Поле Адаптивного Равновесия: Магическое поле над Люминариумом, где законы магии становятся гибкими и зависят от воображения.

ПРОЛОГ: ЛЕГЕНДА О РАСКОЛЕ

В Начале была Эманация – чистый, недифференцированный поток творящей силы, колыбель Аэтерны. Из её гармонии возникли Первые, существа, чья воля творила реальность. Но воля их разнилась.

Аэлис, чье сердце било в такт с ритмом зарождающейся жизни, выковала Свет. Он был не просто силой, а обещанием: роста, исцеления, связи между всеми живущими. В её утопии сила измерялась способностью дарить.

Малгор, очарованный вечным танцем созидания и разрушения звезд, призвал Тьму. Не зло в малой мере, но первозданный хаос, потенциал, голод к изменению. Для него сила была правом воли над инерцией бытия, даже если оно несло распад.

Арион, наблюдая за неумолимой стройностью движения светил и смены времен, открыл Логику. Он увидел в самой ткани магии стройные формулы и начертал первые Руны. Его идеалом была Совершенная Система, где всё предсказуемо, измерено и подчинено высшему порядку, исключающему "бесполезный" хаос чувств.

Их союз был миром. Но их монолитное видение будущего породило Раскол. Они не могли договориться, чей принцип будет верховным.

Война Первых не стерла мир лишь потому, что их силы, столкнувшись, достигли патова и самоаннигилировались, оставив после себя осколки их власти и вечное эхо конфликта. Свет, Тьма и Руны стали наследием их смертных последователей – и проклятием, и даром.

С тех пор континент Аэтерна стал ареной не только битв армий, но и войны абсолютных принципов: Безусловного Милосердия, Всепоглощающего Эго и Беспристрастного Разума. Равновесие было утеряно. Многие считали его невозможным мифом.

До тех пор, пока в забытой богами деревне не родился мальчик с глазами цвета первого льда – живое воплощение утерянного синтеза и величайшая угроза хрупкому порядку мира.

В древнем свитке, хранимом слепым провидцем Ордена Молчания, было начертано: «Когда в сердце изгоя встретятся три искры – пламя гнева, лёд забвения и свет сострадания – миру явится Дитя Раскола. Он будет ходить по краю бездны: одной рукой способен воздвигнуть храмы из пепла, другой – низвергнуть солнце в озеро слёз. И только трещина в его собственной душе укажет путь к спасению или погибели всех живых».

Никто не знал тогда, что трещиной этой станут глаза цвета первого льда, а сострадание придёт в облике девушки с весенним взором.

Глава 1: Корни Отверженного

Часть I: Камень и Пыль

Глухой Яр был не деревней, а диагнозом. Он застрял в складке между умирающим лесом и каменистыми холмами, куда даже магия Эладаса доходила усталым шепотом, теряясь в постоянном тумане. Дома, кривые и приземистые, словно прятались от неба, крытые не черепицей, а прелым камышом и дерном. Земля здесь не родила, а выживала, давая тощие колосья и горькую репу. Единственное, что здесь было в избытке – это серая глина, молчание и страх перед всем, что выходило за рамки выверенного веками убожества.

Рейн не помнил, когда понял, что он – не часть этого механизма. Память начиналась с ощущений: ледяного камня под босыми ногами в хлеву, где ему отвели угол, скудного тепла от дыхания коровы по имени Зорька и вездесущего, въевшегося в кожу запаха кислого молока, навоза и отчаяния.

Его первое «проклятие» проявилось в шесть лет. Мальчишки, сыновья плотника и пастуха, дразнили его «призраком» за светлые волосы и молчаливость. Один из них, будущий Матвей, уже тогда толстый и сильный, толкнул его в лужу. Рейн упал, ударившись локтем о камень. Боль была острой и яркой. И тогда из его ладоней, вцепившихся в мокрую землю, рванулись искры. Не огонь, а именно искры – сухие, трескучие, ярко-желтые. Они обожгли Матвею штанину, оставив дымящееся пятно.

Последствия были быстрыми и жестокими. Староста, суровый мужчина с лицом, как из дубовой коры, при всех высек его розгой у колодца. Не за порчу имущества (штаны были и так дырявые), а за «дьявольские штучки». А после, когда стемнело, к хлеву пришла бабка Ирина, знавшая травы и заговоры.

– Не выпускай это из себя, парень, – прошептала она, смазывая его окровавленную спину вонючей мазью. – Спрячь поглубже. А то сожгут. Или утопят. Здесь любят всё лишнее в болото сплавлять.

С того дня Рейн научился первой магии – магии несуществования. Он делал себя меньше, тише, прозрачнее. Но глаза выдать себя не давали. Ночью, когда боль от розог смешалась с жжением мази, Рейну приснился сон. Не сон – видение.

Он стоял в пустоте, где не было ни верха, ни низа. Перед ним плясали три огня: один – золотой и тёплый, как печка у Якова; второй – багровый, рвущийся и ненасытный; третий – синий, холодный и точный, как линии на морозном окне. Они спорили без слов, и от их спора рождались звёзды и трещины.

Багровый огонь потянулся к нему, и Рейн почувствовал, как что-то внутри отзывается – не страхом, а узнаванием. «Ты – вопрос, – прошептало пламя. – Вопрос, который рано или поздно потребует ответа».

Он проснулся в холодном поту. Рука непроизвольно лежала на груди, где под кожей будто бы тлела крошечная искра. С той ночи он иногда чувствовал её – тихую, чужую, но свою.

Часть II: Экономика Презрения

Его жизнь была расписана как барщина. Подъем затемно. Вода из колодца (ему приходилось ждать, пока наберут все остальные). Работа на поле или в амбаре у старосты – бесплатная, «в уплату за кров и корм». Кров – это солома в углу хлева. Корм – остатки похлебки да черствый краюха хлеба, который Арина, дочь кузнеца, иногда приносила, глядя мимо него, в сторону.

Он стал мастером по тяжелой, немой работе. Таскать камни для нового загона. Чистить выгребные ямы. Ремонтировать ту часть изгороди, что всегда ломалась. Его не благодарили. Существовал негласный расчет: деревня терпит его присутствие, а он отрабатывает эту «милость» потом и кровью. Любая попытка получить что-то сверх нормы – лишнюю миску, старую рубаху – встречалась хмурым молчанием или язвительной усмешкой: «Чего уж там, колдовской отродок, и на том спасибо, что не гонят».

Единственным, кто иногда нарушал это правило, был старый Яков, хромой мельник. Он не говорил лишних слов, но иногда, в особенно холодные вечера, кивал Рейну к своей печке и молча отламывал кусок лепешки. Не из жалости, как казалось Рейну позже, а из старой, выгоревшей справедливости. Яков был таким же одиноким – его сыновей забрала в солдаты королевская повинность, а жена умерла от чахотки. В его молчании была не доброта, а признание другого изгоя, но Рейн, закованный в броню своего гнева, видел лишь еще одну форму транзакции: тепло в обмен на помощь с жерновами.

Часть III: Календарь Унижений

Годы сложились в ритуалы жестокости:

• Весна: Когда сеяли, ему доверяли таскать самый тяжелый борон. Дети бежали за ним, крича: «Голубоглазый пахарь, вспаши могилу себе!»

• Лето: На праздник Купалы, когда все прыгали через костер и искали папоротник, его запирали в хлеву. «Чтобы не сглазил», – говорили.

• Осень: Во время сбора урожая он работал на гумне, отделяя зерно. Пыль забивала легкие, смешиваясь со вкусом обиды. Девушки, проходя мимо, шарахались, как от прокаженного.

• Зима: Самое страшное время. Хлев продувался, солома не грела. Матвей и его компания, скучая, могли затащить его в пустой амбар и «поиграть» – заставляли ползать, имитировать зверей, отнимали ту самую краюху хлеба. Сопротивляться было бесполезно – побои были бы только сильнее, а помочь ему не встал бы никто.

Была зима, седьмая, наверное. Самая лютая. Хлев вымерзал насквозь, и Рейн, свернувшись клубком в углу, чувствовал, как холод медленно высасывает из него жизнь. Дыхание коровы Зорьки уже не грело – оно тут же превращалось в иней на её морде. А в животе – знакомое, скручивающее чувство пустоты. Голод был не просто желанием еды. Это была третья сущность в хлеву, жившая между ним и стеной, холодная и настырная.

