Анюта Васильева Замуж за Чудовище

1 Глава

— Нет, ты только подумай, а? — Катерина едва не кричи от возмущения, при этом размахивает руками, будто это как-то поможет мне проникнуться всей несправедливостью ситуации. — Она серьёзно хотела поставить мне неуд. Неуд, Дарин!

— И поставит, Кать. Это теперь дело времени. Зря ты вообще с ней сцепилась.

— Я достаточно уважительно отношусь к Мироновой, но ей действительно уже пора на пенсию! Нельзя врачам и профессорам работать так долго. У них же год за два, верно? — м‑да, Катерина неисправима.

— Ещё скажи, за вредность молоко выдавать, — произношу сворачивая за угол в конце каридора.

— Я серьёзно, Дарин! Ладно бы она действительно признала, что ошиблась, так ведь нет!

В голосе подруги звенит обида, и я прекрасно понимаю её состояние, только у меня всё же своё мнение на этот счёт.

— Ага, и теперь только ты и не сдашь историю.

— Перестань канючить, Воронцова! На следующей неделе у нас уже будет новый ректор. София Павловна не посмеет намеренно валить меня на экзамене. Побоится скандала.

— С тобою спорить бесполезно, Кать. Тем более, когда ты на взводе!

— Тут ты попала в самую точку! Только со мной в принципе спорить бесполезно.

— Могла бы и промолчать для пользы дела. Низкий балл — это ещё не конец света.

— Сказал человек, которого мама побила за этот самый «низкий балл». У тебя вон до сих пор шрам красуется.

— Он пройдёт, — я рефлекторно поправляю кофту, чуть натягиваю её вниз, прикрывая поясницу. Я прекрасно понимаю, моя поясница хорошо закрыта и шрама не видно, но всё же иногда я переживаю, что кто‑то может заметить.

Катя знает про него только потому, что иногда мы друг у друга ночуем.

— Вряд ли, Дарин. Он слишком широкий. Нужно было шов накладывать, — подруга произносит уже спокойно, понимая, что коснулась не той темы.

— Нет. Там просто кожа лопнула. Пройдёт!

Катя — единственная, кто знает, как мне порой влетает от родителей. Они у меня вовсе не агрессоры. Просто у нас довольно аристократическая семья. С самого раннего детства — спину держи прямо, говори вежливо, внятно. Не приведи господи, волос где торчит. В общем, много чего. Внешний вид, манеры, даже походка. Всё должно быть на самом высоком уровне!

Один из моих дедушек был известным художником. Его картины висят в центральной галерее.

Именем другого деда назван один из вузов нашего города. Моя прапрабабушка была приближена к царской семье. Вообще, есть кем гордиться, и мама с детства мне твердит о том, что нашему статусу соответствовать нужно.

— Ага, как же, пройдёт! — всё не унималась подруга, и уже порядком этим начала раздражать. Её настойчивость царапает нервы, и я едва сдерживаюсь, чтобы не рявкнуть в ответ.

— Кать, давай не будем об этом, — как же неловко‑то. — Мне, кстати, домой уже нужно. Вечером Марк приедет со своими родителями.

— Ой, точно! У вас же знакомство между родителями перед помолвкой, — наконец подруга переключается на другую тему, и, кажется, даже эмоции в ней поутихли. — Слушай, я представляю, как кипишуют сейчас твои предки.

— И не говори! Вчера уборку до полуночи делали, представляешь?

— В смысле? У вас же и так вроде всегда идеальный порядок.

— А должно быть ещё чище. Такие гости придут! — театрально прикладывая руку к груди, передразниваю собственную родительницу, но в улыбке проскальзывает нервный смешок.

Мой парень, Марк. Он не просто из обеспеченной семьи. У его отца завод металлоконструкций, а у его мамы сеть салонов красоты. Причём настолько недешёвых, что даже моя мама может себе позволить полный абонемент не чаще двух раз в год.

— Вот Елене Аркадьевне делать нечего. Клининг тогда на что?

— Ты маму мою не знаешь?! — едва не фыркаю.

— Боится, что похитят ваше богатство? — насмехается подруга, шутливо толкая меня локтем в бок.

— Боится, что испортят что‑нибудь! Ты же помнишь, что у нас полно антиквариата дома, а сейчас ещё повсюду развешаны картины деда.

— Блин. Точно! Ну, в этом случае её можно понять.

— Понять можно, принять нельзя! Никакого уюта теперь в гостиной. Музей какой‑то и…

Не успеваю договорить — резко сворачиваю за очередной поворот, как вдруг налетаю на что‑то твёрдое. Бетонная стена выросла не иначе. Дыхание перехватывает, из глаз летят искры, и переносицу щиплет. А ещё чувствую, как смялся пластиковый стакан с колой, и теперь холодная чёрная жидкость пропитывает мою белоснежную кофту, мерзким грязным облаком помечая мою грудь.

Мне понадобилось какое‑то время, чтобы прийти в себя и понять: это не стена вовсе, просто на меня налетел огромный бугай.

Я примерно среднего роста, но довольно худенькая, а в сравнении с этим огромным мужчиной, у которого бицепс едва ли не размером с мою голову, и вовсе кажусь букашкой.

От резкого столкновения меня отрикошетило в сторону, и я отлетела метра на полтора, не меньше, а этот детина просто прошёл мимо, попутно отряхивая, очевидно, забрызганный моей колой рукав дорогущего костюма.

— Что за невежа?! — выкрикиваю, делая шаг в сторону окна. — И ведь даже не извинился! — не унимаюсь, голос дрожит от обиды и злости, и я сжимаю кулаки, будто это как-то разрешит неприятную ситуацию.

С грохотом кладу книги на подоконник, и в этот момент чувствую, как по телу проносится озноб.

Подняв голову, тут же встречаюсь с холодным взглядом мужчины.

Холодные потоки в один миг волнами понеслись по моему телу, и я рефлекторно сжалась. Он смотрел на меня, как на пустое место. Словно я пыль под ногтями и не более.

От понимания того, что взгляд мужчины не предвещает ничего хорошего, моя спина от ледяного пота покрылась тонкой коркой льда. Мышцы сковывает липким страхом. Энергетика этого мужчины способна уничтожить. От страха сковывает мышцы, но взгляд не отвожу. Откуда‑то знаю — этого делать не стоит!

— Эй, — подруга тянет на себя, и этим наконец разрывает наш зрительный контакт с «Чудовищем»!

И я сейчас, конечно, не о внешнем виде мужчины. Этот человек красив, немного грубые черты лица, но ему они, напротив, придают некий шарм. Я говорю про его чёрную душу. Не знаю, каким образом я смогла её разглядеть, или скорее даже почувствовать, но «Чудовище» громко прозвучало в моей голове. От этого мужчины нужно держаться подальше!

Очнувшись, понимаю, что все эти долгие секунды я не дышала.

— Что это было? — задаю еле слышно вопрос сама себе, голос звучит чужим, тихим, да и вообще будто из другой комнаты.

— Идём!

Катя хватает мои книги и едва не бегом направляется в сторону туалета, при этом волоча меня за собой.

— Ты чего, Воронцова? Жить надоело? — спрашивает, как только мы переступаем порог уборной.

Я прекрасно слышу Катю, но единственное, о чём думаю в этот момент, — взгляд этого мужчины! Я до сих пор физически его на себе ощущаю, будто он оставил на мне невидимый отпечаток.

— Что? Ты о чём? — я всё ещё растеряна, но кажется, всё же понемногу начинаю приходить в себя. Катя кладёт на столешницу мои книги и приоткрыв дверь, выглядывает в коридор.

Что за шпионские игры?!

— Ты что, серьёзно? Ты не понимаешь, какого мужика сейчас обозвала невежей?

— Почему? Осознаю, — отвечаю немного заторможенно. — Очень даже невоспитанный, неотёсанный мужлан. К тому же он даже не извинился! — кажется, ко мне возвращается самоконтроль, и, вроде бы, больше уже и не страшно вовсе — но пальцы всё равно подрагивают, когда я поправляю мокрые края кофты.

— Вообще‑то это ты на него налетела!

— Что? Да с чего это?! Да это он… — замолкаю на полуслове. Делаю вдох, оборачиваюсь в сторону входной двери и ненадолго задерживаю взгляд на замке.

— Что, побледнела, вспомнила, кто этот человек?

— Демид Аскаров?! Ой…

— Демид Аскаров, ой! — передразнивает подруга. