Арина Роз Развод дракона

Глава 13. Притон

В воровском притоне они прожили почти год. Корин человеком был злым, но учителем прекрасным. Алекса и Тай крутили тонкие нитки в косички, развивая ловкость рук, учились ходить и бегать бесшумно, прятаться чуть ли не на открытых местах, срезать кошель с деревянного дурака, обвешанного колокольчиками, чтобы ни один не дрогнул. Учил их вожак и менять голос, просить жалобно или почтительно, кланяться именно так, как любили сеньоры глубоко и униженно, примечая одновременно, где там у него кошелек или кинжал, вот уж эта добыча была воистину невероятно богатой. Торговцы краденым воришек знали в лицо и по именам, своим давали хорошую цену, пришлым — гроши, и наживались на каждом, кто ступал на их порог. Но с богатой добычи и деньги давали богато.

Алекса и Тайлер поначалу видели с того совсем немного. Золото, серебро и медь летели в общий котел, из которого сам Корин раздавал деньги по собственному разумению. Но и тут на самом деле был честен. Пока их доля была мала, и получали чуть, хоть это «чуть» было всегда, теперь не приходилось думать, под каким кустом заночевать и что есть сегодня и завтра. А потом, когда Алекса стала быстрее и тише мыши, когда Тайлер научился заглядывать в глаза дамам особенно проникновенно, когда на рынке они добывали не по одному тощему кошельку, а по два, а то и три, когда церковные кружки научились очищать в два счета, присев рядом, словно в смиренной молитве, и запуская пальцы в пожертвования прихожан, — вот тогда и доля их стала увеличиваться.

Корин растил себе не соперников и не смену, всех тайн воровского искусства никому и никогда не передавал. Но Алекса быстро поняла, что не только воровством перебивается это нищее братство. Баловались темными ночами и грабежом, лазали в дома, но больше всего получали не с этого, а с хитрых афер, на которые вожак был мастер.

Долгими вечерами Корин мог сидеть с приближенными ловкачами, что-то бормотать, объяснять и чертить на обрывках бумаги, которые после летели в огонь. А потом вдруг на день, два, неделю, и возвращался с настоящим золотом, монетами, которые складывали потом высокими столбиками на колченогих столах. Корин долго сидел и любовался тускловатым с жалком свете сиянием, а потом все же со вздохом начинал разбирать, отсчитывая, кому сколько. Так впервые брат с сестрой получили в руки золотой чеканки кругляши.

И чем дальше, тем сильнее становилось убеждение Алексы, что учиться нужно именно этому. Тайлер изумлялся, что сестричка научилась становиться почти невидимкой даже здесь, в сборище пройдох. Как будто везение ей отсыпали боги по самую макушку, и если бралась она за что-то, чего-то страстно желала, всегда находился способ это сделать.

Маленьким клубочком замирала Алекса в углу, к которому ближе всего усаживался обычно Корин с верными помощниками, и лежала, не шевелясь, укрытая серым оборванным плащом, да так, что и Тайлер даже в какое-то мгновение переставал видеть ее, хоть и знал, что сестра там. Девочка ловила каждое слово, и оно оставалось в ее памяти, будто вырезанное на пластинке металла.

— Мы останемся тут навсегда? — спрашивал ее иногда Тай, глядя на сестру немного растерянно.

Мальчик вовсе не хотел становиться таким жалким бродягой, каких видел вокруг. Пьяные оборванцы, гулящие девки, силачи с пудовыми кулаками и куриными мозгами в голове — разве это те люди, среди которых им надо жить? Особенно Алексе, которая становилась все красивее и ярче.

— Что ты, братец, — шептала она, крепко сжимая его руку, и вздыхала, коротко гладя его густые волосы, — мы уйдем отсюда. Обязательно уйдем, вот только выучусь тому, о чем Корин шепчет вечерами, и в тот же день уйдем, верь мне.

Глава 14. Шалость удалась

Кабы в доме де Вале только козлиные копыта с толку сбивали, барон еще управился бы. Но через несколько дней охромел новый жеребец, только приведенный в конюшни. С утра слуга готовил его хозяину на прогулку, и вдруг конь пошел к крыльцу, припадая на переднюю левую, согнув бабку и подволакивая копыто.