Той ночью он впервые не просто захотел тепла. Он возненавидел холод. Возненавидел так, что слёзы замерзали на ресницах, а внутри всё сжалось в один тугой, ядовитый комок. Он представил, как этот комок взрывается, раскаляется, сжигает изнутри лёд, крышу, весь этот проклятый хлев и всю спящую деревню.

И тогда случилось странное. Вместо жара пошёл холод. Но не внешний, а внутренний. Глубже, чем голод. Будто в самой сердцевине его страха и ненависти открылась чёрная, бездонная щель, и оттуда потянуло ледяным, беззвёздным ветром. Это не было страшно. Это было… спокойно. В этой пустоте не было ни боли, ни унижения. Было только тихое, абсолютное равнодушие ко всему, включая его собственное замерзающее тело.

Именно тогда родилась его первая, примитивная философия: если нельзя согреться, нужно стать холоднее всего вокруг. Тогда ты перестанешь чувствовать разницу. Перестанешь страдать.

Наутро его нашли почти закоченевшим, но живым. Бабка Ирина, смазывая его синие пальцы вонючей мазью, покачала головой: «В тебе, парень, лёд живёт. Не отогреть его». Она была недалека от истины. Тот внутренний холод, раз пробудившись, уже не уходил. Он стал его тайным убежищем. Когда Матвей пинал его, Рейн нырял внутрь, в эту ледяную пустоту, и удары становились далёкими, чужими, как стук дождевых капель по крыше.

Так началась его трансформация. Не в огонь – сначала в лёд. Огонь пришёл позже, как яростная, неуклюжая попытка эту пустоту наружу извергнуть. Но ядром всегда оставался тот самый, детский, спасительный холод равнодушия.

Его внутренний мир выковался в этой кузнице безысходности. Он начал видеть людей не как людей, а как объекты, источники боли или редкие ресурсы. Доброта Арины – слабость, которую можно использовать, чтобы получить еду. Молчаливая терпимость Якова – удобная лазейка для временного тепла. Звериная жестокость Матвея – постоянная угроза, которую нужно переждать, как бурю.

Он мечтал не о любви или признании. Он мечтал о грубой, физической силе. О такой силе, чтобы одним движением руки заставить Матвея замолчать навеки. Чтобы заставить старосту склонить голову. Чтобы стереть эту деревню с лица земли и пройти по ее пеплу, чувствуя, как наконец-то внутри становится тепло от удовлетворения.

Часть IV: Треснувшее зеркало

За день до пожара случился эпизод, который стал последней каплей. К деревне подошла странница – худая, в лохмотьях женщина с горящими глазами. Она говорила о знамениях, о грядущем конце для тех, кто отвергает «дары небес». Жители, суеверные, слушали ее, крестясь.

Взгляд странницы упал на Рейна, который тащил бревно. Она замерла, указав на него костлявым пальцем.

– Вот! Взгляните! – проскрипела она. – Дитя двух миров! В нем горит чужая звезда! Он – трещина в вашем мире! Пока он здесь, удача будет обходить Яр стороной! Болезни, неурожай, смерть скотины – всё от него!

Кричать начала не она, а бабы. Поднялся шум. Староста, бледный, вышел из толпы. В его глазах Рейн увидел не просто злость, а холодный, расчетливый страх. Страх, который ищет выход. Страх, который готов на всё.

– В болото его, – раздался чей-то голос. – Как щенков утопляют.

– Нет, – перебил староста. Голос его был тверд. – Завтра. Завтра утром соберем сход. Решим по закону. Как с колдуном.

Закон. Рейн знал, что это значит. Испытание водой или железом. Его, с его странной силой, уже предрешило исход. Его либо утопят как невинного (но все равно мертвого), либо сожгут как виновного.

В ту ночь он не спал. Лежа на соломе, он смотрел на щель в стене, за которой была темень. Ярость внутри была уже не горячей, а ледяной, плотной, как ядро кометы. Она пульсировала в такт его сердцу. «Никогда. Никогда больше. Я не дам им. Я не дам НИКОМУ».

Это была не просто мысль. Это было решение. И зерно той самой, абсолютной Воли, что позже взрастит в нем Виктар, уже тронулось ростком. Оно жаждало не просто побега, а возмездия. Очищающего, тотального огня.

На следующее утро он вышел на работу, как обычно. Но внутри он уже не был жителем Глухого Яра. Он был бомбой, идущей на встречу со своим фитилем. Этим фитилем стал Матвей, перегородивший ему дорогу к мельнице.

Глава 2: Сход

Часть I: Подготовка к ритуалу

Весть о решении старосты разнеслась по Яру быстрее весеннего половодья. К полудню все работы были брошены. Мужики с хмурыми, важными лицами собирались у колодца – не пить воду, а пить судьбу другого. Бабы, с испуганными и в то же время жадными до зрелища глазами, толпились поодаль, качая головами. Дети, чувствуя напряженную праздничность момента, бегали между взрослых, пока их не одергивали.

Для Рейна же ничего не изменилось. Староста велел ему «доделывать, что начал» – таскать мешки с прогнившим зерном из дальнего амбара в тот, что поближе. Это была не работа, а ритуал унижения и ожидания. Каждый мешок на его плечах был тяжелее предыдущего, наполненный не зерном, а молчаливым согласием деревни с предстоящим действом. Он ловил взгляды: одни отводили глаза, другие смотрили с холодным любопытством, как на скотину, отведенную на убой.

Только старый Яков, проходя мимо, остановился. Он не смотрел на Рейна, а уставился на свои корявые, в муке руки.

– Беги, – прохрипел он так тихо, что слова едва долетели. – Сегодня ночью. По тропе за мельницей, на болото, а там – на север. Не оглядывайся.

Рейн остановился, поставив мешок. Его лицо было каменным.

– Куда я побегу? – его голос звучал глухо, без интонации. – И что я буду есть? Траву?

– Умрешь свободным. Не как пес на привязи, – отрезал Яков и, не дожидаясь ответа, заковылял прочь, словно ничего и не говорил. Его жест был последней, неуклюжей попыткой старого мира сохранить хоть крупицу совести. Но для Рейна он прозвучал как приговор. Свобода равнялась смерти. Голодной, холодной, одинокой смерти в лесу. Не такой свободы он хотел.

Часть II: Суд, где нет судьи

Сход начался на закате, когда длинные тени делали лица еще более безликими и страшными. Всех собрали на небольшой площадке перед домом старосты. Рейна поставили в центр, на голую землю. Он стоял, опустив руки, чувствуя, как сотни глаз прожигают его кожу.

Староста, Гаврила, вышел на крыльцо. На нем была чистая, хоть и поношенная рубаха – знак важности момента.

– Ставится на обсуждение вопрос об Рейне, безродном, – начал он, обводя толпу тяжелым взглядом. – Странница, человек видавший, указала на него как на источник наших бед. Неурожай прошлый год. Падеж овец. Болотная лихорадка, что унесла Петровну. Всё шло с его приходом в мир.

– Это не он пришел, – крикнула бабка Ирина из толпы, но ее голос потонул в ворчании мужчин. – Он здесь родился!

– Родился-то где? – перебил ее Матвей, выступив вперед. Его лицо сияло самодовольством. – В хлеву! Как тварь нечистая! А глаза? Кто из нас таких видел? Это отметина! И сила в нем есть, колдовская! Все видели, как он искры пускал!

Начался ропот. Воспоминание об опаленных штанах ожило в умах, обрастая новыми, выдуманными подробностями.

– Мой отец говорил, видел, как он шептал зверям в лесу, – вставил кто-то.

– А у меня молоко у коровы скисло, как он мимо прошел!

Обвинения сыпались, глупые и страшные в своей искренней вере. Никто не требовал доказательств. Им нужна была причина, сосуд, в который можно слить весь свой страх перед бедностью, болезнями и беспросветностью. Рейн был идеальным сосудом.

Он слушал, и внутри него росло не отчаяние, а нечто иное. Холодное, ясное понимание. Он смотрел на эти открытые рты, на сверкающие глаза, на сжатые кулаки и видел не людей, а механизм. Примитивный, жестокий механизм самосохранения стаи, готовый раздавить любое инакомыслие. Его ненависть к ним потеряла эмоциональную окраску. Она стала фактом. Как камень. Как закон тяготения.

– Что скажешь? – обернулся к нему староста, совершая формальный жест.

Рейн поднял голову. Он встретился взглядом с Гаврилой, с Матвеем, с испуганным лицом Арины в толпе.

– Я скажу, что вы боитесь, – произнес он четко, и тишина стала абсолютной. Такого от него никто не ожидал. – Боитесь всего. Леса. Неба. Собственной тени. И боитесь меня, потому что я не такой. Вы называете это колдовством. Я называю это правдой. Вы – трусливые черви, копошащиеся в своей грязи. И вам не нужен суд. Вам нужна жертва.

Этих слов никто не понимал до конца, но их тональность, ледяная и презрительная, была понятна всем. Она оскорбила их до глубины души.

– Видишь! Сам признается! – завопил Матвей.

– Молчать, выродок! – крикнул староста, и на его лице появилась злоба. Ритуал был нарушен. Изгой посмел говорить. – Решение принимается. Завтра на рассвете – испытание водой. Привяжем да в омут, к старой свае. Если всплывешь – невиновен. Если… – он не договорил, но все знали конец фразы. Никто никогда не всплывал. Омут у старой сваи был бездонным.

Ропот одобрения прошел по толпе. Дело было решено. Справедливость (их кривая, деревенская справедливость) восторжествовала.

Часть III: Ночь перед концом

Его не заперли. Куда он денется? Вернули в хлев. Но теперь это была не просто конура, а преддверие казни. Рейн сидел на своей соломе, глядя в щель на редкие звезды. Зорька, корова, тихо мычала, чуя его состояние. Мысли, обычно острые и ядовитые, сейчас кружились медленно, как пепел.

Внезапно, сквозь тупое оцепенение, в памяти всплыл яркий, почти забытый осколок. Недавняя весна, два, а может, три года назад.

В Глухой Яр, словно заблудившаяся птица, залетел странствующий лекарь. Не старый и дряхлый, а среднего возраста, с живыми глазами и котомкой, полной снадобий и диковин. Он починил вывихнутое плечо сыну старосты, и в награду ему позволили переночевать и даже выставили кувшин грубого брага.

Вечером у колодца, разгоряченный выпивкой и вниманием, лекарь начал травить байки. И не о леших с русалками, а о настоящих чудесах.

«А в столице-то нашей, в Люминариуме, – голос его звенел, перекрывая вечерний писк комаров, – так там и вовсе сказка! Башни из белого камня, что до туч достают! И светятся они изнутри, без огня, одной лишь силой магии! А в центре – Академия «Арканум». Храм знаний для тех, в ком дар живет!»

Мужики скептически хмыкали, но слушали, разинув рты. Рейн, в тот вечер чистивший вдалеке загон, замер, вцепившись пальцами в колючую щетину метлы.

«Туда, – продолжал лекарь, широко разводя руками, – со всех краев Аэтерны едут юноши да девы. Кто с огнем в пальцах, кто с шепотом воды. Испытания там, говорят, строгие, отбор – жесточайший. Но коль истинная искра в тебе горит – тебя примут, накормят, оденут, научат. Выпустятся такие маги – одним взглядом крепости сокрушают или целые города от чумы спасают! Дорога туда для всякого открыта, было бы что показать!»

«Брехня! – фыркнул кто-то. – Сказки для дураков!»

«Верь не верь, а именно так! – парировал лекарь. – Сам-то я не маг, не прошел бы. Но видел их, студентов, в мантиях по городу – лица ясные, очи горят знанием, а не голодом. Сила у них… не слепая, а умная. Подвластная воле. Вот это да!»

Разговор вскоре перекинулся на цены на лен, но в голове у Рейна засело одно слово, одно имя, жгучее и недосягаемое, как те самые звезды: Арканум.

С того вечера это имя стало его тайной молитвой. Его единственной картой в игре, где все другие были против него. Оно грело в стужу и давало призрачную цель. Не стать «спасителем городов». Нет. Стать сильным. Неудержимо, абсолютно сильным. Чтобы больше никогда, НИКОГДА не быть тем, кого можно приговорить к утоплению у старой сваи.