Арина Пряная Осенний джаз

Глава 1

Глава 1. Коридор

Я проснулась в тишине, укутавшей комнату в полутьму. Ноябрь медленно включал свет — лениво, будто боялся разбудить город раньше времени. Шторы покачивались от сквозняка, а Арсений, свернувшись калачиком, посапывал под одеялом — как школьник, который притворяется спящим, лишь бы не идти на контрольную по алгебре.

Он всегда спал одинаково: на боку, с поджатыми ногами — как человек, который бережёт во сне то, чего у него нет наяву. Татуировки на груди — лев и орёл — в мягком свете казались особенно символичными. Сила и свобода. Или просто попытка казаться больше, чем ты есть. Я всё ещё пыталась понять, что они значат для него.

На цыпочках прокралась на кухню, включила чайник — и стало уютнее. Захотелось сделать блинчики. Они похожи на солнце, которого так не хватает осенью. Я любила эту пору — за её ароматы, за стремление вернуться домой, где тепло и ждут. И за тоску по лету. Осенью особенно остро не хватает тепла.

Некоторые блины я поджарила до хрустящей корочки — Арсений любил такие. С характером, будто прошли через испытания и выжили.

Я приоткрыла окно. Воздух был влажный, пах мокрой листвой, будто город только что умылся. Из телефона лениво тянулся джаз. Я стояла у окна в растянутой футболке и шерстяных носках, глядя, как капли стекают по стеклу — медленно, с нерешительностью старых воспоминаний. Иногда мне кажется, что я живу как будто в плёнке: всё вижу, всё чувствую — но не касаюсь, как будто боюсь стать частью жизни.

Закрыла окно. На кухне раздался голос — стены были тонкими, всё было слышно. Студия, всего несколько шагов от кухни до кровати. Но я любила эту мансарду.

— Пахнет вкусно, — сказал он, зевая. Поцеловал в висок — как по расписанию.

— Доброе утро. Садись.

Он исчез в ванную. Я слышала шум воды, потом он вышел и сделал утреннюю зарядку — и вот уже за столом, листает телефон.

— Ты сегодня на курсы?

— В четыре.

— Сможешь на такси? Я с другом договорился.

— Хорошо. Заберёшь в семь?

— Угу.

Он ел быстро. Поцеловал в щёку и ушёл. Его утро всегда было лаконичным. Как его чувства.

Я закончила субботнюю уборку, вызвала такси. За окном — провинциальный город, уставший, с облупленными фасадами и деревьями, пережившими слишком много осеней. Рядом — Волга, широкая и неторопливая, будто на её дне хранятся чьи-то старые письма.

Таксист оказался разговорчивым. На нём — потёртая бейсболка с логотипом «Балтика-3», руки шершавые, от руля — жилистые, крепкие. Из магнитолы шёл тихий «Радио Шансон», старый Любэ:

«Позови меня тихо по имени…»— как будто сам воздух пел под гитару.

Голос у него — будто с кассет девяностых, когда ещё дикторы говорили: «И для вас звучит…»

Он молчал минут пять, потом вдруг, почти с надрывом:

— Простите… Вы красивая.

Он говорил это не в лоб, не с намёком, а будто в пустоту — просто констатируя.

Я чуть улыбнулась.

— Не обидел?

— Нет.

Он кивнул, будто прощупал разрешённую зону откровенности.

Поворот, улица Мира, за окном —собака, бегущая вдоль тротуара.

— У меня жена ушла, — сказал он.

— Недавно?

— Осенью. Говорит, пусто между нами стало. А я ведь… не бил, не пил, просто… ну, знаешь, жили. Цветов может не дарил? Глупость, да?

Я посмотрела на него — в зеркале заднего вида его глаза были чуть влажные, но спокойные. Такой тип мужчин — не рыдает, а молчит глубоко.

— Как думаете, можно вернуть? Или всё?

Это было не про него, не про его жену. Просто про людей, которые думают, что у них ещё есть время объясниться.

— Начните с цветов, — сказала я.

— Думаете, сработает?

— Нет. Но это начало. А потом — не обвиняйте. Не оправдывайтесь. Просто будьте рядом. Женщины все чувствуют.

Он кивнул, медленно, будто это был план.

За окном промелькнули дворы — серые и холодные, люди, одетые в пуховики и шарфы.

Магнитола переключилась, теперь звучала «Земляне»—

«Трава у дома…»

И всё как-то стало до боли знакомо.

— Спасибо, — сказал он тихо.

— Не за что.

Мы подъехали. Я вышла, запахнула пальто — вечер был сырой, пахнущий бензином и сыростью. Таксист не уехал сразу — стоял, смотрел вперёд, как будто репетировал, что скажет ей.

На втором этаже студии пахло кофе из капельной машинки, лаком для волос и рассыпчатой пудрой с ванильным шлейфом. В зале — около десятка девушек. Они занимали свои места у зеркал, обрамлённых лампочками, как в гримёрке театра. Кто-то уже примерял тональные основы, кто-то листал ленту в телефоне с зайчиками на чехле. Над ними звенел смех, щёлкали плойки, мелькали селфи в пол-оборота.

У окна, поодаль от остальных, сидела хрупкая девочка лет шестнадцати, с косой, затянутой лентой, и аккуратно крутила кисть между пальцами — как скрипичный смычок. Её кожа была фарфорово-бледной, взгляд — серьёзным, будто она пришла не учиться макияжу, а сдавать экзамен по химии.

Рядом — зрелая женщина в свободной льняной рубашке, с короткими, аккуратно подстриженными седыми волосами. Её движения были уверенными: она ловко разбиралась в палитрах, но то и дело поглядывала на других — не из неуверенности, а как будто сравнивая, что сейчас модно.

Посередине — Вика, громкая, яркая, лет двадцати пяти, с выбритым виском и острым стрелками взглядом, вытянула губы у зеркала и спросила:

— Как думаете… дружба между мужчиной и женщиной вообще возможна?

Она делала это с выражением на лице, будто уже знала, что начнётся.

Ксюша, с обесцвеченными волосами, в чёрной водолазке и серьгах-кольцах, хмыкнула, не отрываясь от палетки теней:

— Если мужчина гей — возможно. В остальном — нет.

— Или женат и с тремя детьми, — подхватила Алина, с ямочкой на щеке и губами цвета вишнёвого мармелада.

У неё были длинные накладные ресницы и розовые кроссовки — несерьёзность, обернутая в стиль.

— А я думаю… бывает, — сказала я.

Вика обернулась — внимательно, прищурившись.

— У тебя… был такой опыт?

— Был, — сказала я. — Но это давно.

Ксюша усмехнулась, провела кистью по скуле:

— Всё, что «давно» — это либо больно, либо незакрыто.

Вика кивнула, будто сказала: ага, я тебя поняла.

И снова погрузилась в свои губы, стрелки, селфи.

Смех снова вернулся, но уже чуть другой — с оттенком неуверенности.

А я смотрела в зеркало — и не могла понять, кем стану сегодня, если накрашу глаза чуть темнее.

Моя модель опаздывала. Я вышла в коридор , где-то хлопнула дверь, кто-то засмеялся вдалеке. Я облокотилась на подоконник, достала телефон, мельком проверила сообщение: «Извини, задерживаюсь на 10 мин».

И тут я услышала как будто знакомый голос со спины:

— Арина?

Голос — чуть охрипший, с той самой интонацией, будто обращаются к кому-то родному, кто должен был исчезнуть, но остался.

Я подняла глаза. Всё, правда, как будто замерло. Даже звук фена из зала стих или мне так показалось.

— Марк?

Он стоял напротив, неловко улыбаясь. Чуть постоял, потом шагнул ближе — и, не спрашивая, обнял. Тепло, плотно, как будто время вообще не шло. Его свитер пах пыльной шерстью, гитарными струнами и немного улицей с сигаретами.

— Ты не изменилась. Узнал тебя со спины, — сказал он, отстраняясь. — Сначала подумал: не может быть. А потом — походка, волосы. Точно ты.

— А ты… стал взрослее, — я чуть улыбнулась. — Гитару не бросил?

— Преподаю. За стенкой — класс. С детьми весело. Иногда и сам поигрываю.

Он посмотрел вниз, на мои руки. Лёгкое движение головы, взгляд — на безымянный палец.

— Кольцо. Ты… замужем?

Немного не к месту, немного резко — но будто невольно, срываясь с языка.

Я кивнула, не поднимая глаз.

— Да. Уже несколько лет.

— Счастлива?

Марк говорил просто. Не проверяя, не подначивая. Как человек, который когда-то знал твои тихие паузы между словами. Я на мгновение запнулась. Не потому что не знала ответа. А потому что не знала, зачем он спрашивает. Или зачем мне вдруг так важно ответить правильно.

— Конечно, — произнесла я. Слишком быстро, как на автомате. А потом добавила, чуть тише: — У нас всё спокойно. Хорошо.

Он чуть усмехнулся — мягко, без насмешки.

— Ты чем занимаешься?

— Вот здесь учусь на визажиста, а так фотограф.— я улыбнулась. — А ты? Всё тот же, с гитарой?

— Да, вот вернулся из Астрахани летом.

Я уже хотела что-то ответить, как в коридор вошла Ксюша.

— Привет, извини за опоздание, куда идти?

— Привет, пошли, — сказала я подруге.

- Пока, пиши если что, - сказал Марк.

— Пока, — сказала я. И пошла по коридору, не оборачиваясь.

Но чувствовала, как он смотрит вслед. Этот взгляд будто касался между лопаток. За спиной хлопнула дверь — он вернулся в класс. А я — в свою жизнь. В студию, где пахло пудрой и тушью.

Вечером Арсений подъехал. Я вышла к машине, запахнула пальто, в лицо ударил прохладный ветер с запахом выхлопов и мокрого асфальта. Машина фыркнула тёплым воздухом, когда я села в салон и захлопнула дверь.

— Как день? — спросил он, не поворачивая головы, глядя вперёд.

— Встретила Марка, — сказала я, щёлкнула ремнём. — Мы когда-то дружили. Он теперь преподаёт в студии.

Он кивнул почти незаметно.

— А. Понятно. Ты про него рассказывала.

— И что? — спросил он после паузы, не то с интересом, не то просто по инерции.

— Да ничего, — пожала я плечами, глядя в тёмное окно, где отражались уличные фонари. — Просто удивительно, как тесен мир.

Он не спросил больше. Только нажал кнопку, включил печку, потом музыку — что-то негромкое, с мягким басом. Машина наполнилась гулким, приглушённым теплом, как внутри скорлупы. Я положила голову на подголовник, прикрыла глаза. Всё расплылось.

Я почти уснула и не заметила, как мы приехали домой. Я проснулась от лёгкого толчка — машина остановилась. Сквозь стекло пробивался приглушённый свет фонаря, в ноздри тут же вошёл привычный запах подъезда. Арсений наклонился:

— Мы дома.

— Ммм... — я кивнула, сонно улыбнувшись, натянула рукав пальто на руку и взялась за ручку двери.

Под ногами чавкал первый снег. Мы поднялись по лестнице и зашли в нашу уютную квартиру. Дома пахло как-то особенно уютно. Он поставил чайник, а я вытащила из холодильника оставшуюся чечевичную похлёбку. Пока она грелась на плите, мы молча смотрели друг на друга: он — с локтем на столешнице, я — с ложкой в руке. Было в этом что-то детское: будто мы играем в «семью», но всерьёз.

— Голодна? — спросил он, подвигая ко мне тарелку.

— Ага. Сильно. — Я начала есть, не дожидаясь чая, и он засмеялся:

— Всё как всегда.

Мы ели на кухне, греясь — не столько от еды, сколько друг от друга. Я рассказывала про Марка, про урок, про девочку, которая использовала синие тени, хотя урок был посвящен стрелкам. Он слушал, подперев щёку ладонью, улыбался. Потом мы помыли посуду, не договариваясь — просто привычно, по отточенному маршруту. Всё стало медленным, мягким.

Перед сном стояла у раковины. Мыла кисти — тонкие, с загнутыми волосками. Вода сначала стекала прозрачная, потом стала розовой, как выцветшая акварель. Я смотрела, как краска растворяется, исчезает, будто день смывается с меня.

В зеркале — я. Рыжеватая голова, уставшие глаза. Немного распухшие губы. Арсений уже ушел лежать на кровать. Я сидела с чашкой чая — терпкий, с липой, обжигал язык и согревал изнутри. В полутьме комнаты светился только экран телефона. Листала страницу студии, пока не наткнулась на знакомое имя. Преподаватели. И вот он — с гитарой в руках, в кадре — тот самый выражение лица: полуулыбка, как будто он знает чуть больше, чем говорит. Взгляд чуть в сторону, будто отстранённо, но с вниманием. Волосы всё так же растрёпаны, а в позе — упрямая мягкость человека, которому не нужно ничего доказывать. На стене были стихи Есенина и песни. Что-то про прощание, разлуку, дорогу, тоску. То, что держится внутри и выливается не в жалобы, а в строки, будто с заломами на бумаге. Пара каверов — знакомые аккорды, ироничный вокал. Шутка про барре — не помню, что это, честно, но в комментариях — знакомый всплеск: смех сквозь боль, как у тех, кто долго учится жить. Я коснулась пальцем экрана и поставила лайк. Осторожно нажала кнопку, погасила экран.

Я выключила свет и тоже отправилась спать. В комнате было полутемно. Только уличный свет скользил по шторам, и редкие блики легли на стены. Мы укрылись под одеяло, прижавшись плечами. Арсений провёл пальцем по моей щеке, будто что-то стирал — усталость или остатки чужих слов. Я поцеловала его — осторожно, без спешки. Он ответил, не углубляя, как будто прислушивался ко мне, к дыханию, к тишине вокруг. Руки нашли друг друга без слов. В движениях не было жадности, только знание и нежность. Он скользнул ладонью вдоль моего позвоночника, как будто перечитывал знакомую страницу. Я чувствовала, как он замирает в каждом касании — не из страсти, а из желания сохранить. Всё было тепло, бесконечно тихо. Мы были внутри замкнутого мира, как два стиха, сливающиеся в одну строчку. Когда всё закончилось, он не отпустил. Только поцеловал в висок — медленно, будто благодарил. Я прижалась к нему, завернувшись как в гнездо.

— Спи, — прошептал он.

— Уже, — ответила я, не открывая глаз, и отвернувшись в другую сторону уснула. И ночь, наконец, обернулась домом.

Гл

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.