Выслушав конюха, бледный от страха перед гневом барона, Жуан протиснулся в комнату к нему, тут же согнувшись в поклоне пополам.

— Что еще? Мне недосуг, я на прогулку собрался.

— Мой сеньор…

— Да что?

— Конь…

Генрих де Вале бросился на двор. Слуги шептались у задних дверей, выглядывали робко, подсматривая, как хозяин щупал жеребцу ноги, как тот взвизгивал зло, дергаясь, когда пальцы тревожили колено и ниже, как конюх пятился, что-то отвечая гневно хватающему его за рукав де Вале…

— Пропал жеребец, точно говорю, пропал как есть…

Барон поймал шепот, когда широко шагал в дом, чтобы переодеться и отправить слуг за кузнецом в лошадиных болезнях сведущим.

— А хорошо как только жеребец-то…

Барон обернулся резко, пытаясь узнать говорящего, но все стояли потупившись, глядя себе под ноги, неподвижно и тихо. С минуту он смотрел на всех белыми от бешенства глазами, но только закрыв дверь за спиной, отсекая любопытные взгляды, Генрих признался сам себе, что не только бешенство бушевало в нем. За грудиной, ворочаясь противной склизкой рыбиной, бился страх.

В тот вечер еще за обедом Амалия де Вале, старавшаяся вовсе сейчас не говорить с супругом и даже не глядеть ему в глаза, все-таки осмелилась почти прошептать:

— Генрих… Мне нужно сказать Вам…

Барон поднял на нее тяжелый взгляд. Обычно такое холеное и довольное, его лицо осунулось и посерело. Ночами Генрих спал плохо, все чудились какие-то шаги то за дверью, а то и прямо за кроватью, вдоль стены. Но стоило ему сесть, как все исчезало, и даже со свечой он ничего разглядеть не мог.

— Что, дорогая? — «Дорогая» прозвучало сипловато и резко.

— Зеркало…

Барон уставился в рыбье лицо, плотно сжав губы. Зеркала были редкостью, и своим, доставленным издалека, лошадьми по земле, долгим, но безопасным путем, он очень гордился.

— Что?

— Служанка вчера смахивала с него пыль, и все было хорошо…

— Было?

Он задал вопрос, но ответ уже знал.

— Утром слуги увидели, что все стекло в трещинах… Нет, они не били! — Амалия вскрикнула почти болезненно, увидев, как багровеют щеки и шея мужа.

— Это я сейчас узнаю…

Стул отъехал с грохотом, а Генрих помчался допрашивать прислугу. Ничего, к слову, так и не добившись.

Но все решила эта последняя ночь. Тревожную пелену сна разорвал шепот.

— Генри… Генри… Проснись, Генри…

Шепот шел будто бы отовсюду разом, в комнате было совсем темно, но барону почудилось, что по углам тени становятся не просто густыми, а чернильно-угольными.

— Что еще за шутки?

Он хотел рявкнуть грозно, но только хрипло скрежетнул севшим голосом.

— Ты свою шутку пошутил со мной, Генри, теперь пришел мой черед…

Женский голос был юным и черным на вкус, от него горечь потекла по языку, а по спине поползли ледяные капли пота.

— Ты умерла.

Голос рассмеялся, по окну скользнула тьма, как руками взмахнула.

— Я умерла. И ты умрешь, уже скоро, совсем уже скоро. Завтра сдохнет твой конь, потом лихоманка заберет жену, а после и ты за ними пойдешь, ко мне пойдешь, я давно жду тебя, Генри, давно… Вода холодна, тело легкое, скользкое, гладкое. Тина по коже кружевами, вода синяя, и лицо синее, я так давно жду тебя…

Де Вале подскочил с постели, хватаясь трясущимися руками за огниво, метнулся к камину, но искры сыпались, не рождая огня, а голос все смеялся, смеялся и шептал про воду и темное дно, про смерть и мучения, про то, как сдавливает вода горло и грудь, как выдавливает жизнь…

***

— Я тебе говорила.

Алекса, смеясь, промывала и промывала волосы от черноты, стоя на коленях у реки. Вода, синяя, как небо, текла по ее локонам, по шее и спине, холодила сквозь промокшую рубаху, но ее это не волновало — высохнет!

Тайлер сидел на берегу повыше и просто смотрел на нее. Как выходит, что она всегда знает, что и как будет? Какие боги держат ее руку, направляя к успеху и почему? Не отвернутся ли в самое неподходящее время? Но Алекса смеялась, и черные думы улетали прочь, как утекала перепачканная травяным соком вода.

Слуга барона примчался на следующее утро прямо к шатру, распихал всех, сунулся внутрь и потребовал гадалку пред светлы бароновы очи. И пусть Тайлер, который пошел за сестрой, прикинувшись дурачком-слугой, не допущен был дальше дверей, но словно бы сам видел, когда она рассказывала, как благородный барон де Вале, содрогаясь от страха, как будто даже подвизгивая, потребовал снять проклятие с него и с его дома, как сыпал на стол и гадалке в руки драгоценные камни, и как Алекса головой качала: «Нет, сеньор мой дорогой, с камнями на меня проклятие Ваше перейдет, только монеты, монеты лица и души не имеют…».

Три тяжеленных кошеля — вот что принесла она с собой из дома барона. Три, и два из них осталось им, денег там было столько, что запросто не то что коней, они и дом бы себе купили, если б захотели. А третий Тайлер и Алекса честно разделили меж слугами дома де Вале, что не гнушались размахивать птицами дохлыми, сажей и пеплом пачкать полы и постель хозяйскую, ядовитой мазью ноги жеребцу натирать. И заслужили каждый медяк и каждый золотой, что и говорить. Братья — конюх и личный слуга барона де Вале — да конюхова жена, никто в доме не знал больше о плане Алексы, да больше и не потребовалось. Когда Тайлер, уже отдав кошель, спросил у Жуана, с чего тот с братом и невесткой согласился на авантюру, тот только хмыкнул:

— Нечего было брата моего пороть до полусмерти за кобылу в родах сдохшую.

Вот и весь сказ.

— Понравилось в Алгарде, братец?

Голос Алексы выдернул его из размышлений. Сестра стояла над ним в мужском костюме, умытая холодной водой до пламенного румянца, с мокрыми волосами по плечам и улыбалась.

— Да. — Он улыбнулся в ответ, любуясь девушкой.

Та кивнула и собрала волосы в толстую свободную косу.

— Ну и будет. Нас ждет столица, братец. Поднимай свой тощий зад, нам пора!

Глава 15. В столицу

Если бы кто-то спросил Алексу, почему ее тянет все ближе к столице Бракеланда, она вряд ли смогла бы ответить сразу. Когда бежали из деревни, им с братом было все равно, где жить, лишь бы подальше от дома. Они переходили от одного крошечного городка до другого, то держались проторенных и заезженных дорог, то поворачивали к лесам и шли в глубине чащи и опушками, пока снова не набредали на деревню или город побольше.

Все было новое и яркое, все пахло и выглядело иначе. Другие лица, другие обычаи и слова — хоть Бракеланд был не сказать чтобы велик, а в провинциях и даже уделах жили по-разному, отличался и говор, и одежда, порой Тай округлял глаза, не понимая, что у него спрашивают на городском рынке, и Алекса смеялась.

— Мы с братом тут проездом, добрый человек, а что это значит?

Она всегда была веселой и искрящейся, рыжие прядки в медовых волосах, рыжие искры в таких ярких глазах, и ей отвечали тем же — добром и улыбкой. Алекса не знала, почему так, но пользовалась своей улыбкой так же ловко, как острым ножом на охоте или в драке. О да! Не Тайлер учил ее, как нужно уворачиваться и бить, а она — его. Видят боги, она это умела, да еще как! Но оружие его сестра использовала только в случае нужды, чаще всего улаживала споры словами, и ей верили и готовы были присмиреть под ее взглядом и уступить. Тайлер думал иногда, отчего так, что подчиняет их в его сестре? Но не мог найти ответа.

Жизнь, другая, иная, затягивала их все быстрее. Скоро маленькие деревеньки стали казаться не новыми, а схожими одна с другой, вот город, город — это было что-то неизведанное! Не тот, что обнесен бревнами вдоль реки, чтобы не подмывала стену, нет. Тот, который строили из камня, ставили ворота, которые закрывали на закате и открывали с рассветом. Тот, где был управитель, гильдия купцов, большой рынок, на который съезжались из сел окрест. Тот, в котором праздновали весельем, танцами и жареными пирожками, приготовленными прямо на улице. Город. Теперь он манил их.

