Ardabayev Saken Отель в Паттайе

Глава 6

Отъезд был как побег. Я сам не знал своих задач и зачем я здесь. Пока была неопределённость было проще. А вот когда образовалась база, всё завертелось. Решив кардинально изменить жизнь, я купил билет в Кисловодск, к морю. Нацепив на рубашку значок ГТО и комсомола, я слился с толпой своих сверстников. Ночной вагон встретил меня обустраивавшимися пассажирами. Я подождал в коридоре. Меня вежливо пропустили, я закинул чемодан на верхнюю полку, и мы стали знакомиться. Михаил, представился мужчина и кивнул на жену. Это Наина.

Третьим пассажиром была их трёхлетняя дочь Ирина. Посмотрев на большое родимое пятно на черепе Михаила, мне стало не по себе. Я заправил постель. Время было позднее, и было не до разговоров мы улеглись спать. Но сон не шёл. Мысль не покидала меня: что это? Провидение или судьба подталкивает меня к изменению истории? Поверить в такое совпадение я не мог. Убить его сейчас и не будет развала СССР…Но усталость взяла своё, и я уснул. Проснулся от плача девочки. Ирина капризничала и хныкала. Простите нас, извинилась Наина и мягко пожурила дочь. Вот видишь, разбудила дядю. Девочка перестала хныкать и уставилась на меня вопросительным взглядом. Я слез с полки, сел рядом и сказал: Доброе утро. Ты ни в чём не виновата, я и сам уже проснулся. Она удивлённо посмотрела на меня: Меня зовут Ирина, представилась она. Я протянул ей руку: А меня зовут Паша. В этот момент вошёл Михаил. А вы уже познакомились! произнёс он с явным удовольствием. Паша, иди умываться, а то через полчаса станция будешь неумытым долго ещё, пошутил он. Я последовал его совету, взял полотенце и поплёлся в конец вагона. Кое-как умылся, почистил зубы, побрился, освежился одеколоном, купленным в ГУМе, и вернулся. О, восхитилась Наина, молод и свеж! Она накрывала на стол. Бросив полотенце на полку, я присел. Комсомолец? спросил Михаил, грызя морковку. Да, ответил я и посмотрел на стол. С собой я не взял продуктов, предполагая, что буду питаться в вагоне-ресторане, но ситуация всё изменила. Присаживайтесь, Паша, предложила Наина, словно прочитав мой взгляд. Я сел. Столик уже был накрыт поверх него лежала потёртая клеёнка с выцветшими розами. На ней стояли гранёные стаканы в металлических подстаканниках, алюминиевая ложка, солонка в виде грибка и аккуратно разложенные продукты. Наина ловко развернула бумагу с колбасой плотной, с жирными белыми вкраплениями. От неё сразу пошёл знакомый запах копчёный, тёплый, с лёгкой кислинкой. Рядом лежали варёные яйца, ещё тёплые, в газете, на которой проступали жирные круги. Деревенские, пояснила она с лёгкой гордостью, заметив мой взгляд. Михаил тем временем достал из сумки небольшой нож с потёртой деревянной ручкой и начал нарезать хлеб тёмный, плотный, с хрустящей коркой. Крошки тут же посыпались на стол. Хлеб в дорогу всегда свой берём, сказал он. В вагоне так себе. Ирина уже сидела, болтая ногами, и держала в руках варёное яйцо, постукивая им по столу. Папа, почисти, потребовала она. Сама учись, отмахнулся Михаил, но всё же взял яйцо и начал аккуратно снимать скорлупу. Из соседнего купе донёсся звон ложек и чей-то сонный голос:

Чай… горячий чай… По коридору прошла проводница в синей форме, слегка пахнущая угольной гарью и крепким чаем. В её руках звякнули стаканы. Наина налила кипяток из термоса в стаканы. Вода зашипела, когда она опустила туда пакетик с заваркой тонкая бумажка сразу потемнела. Сахар берите, она подвинула ко мне небольшую жестяную коробочку. Я взял кусочек рафинада. Он был чуть влажный и скрипнул на зубах, когда я откусил угол. Комсомолец? спросил Михаил, грызя морковку. Да, ответил я. Он кивнул, будто это многое объясняло. Правильно. Молодёжь сейчас должна держаться… он сделал паузу, подбирая слово, …линии. Я машинально посмотрел на значок у себя на рубашке. Красный, с профилем, он вдруг показался тяжелее, чем обычно. А вы куда едете? спросила Наина, аккуратно раскладывая по тарелкам колбасу. В Кисловодск, ответил я. Отдыхать? оживилась она. Можно и так сказать. Ответил я неопределенно. Михаил усмехнулся: Сейчас все в Кисловодск. Воды попить, воздухом подышать… здоровье поправить. Он сказал это буднично, но я невольно снова посмотрел на его голову. Родимое пятно было видно даже сквозь коротко остриженные волосы. Ирина тем временем добралась до колбасы. Наина достала её из сумки завернутую в вощёную бумагу, чуть жирную на ощупь. Запах сразу стал насыщеннее домашний, тёплый, с чесноком и лавровым листом. Вот! гордо сказала девочка. Наша! Только аккуратно, предупредила Наина. Я взял кусок. Мясо было плотное, чуть пересоленное, но после дороги казалось почти праздничным. За окном медленно тянулись поля, редкие деревни, столбы с проводами. Колёса глухо стучали, будто отбивая чей-то размеренный счёт. Я ел и слушал их обычную семью, обычный разговор, обычное утро. И от этого становилось только тяжелее. Потому что мысль никуда не делась. Она просто сидела где-то рядом. За этим столом. Он произнёс это негромко, почти вполголоса, и тут же перевёл взгляд на чай, будто разговор был о погоде. Наина осторожно пододвинула мне тарелку: Кушайте, Паша. В дороге лучше не думать лишнего. Я уловил, как она слегка выделила последнее слово. Из коридора донёсся смех, потом кто-то громко сказал:

Да всё у нас нормально! Чего вы… Голос оборвался, словно его осадили. Михаил хмыкнул: Громкие у нас люди… и добавил уже тише: до первого замечания. Он отломил кусок хлеба, задумался. Время сейчас такое… начал он и замолчал. Какое? неожиданно спросил я. Он посмотрел на меня внимательно, чуть дольше, чем требовалось. Переменчивое, ответил он после паузы. Сегодня одно говорят, завтра другое. А нам… он пожал плечами, нам своё дело делать. Наина быстро вставила: Главное чтобы спокойно было. Спокойно… Михаил усмехнулся. Это как сказать. Он понизил голос ещё сильнее: У нас на работе недавно одного… перевели. Миша, тихо одёрнула его Наина. Он кивнул, будто сам себя остановил. Ну, перевели и перевели, сказал уже громче. Значит, так надо. Я почувствовал, как разговор идёт по краю. Каждое слово как шаг по тонкому льду. Ирина в этот момент подняла голову: Папа, а куда перевели? Наина тут же улыбнулась: На другую работу, солнышко. Ешь колбаску. Девочка кивнула и снова занялась едой. Михаил посмотрел ей вслед и тихо добавил: Сейчас лучше меньше знать. Он сказал это почти шёпотом, и в этих словах было больше смысла, чем во всём предыдущем разговоре. Я машинально коснулся значка на груди. А вы… Михаил снова перевёл на меня взгляд, по линии едете или так? Вопрос прозвучал буднично, но внутри него было сразу несколько слоёв. Отдыхать, ответил я. Он ещё секунду смотрел, потом кивнул: Отдых дело нужное. Пауза затянулась. Только ложки тихо звякали о стаканы. За окном промелькнула станция облупленная вывеска, пара военных на платформе, женщина с ведром яблок. Наина вдруг сказала: Главное чтобы войны не было. Михаил сразу посмотрел на неё, потом отвёл взгляд: Это да… тихо сказал он. Остальное… переживём. Я слушал их и понимал они говорят не о том, о чём говорят. И в этом было что-то страшнее прямых слов. Мы ели, пили чай, делили хлеб как будто всё было нормально. Но между нами уже сидело не только утро. А время. И страх сказать лишнее.

Глава 7

Поезд замедлил ход и, тяжело вздохнув тормозами, остановился. Поблагодарив за завтрак, я вышел на перрон. Воздух сразу показался теплее мы явно продвигались на юг. Пахло угольной гарью, пылью и чем-то сладковатым то ли от разогретых пирожков, то ли от дешёвого табака. На платформе стояла суета: торговки с корзинами, мужики с авоськами, кто-то спешил к вагонам, кто-то, наоборот, только сошёл и оглядывался, прищурившись на солнце. По привычке военного я сначала купил продуктов хлеб, пару яблок, бутылку лимонада в стекле и только потом оглянулся вокруг. Паша! услышал я окрик. Я обернулся. Михаил стоял у вагона, но смотрел не на меня куда-то в сторону вокзала. Лицо его было напряжено. Я проследил за его взглядом. Неподалёку, у облупленной стены здания, пьяный мужик мутузил женщину. Она пыталась закрыться руками, пригибалась, но он бил её, не разбирая тяжело, зло, с размаху. Люди вокруг замедлялись, смотрели… и проходили мимо. Кто-то отворачивался. Кто-то делал вид, что не замечает. Михаил стоял, словно прикованный. Он явно хотел вмешаться но не двигался. Только искал глазами… помощи? Разрешения? Всё произошло быстрее, чем я успел подумать. Я бросил сумку и рванулся вперёд. Подскочив к ним, я перехватил руку мужика на замахе и резко вывернул её назад. Он заорал, попытался вырваться, махнул свободной рукой, но я уже вошёл в захват на автомате, как учили. Тихо! процедил я сквозь зубы. Он дёргался, матерился, пытался ударить головой, но я прижал его к стене и довёл приём до болевого. Он заскулил. Женщина отшатнулась, прижалась к стене, тяжело дыша. Вокруг быстро собралась толпа. Правильно! Давно надо было! Пьяный же…Но никто не подходил ближе. Раздался резкий свисток. Что здесь происходит?! крикнул кто-то. Сквозь людей протиснулись двое в милицейской форме сержант и молодой лейтенант. Ремни, кобуры, потёртые фуражки. Отпустите его! скомандовал сержант. Я чуть ослабил захват, но не отпустил полностью. Он женщину бил, сказал я. Разберёмся, коротко ответил тот. Отпускайте. Я разжал руки. Мужик тут же попытался вырваться, но милиционер схватил его за ворот. Стоять! Приказал он. Лейтенант уже опрашивал женщину, та что-то сбивчиво объясняла, всхлипывая. Я поднял свою сумку и машинально посмотрел в сторону поезда. Состав дёрнулся. Потом ещё раз. Колёса заскрипели. Чёрт… выдохнул я и шагнул к вагону. Постойте, гражданин! резко окликнул меня сержант. Я остановился. Он подошёл ближе, внимательно оглядел меня с головы до ног, задержав взгляд на значке. Это вы его скрутили? Спросил он. Я. ответил я чувствуя , что попал в неприятности. Тогда пройдёмте в отделение. У меня поезд, кивнул я в сторону уходящего состава. Сержант даже не обернулся. У всех поезд, сказал он сухо. Пройдёмте. Я ещё раз посмотрел на вагоны. В одном из окон мелькнуло лицо Наины. Рядом силуэт Михаила. Поезд медленно уходил. И вместе с ним что-то важное .Я перевёл взгляд на сержанта. Хорошо, сказал я. В отделении оказалось в том же здании вокзала за тяжёлой дверью с облупленной зелёной краской. Внутри пахло табаком, бумагой и старым линолеумом. Где-то звенел телефон, скрипела дверь, кто-то кашлял за стеной. Проходите, кивнул сержант. Меня провели в узкую комнату. Стол, два стула, портрет на стене, шкаф с папками. На подоконнике пыльный кактус. Сержант указал на стул: Присаживайтесь. Я сел. Он не торопился. Сначала снял фуражку, аккуратно положил её на край стола, потом открыл папку, перелистнул несколько листов будто искал нужное, хотя папка явно была пустой. Фамилия, имя, отчество? наконец спросил он, не поднимая глаз. Я ответил. Год рождения? Я назвал. Он записал. Почерк у него был медленный, с нажимом. Место работы? – Временно не работаю. Он поднял глаза. Как это временно? В отпуске. Пауза. Он кивнул, будто принял, но не поверил. Документы есть? Я протянул паспорт. Он долго его рассматривал. Слишком долго для обычной проверки. Перелистнул страницы, задержался на прописке, потом на фотографии. Комсомолец? спросил он, кивнув на значок. Да. Активный? Вопрос прозвучал как будто невзначай. По мере возможности, ответил я. Он усмехнулся краем губ. Понятно… Дверь скрипнула. Вошёл лейтенант тот самый, с платформы. Женщина заявление писать не хочет, сказал он. Говорит, «само обошлось». Сержант кивнул: А этот? Пьяный. Уже притих. Лейтенант мельком посмотрел на меня: Это он его так? Он, подтвердил сержант. Лейтенант присвистнул тихо: Ловко. Сержант не отреагировал. Он всё так же смотрел в паспорт. Значит, произнёс он медленно, вы… просто проходили мимо? Да. И решили вмешаться. Да. По собственной инициативе. Да. Каждое «да» звучало всё тяжелее. Он закрыл паспорт и положил его перед собой, но мне не вернул. А служили? спросил он. Служил. На границе ответил я. Он снова посмотрел внимательно. Теперь уже иначе. И навыки, значит, остались. Остались. Пауза затянулась. Где-то за стеной хлопнула дверь, раздался чей-то смех , быстро оборванный. Сержант постучал пальцами по столу. Время сейчас… начал он и замолчал. Я ждал. Разное, закончил он. Он наклонился чуть вперёд: Вы правильно сделали, что вмешались. Это… по-человечески. Короткая пауза. Но, добавил он, сейчас не всегда полезно проявлять инициативу там, где её не просят. Он сказал это тихо, почти дружелюбно. Но смысл был другим. Я промолчал. Он ещё секунду смотрел на меня, потом откинулся на спинку стула. Вы куда направлялись? В Кисловодск. Отдыхать? Да. Он кивнул. Поезд, значит, ушёл. Я ничего не ответил. Неприятно, сказал он без сочувствия. Придётся ждать следующий. Он взял паспорт, постучал им о стол, будто выравнивая страницы, и наконец протянул мне. Я взял. И ещё, окликнул он меня. Я обернулся. Он смотрел прямо в глаза: В дороге… лучше лишнего не говорить. Ни с кем. Пауза. Даже с хорошими людьми. Я кивнул. Вышел в коридор. Там было всё так же шум, шаги, голоса. Но что-то уже изменилось.

Глава 8

Я вышел на перрон. Поезда не было. Только рельсы, уходящие вдаль. И ощущение, что меня только что… не просто проверили. А запомнили. «Вот это поворот», подумал я. История дала мне лёгкий щелчок по носу, чтобы я не отвлекался от возложенной на меня миссии. Я прошёл к начальнику вокзала и получил билет на следующий поезд. Он мне сообщил , что мой чемодан будет в отделении милиции на станции Кавказская . Мне предстояло около часа болтаться на вокзале. Меня посадили в общий вагон, но я этому был рад. Вагон был шумным: люди, в основном местные, друг друга знали и громко обсуждали события, перебивая друг друга и смеясь. Я улёгся на вторую полку и, от досады на себя, быстро уснул. Проснулся в обед. Присев за освободившийся столик, хотел поесть, но настроения не было, и я пошёл в вагон-ресторан. Я зашёл в вагон-ресторан. Пахло горячими котлетами, варёной картошкой и крепким чаем, смешанным с лёгкой ноткой табака. Столики были обиты красным линолеумом, покрытым царапинами и пятнами, за которыми прятались истории прошлых пассажиров. За барной стойкой стояла проводница в тёмно-синем платье с белым воротничком, её волосы аккуратно закручены в пучок, а глаза внимательные, наблюдающие за каждым. В вагоне сидели разные люди: кто-то играл в карты, кто-то тихо разговаривал. Мужики в кепках обсуждали урожай и новые цены на зерно, женщины шептались о соседских детях, словно боясь, что их могут услышать. Иногда в разговоре звучало осторожное упоминание о последних новостях из Москвы, но никто не говорил прямо только намёками. Я присел за свободный столик, заказал чашку крепкого чёрного чая и тарелку с картофельным пюре и котлетой. Пахло так, что сразу захотелось есть. Я взял ложку, но мысли снова вернулись к утренней потасовке и милиции. Словно эти события оставили на мне невидимый отпечаток, который никуда не исчезал. Рядом за соседним столиком мужчины обсуждали строительство новой фабрики. Их речь была быстрой, но осторожной, каждое слово взвешивалось: «говорят, на стройке нового цеха будут работать больше людей… но это, конечно, слухи». Женщина, прислушиваясь к их разговору, кивала головой, как бы подтверждая, что она «в курсе», но добавляла свои комментарии тихо, почти шёпотом. Я пил коньяк и слушал, как вагон слегка покачивался на рельсах. Сквозь шум слышались мелкие крики детей, стук посуды, свист проходящего паровоза на встречном пути. Всё было живым и привычным, но в то же время странно чужим. Я снова вспомнил Михаила, Ирина, Наину… и ощущение, что моя миссия только начинается, стало сильнее. В вагон идти не хотелось, да и алкоголь уже мутил сознание, когда ко мне подсел парень. – Не занято? спросил он тоже нетрезвым голосом. Я осмотрел вагон-ресторан – он был пуст. Потом посмотрел на лицо парня: нос картошкой, белорус. Вы белорус? спросил я, как бы невзначай. А что вы имеете против белорусов? икая, ответил он. Я натянуто улыбнулся: Да всю картошку съели. И мы расхохотались. Анатолий, представился он. Мы познакомились. Он оказался свободным художником, но пил коньяк. Вот такие люди жили в СССР. Не хочу идти в вагон, тем более в общий, посетовал я. Да, согласился он. У нас всё общее в СССР. Мы выпили за это. Куда едешь? спросил он, отпив я своего стакана лимонада. К морю, ответил я грустно. Представляешь, у меня чемодан уехал к морю без меня, пожаловался я. Он озадаченно посмотрел на меня, потом на стакан, и махнул официантке. Нам принесли лимонад, и я попросил закуски, потому что горячее уже не подавали. Как уехал чемодан? спросил он, узрившись на меня. Я рассказал ему всю историю с вокзала. Он пожал мне руку: Ты настоящий комсомолец, сказал он горячо. Хочешь ко мне в вагон? У нас есть место свободное. Хорошо, согласился я. Собирайся, сказал он, вставая. Я встал, огляделся. Нам, беднякам, собраться что подпоясаться, сказал я ухмыляясь. Мы вошли в его вагон. Пространство было тесное, но уютное: на полках стояли скрученные холсты, несколько небольших карандашных рисунков приколочены к стене, рядом лежали книги о живописи и литературе. В воздухе висел лёгкий запах коньяка, смешанный с запахом старого дерева и краски. Садись, сказал Анатолий, ставя передо мной ещё один стакан лимонада. Я знаю, что горячее здесь уже не подают. Но нам хватит закуски. Он достал из сумки хлеб, колбасу, солёные огурцы, и мы устроились напротив друг друга. Вот так и живём, продолжал он, глядя в пустое окно, в СССР каждый ищет свои удовольствия. Кто книги читает, кто коньяк пьёт, кто рисует. Я взял кусок хлеба и задумался. Всё это казалось странным: свобода художника в условиях, где всё общее, где всё под контролем, где каждый шаг может быть замечен и оценён. А рисуете много? спросил я. В основном по ночам, усмехнулся он. Днём следят. А ещё иногда приходится скрывать… Он махнул рукой, как бы намекая, что «всё своё скрывать это правило». Я слушал его и смотрел на рисунки: портреты, пейзажи, эскизы скромных интерьеров. Всё было живое, честное, с ощущением дыхания автора. Вот так мы и существуем, сказал он. Кто-то живёт по правилам, кто-то ищет свои пути. Иногда вместе смешиваемся, иногда друг от друга прячемся. Мы выпили ещё по стакану лимонада, закусили, и разговор постепенно перешёл на поездку. А куда ты направляешься? спросил он. К морю, ответил я. Красота… сказал Анатолий и снова посмотрел в окно. Но чемодан твой уже уехал, понял я. Вот так и бывает: вещи едут сами, а человек отдельно. Я улыбнулся, и в этом моменте ощущение странной свободы художника показалось мне притягательным. Здесь, среди холстов, рисунков и тихого вагонного шума, можно было забыть про милицию, поезд и даже про всё, что ждало меня за пределами этого купе. Знаешь, сказал он, наклоняясь ко мне, иногда лучше просто пить коньяк, рисовать и смотреть в окно. Всё остальное придумывают люди сверху. Я кивнул и снова посмотрел на его рисунки. Внутри вагон был почти тихим, лишь слышался стук колёс, смешанный с разговорами из соседних купе. Мир на время стал проще. Не рассчитав дозу алкоголя в новом теле, я тут же уснул. Но ночью меня стали будить толкали и терли уши. Всё было тщетно, и я продолжал спать, пока поезд не поехал дальше. Рано утром нас разбудили. Пришёл милиционер и потребовал у меня расписку о принятии вещей, то есть чемодана. Он козырял Анатолию и, как будто побаиваясь его, делал это демонстративно. Я открыл чемодан, посмотрел на вещи в бумажных пакетах: Да, всё на месте, сказал я, написал расписку о получении чемодана. Бросив чемодан на верхнюю полку, я спросил: А ты кто такой, Анатолий? Он ухмыльнулся: Я тот, кто картошку съел, произнёс он, смеясь. Поедешь со мной к морю, а то мне носильщик нужен: с меня крыша над головой и девушки. А, вот как, сказал я. Конечно, поеду. Поезд стоял на перроне Туапсе, поэтому умываться не пришлось. Перебив запах перегара лаврушкой, мы вышли на перрон, гружённые поклажей художника. На выходе из вокзала нас уже ждала машина, и, загрузившись, мы поехали. Машина доставила нас в вполне благопристойный дом на берегу моря. Мы выгрузились. Куда это я попал? спросил я у Анатолия. Так, домик у моря, ответил он неопределённо. Мы вошли в дом. Я занял предложенную мне спальню и распаковал вещи. Мы вошли в дом. Внутри пахло морской солью, свежим хлебом и лёгкой терпкой тягучей краской: Анатолий успел разложить свои материалы. Стены были простые, белёные, но на каждой полке стояли небольшие скульптуры, глиняные фигурки, карандашные наброски. На столе лежали кисти, тюбики с красками и пустые бутылки из-под вина, словно подтверждая, что здесь живут творческие люди. Смотри, сказал Анатолий, махнув рукой, тут всё моё. Рисую, пью, думаю. Он уселся на диван, сплетая руки за головой. Вроде и свобода, а вроде… всё равно на всякий случай смотришь, кто зайдёт. Я осмотрел комнату. На подоконнике стояли полупустые банки с вареньем, а рядом старый радиоприёмник, тихо шуршащий советскими песнями. За окном море бликовало на солнце, лёгкий ветер колышет листья деревьев во дворе. Ну и как тебе новая жизнь? спросил Анатолий, не поднимая глаз. Здесь проще, чем в поездах и вокзалах, да? Я кивнул. Зато честнее, добавил он с усмешкой. Каждый за себя, каждый со своими слабостями. Я сел рядом, поставив стакан с лимонадом на стол. Знаешь, сказал я, поезда, милиция, чемоданы всё это оставляет след в голове. А здесь… я махнул рукой на дом и море, кажется, можно забыть о тревогах. Он кивнул. Тут, в тишине, понимаешь, кто ты и что тебе важно. Он снова усмехнулся, подмигнув. Я вот, например, свободный художник, а ты… комсомолец, да? И всё равно мы можем сидеть здесь, пить, говорить, смеяться. Мы молчали несколько минут, слушая как тихо шумят волны и лёгкий ветер сквозь открытые окна. Море казалось огромным, почти безбрежным. Я смотрел на горизонт и думал, что ещё вчера всё было иначе поезд, вокзал, милиция, потасовка, алкоголь. А теперь тихий дом, свои правила, свои запахи, и почти настоящая свобода.

Глава 9

Ну что, сказал Анатолий, завтра будем рисовать, может, прогуляемся по берегу. Море вдохновляет. Он улыбнулся, откинулся на спинку дивана и отпил лимонад. А пока отдыхай, набирайся сил. Я улыбнулся в ответ, чувствуя лёгкость, которая редко приходила в последние дни. Внутри меня словно переставляли детали: тревога всё ещё была, но страх остался где-то далеко, на перроне, в поезде, с милицией. Здесь, у моря, было место, где можно просто быть человеком. Переодевшись, я вышел. Анатолий с усмешкой посмотрел на меня: Это вот так одевается пролетариат? спросил он. Я был в простых коричневых брюках, тениске и штиблетах. Да вот, в Гуме прибарахлился, ответил я. Нет, сказал он твёрдо, наши так не ходят. Нас пригласили завтракать. Мы сели за стол и выпили вина. Стало легче. Ты молодец, похвалил меня Анатолий. Есть в тебе стержень, и не похож ты на нашу молодёжь и комсомольцев, это хорошо. Я отпил вина и, не боясь разоблачения, посмотрел ему в глаза. Знаешь, Толян, люди они разные бывают, и хлопнул его по плечу. Он был явно непростым парнем, но я не хотел его расспрашивать. Пачку денег при расчёте в вагон-ресторане он тоже заметил и считал меня тоже непростым. Ну ладно, один на один, подумал я. Допив своё вино, я предложил: Давай к морю. Не поверишь, ни разу не купался в Чёрном море, и встал. А в каком море купался? спросил он, вставая. В Средиземном, ответил я на автомате и пошёл побыстрее, чтобы избежать расспросов. Выйдя во двор, я всё же не избежал разговора. Ты был в Болгарии? спросил он, прищурюсь. Мелко берёшь, ответил я, желая его запутать. Ого-го! произнёс он восхищённо, осматривая меня с ног до головы. Ему было невдомёк, что перед ним российский офицер из будущего, который один раз только съездил на море в Турцию, в Кемер. Но я не стал вдаваться в подробности и произнёс: Был у греков. Отлично! восхищённо сказал он. Я определился для него как человек своего полёта. А почему ты не спрашиваешь, где я был? спросил он, забегая передо мной. А зачем? ответил я вопросом на вопрос. Ты как еврей, удивился он. Но это и хорошо, это отличает тебя от остальных. Пьёшь коньяк, дерёшься на вокзале, не боишься за свои вещи, едешь куда хочешь ты свободнее меня в своих желаниях, сказал он, и мы, сев в машину, поехали к морю. Я вышел на берег. Пляж был узкий, но просторный для наших глаз песок тёплый, серо-золотистый, с мелкими ракушками и обломками морских водорослей, привезённых приливом. Волны неспешно катились к берегу, тихо шурша и разбиваясь о камни. Море бликовало под солнцем, то синеватое, то серебристое, словно рассыпанные монеты, отражающие свет. Ветер был свежий, солёный, с лёгким запахом хвои и влажной глины, которую приносил с собой прибой. Небо было ясное, голубое, и лишь редкие облака медленно плыли над горизонтом. На песке здесь и там лежали выброшенные морем водоросли, а среди них маленькие камушки, гладко отполированные водой. На пляже можно было увидеть людей: кто-то шёл вдоль берега, разглядывая ракушки, кто-то сидел на простых одеялах, тихо разговаривая или отдыхая. Дети смеялись и строили маленькие замки из песка. Рыбаки стояли у воды с удочками, осторожно закидывая леску. Атмосфера была медленной, спокойной, почти сонной совсем другая, чем шум вокзалов и поездов, где ещё вчера я провёл ночь. Я подошёл к воде, и волна нежно омыла мои ноги, холодная и мягкая одновременно. Солёная вода щекотала кожу, оставляя лёгкое ощущение свежести и силы. Море было прозрачным возле берега, и можно было увидеть мелкие камешки на дне, а дальше оно становилось тёмным, почти синим. Вдали виднелись скалы, покрытые редкой зелёной растительностью, и крошечные лодки, качающиеся на лёгком волнении. Я вдохнул глубоко: солёный воздух, запах водорослей, лёгкая прохлада на коже всё это делало утро особенным. Здесь не было спешки, контроля, опасности. Только я, море и солнце, сливающиеся в одно чувство свободы, пусть пока тихой и хрупкой, но настоящей. Как тебе Чёрное море? спросил Анатолий и шагнул в воду. Как-то скучно здесь, сказал я и вошёл вслед за ним. Да куда нам до Греции, произнёс он, догоняя меня. Мы поплыли по волнам. Он отставал, поныряв и глотнув немного солёной воды, и мы шумно вышли на берег. Вода в сентябре была тёплой бархатный сезон. Выйдя на берег, мы обтерлись и поехали домой. Потом он повёз меня к знакомому фарцовщику Феде, потому что ему не нравился мой вид. Как ты в загранку ездил с такими вещами? изумлялся он. Да раздарил все вещи, отмахнулся я. В квартире, куда он привёз меня, был целый склад. Я купил себе костюм на вечер, костюм летный, пару джинсов и рубашек с туфлями летними и классическими. Купил также кепку с очками. Чем будете расплачиваться? насмешливо спросил Федя. Когда я вытащил пачку долларов, он остолбенел и посмотрел на Анатолия. Толян тоже был удивлён. Рассчитавшись с Федей, я спросил: Есть приёмник на батарейках?