Родимая лесная глушь была в стороне от дорог, с той стороны, где Бракеланд граничил с мирным и тихим Кресау. Эта страна была богата холмами и солнцем, где отлично вызревал самый разный виноград. Кресау незачем было воевать, Кресау торговал и богател, а от притязаний на земли откупался втридорога и вчетверо потом поднимал цены на вино — сладкое, пряное, горчащее, ледяное и жаркое. И кто оставался от этого в проигрыше, был еще тот вопрос.

Но Алекса и Тайлер двигались в сторону Камаргара, блистательной столицы, а та располагалась ближе к землям севера. И сколь себя помнили жители Бракеланда, с северянами вечно шла война. Границы атаковали и защищали, отодвигали и возвращали, и если в какой год не вспыхивало никакого пожарища, год тот считался воистину удивительным. Может, было бы лучше и не соваться туда, думалось иногда девушке. Но что-то незримо, но мощно притягивало ее к северу все ближе и ближе. И небольшие городки, а потом и города, уже казались не столь привлекательными. Обаяние и дерзость Алексы как будто крепли и расцветали, как расцветало вокруг все пестрыми цветами по лугам и зеленью, такой яркой и разной. Может, и правда, в Камаргаре было сердце мира, может, там все еще жила магия?

Ведь недалеко от столицы жил единственный в королевстве дракон, если, конечно, людям не лгали, и древний ящер на самом деле жил там. Ворота его замка открывались редко для торговцев и никогда на памяти живущего поколения для гостей, а если хозяин и выходил в столицу, то кто ж узнает дракона в лицо, когда он человек, ежели последний его портрет написали лет сто назад?

Если бы оборотни, которых поблизости от столицы тоже встречалось все больше, пожелали говорить с людьми, то рассказали бы, что дракон живет и здравствует, растит сына и лелеет обиду на царствующего короля. Что он по-прежнему выглядит крепким мужчиной, чей возраст не прочитать толком, и что, как и встарь, забирает под крыло свое все оборотническое племя. Короли Бракеланда, готовые верить в волшебство, не желали иметь дела с дикими полулюдьми. Издавна оборотней травили и охотились на них, обвиняли, как и ведьм, во всех грехах и не гнушались убийством. Может, не так уж неправы были эльфы и гномы, оставившие страну без своего колдовства?

Но, как и встарь, была сила, готовая защитить собратьев, пусть низших, пусть слабых, но той же волшебной крови, что текла в жилах самого сильного оборотня — дракона. Защита всего государства была в когтях этого чудовища, перечить ему и преследовать оборотней означало не только лишиться защиты, но и навлечь на свои головы безжалостный огонь. Один из королей древности, Барген, прозванный Тупым, как-то поссорился с тогдашним стражем Бракеланда. От года сожжения восстановленная по камешку столица вела свою новую летопись, в которой имя Баргена Тупого было от души проклинаемо каждым новым летописцем, начинавшим свой благой труд.

Ни Алекса, ни Тайлер, ни многие их соотечественники не знали, что сердце мира и правда бьется там, где живет дракон Бракеланда. Остатки волшебного народа и самой магии тянулись к тому, в чьих жилах тек жидкий огонь. Те капли магии, что еще сохранились в обычной людской крови, не только стекались сюда, но и обретали тем большую силу, чем ближе оказывались к замку дракона. А значит — к королевской столице.

Глава 16. Взгляд в прошлое

— Держи ее! Держи, удерет сейчас!

— Хватай за подол девку!

— Косы ей выдрать!

Крики вспыхнули мгновенно, в лавке одного из торговцев, тут же выплеснувшись на улицу пенной грязной волной. Девчонка, выскочившая оттуда, метнулась, как мышь в ларе, дернулась было в переулок, но наткнулась там на стражника, лениво прогуливавшегося по мостовой. Услышав вопли, тот мгновенно подобрался, попытался цапнуть ее рукой в грубой кожаной перчатке, как рак клешней, но промахнулся. Девчонка рванула обратно к улице, но тут уже сбежались на крики люди, лес ног и ветки рук, словно в густой чаще, обступили бродяжку, кто-то схватил ее за руку, кто-то дернул за длинную медовую косу. Она взвизгнула, но и только, а потом выдиралась молча, остервенело, как звереныш.

Еще один вопль взвился над толпой.

— Врежьте этой твари, она кусается!

— Сучка, я тебе зубы выбью!

Какие-то мужики и даже бабы ринулись снова на девчонку, как свора собак на лису, откатили, снова рассыпавшись в круг, и оставили в середине торговца с порванным рукавом добротной рубахи и синяком на скуле, держащим бродяжку за волосы. Вывернул он ее так, что она топталась на месте, откинув голову далеко назад и не в силах вырваться. Торговец зарычал и с размаху врезал свободной рукой девчонке прямо в лицо. Та вскрикнула, схватившись за нос, но тут же получила пинок в живот от стоящего рядом помощника. Торговец выпустил ее, девка покатилась по земле и получила еще один пинок от кого-то из толпы.

— Бейте сучку! Она у меня у меня прямо с прилавка схватила…

Толпа, смыкавшая постепенно плотнее, — ох, как все любят эти свары и мордобой, потом можно обсасывать каждую подробность и пересказывать, что дома за ужином, что и таверне с приятелями! — вдруг подалась в стороны. Тощий мальчишка с воплем кинулся к девчонке, распихивая всех локтями.

— Не тронь ее! Не смей!

Мужики загоготали гусями:

— Защитник, погляди-ка, соплей перешибешь!

Но мальчик кинулся, как дикий кот, готовый драться не на жизнь, а насмерть.

— Беги, дурак! — Девчонка крикнула ему отчаянно громко, а потом снова взвизгнула от тычка чьим-то сапогом в ребра.

— Я их убью!

Мальчишка ринулся на обидчика с кулаками и полетел в пыль, кувырнувшись чуть не через голову. К нему тоже протянулись руки, но тут гам перекрыл тяжелый, низкий рычащий голос:

— Смелые все какие… Двух убогих покалечить… А ну, стой!

Люди замерли и снова расступились, пропуская не очень высокого, но плечистого и кряжистого, как дуб, мужчину с короткой полуседой бородой. Одежда его была простой и прочной, а на руках белели засечки шрамов.

— Она воровка! — голос торговца от возмущения дал петуха. — Стража!

— За кого заступаешься, Томас? — Какая-то баба с корзиной зелени потыкала пальцем в обоих подростков. — Ворью принято руки рубить, ты не знаешь?

— Знаю, знаю… — названный Томасом прогудел гулко, как в бочку, и головой покачал. — Что она там украла? Булку?

Торговец забубнил:

— С маком, сдобную!

— И сколько цена, три медяка? Ну, так держи. — Он порылся в кармане и бросил тому пару монет.

Торговец ловко поймал их на лету и завертел в пальцах.

— А как же закон, кузнец?! — Зеленщица, похоже, готова была плюнуть в девчонку желчью. — Для кого писан?

— Много ли закона голодных детей забивать?

Кузнец подошел ближе и вздернул на ноги сначала мальчишку, а потом протянул руку девочке.

— Поднимайтесь давайте. — И обвел всех взглядом. — На поруки беру, своими деньгами заплачу, если что.

Толпа колыхнулась общим вздохом, и люди попятились, а после стали разворачиваться и расходиться. Томас уставился на обоих детей странно суровым и одновременно спокойным взглядом.

— Как звать?

Мальчишка глянул на девочку, и та ответила первой:

— Алекса.

— Тайлер, — тут же добавил младший.

— Что ж, Алекса и Тайлер, за мной идите. Сбежите — вам же хуже будет, останетесь — делу научу. Не всю ж жизнь воровать… Да и потом, куда побежите сейчас? Ливни идут, завтра небо обложит на неделю, сдохнете в лесу прятаться.

Он снова вздохнул и пошел вперед, не оглядываясь на подростков. Те переглянулись и отправились следом, стараясь не отставать и словно прячась в тени кузнеца от все еще злобно глядевшей толпы.

Дождь пошел, как и было обещано Томасом-кузнецом, под вечер, и зарядил сразу и надолго. Гадать тут нечего было, густо-серые тучи наплывали на город со всех сторон, клубились черными гребнями, как волнами на бурном море. Ветер, резкий и холодный, рвал листья с деревьев, бросал капли пригоршнями в свинцовые стекла кузнецова дома, огонь в горниле в мастерской отзывался ветру ревом, взмывая по трубе. Сколько Алекса и Тайлер собирались оставаться там, в тепле и холостяцком неуюте одинокого мастера, никто не спрашивал. Небу плевать было на их планы.

Глава 17. У кузнеца

Дни побежали один за другим. Отоспаться, отъесться досыта, поиметь совесть и отправить Тайлера нарубить дров для камина и принести пару мешков угля в кузню, самой взяться за веник, а потом и за опару — Алексе хватало дел. Спокойная уверенность и неспешность кузнеца как будто укрыла их с братом теплым одеялом, дала защиту и спокойствие. И так просто оказалось осесть и снова нырнуть в тот быт, в котором оба росли…

— Так глупо попались… — Тайлер вздохнул, глядя на сестру сразу и хмуро, и виновато. — Очень болит?

Он осторожно коснулся синяка, переливавшегося на скуле у Алексы всеми цветами радуги. Он уже сходил и багровый, и темно-лиловый цвета, уже сменился зеленоватым и желтым, а по краям и вовсе стал бледнеть, готовый исчезнуть.

— Не мы попались, а я попалась, — мрачно ответила она и потерла щеку. — Заживает… Почему ты не сбежал? Тебя забили бы…

— Это тебя забили бы! — Тай на мгновение возмутился, но тут же сбавил тон, опасливо глянув в сторону кузнеца, сидевшего у камина с трубкой. — Я должен был стоять и смотреть?!

Алекса тоже покосилась на хозяина дома и пожала плечами.

— Мы договаривались так… Схватят меня — беги и не оглядывайся, а я вывернусь как-нибудь.

— Дурацкий договор…

Томас вдруг громко кашлянул и добавил вдруг, словно слух у него был, как у совы:

— Дурацкая жизнь у вас, вот что я скажу. Зачем воруете?

Алекса переглянулась с братом и ответила за обоих:

— А на что жить? Это ты нас почему-то в дом взял, а так-то никто кормить-любить не рвется.

— А родители где?

Кузнец повернулся, глядя через плечо. Дымок от трубки вился ему вдоль лица, заставляя смотреть с прищуром. Он покряхтел и повернулся боком, чтобы видеть подростков.

— Нет родителей, — твердо и быстро ответила Алекса.

— Понятно… — пробасил кузнец и уставился на них темными, почти черными глазами. — В дом почему взял? Потому что в тебе и брате твоем хорошая кровь видна. Добрая. Я такое чую, огонь, знаете, сильно чутье-то обостряет. Никогда еще в человеке не ошибался, если дурной, так как гнилым смрадом от него тянет, если хороший — то хлебом, или молоком, или железом горячим… Вот как от тебя…

Он ткнул пальцем в Алексу, а Тайлер тут же подпрыгнул на лавке.

— А от меня?

— От тебя? — Томас затянулся, выдохнул густой и терпкий дым и покачал головой. — Глупостью от тебя пахнет, малой ты еще. Вырастешь — будешь сталью пахнуть.

У мальчишки загорелись глаза.

— Я буду воином?!

— Дорасти сначала, там посмотрим…

Алекса вдруг решительно спросила, так же твердо, как про отца с матерью говорила:

— Ты нас потом прогонишь?

Кузнец подымил немного и головой покачал.

— Гнать не буду. Сами уйдете.

И отвернулся обратно к огню. Молчание затянулось. Алексе и Таю незачем было объяснять, почему они уйдут, и так ясно — лисиц в клетке не удержать, да и что им делать тут, ковке подков учиться?

— Уйдете, когда ремеслу научитесь хоть чуть, — вдруг добавил Томас, посмеиваясь, — и не только подковам… Спать идите.

Алекса распахнула от удивления рот, но кузнец снова задымил, на том объяснения свои и окончив. А после встал первым, погасил лампу и побрел к лавке, на которой устроил себе медвежью берлогу, и только догорающий камин остался мерцать багрово-алыми углями.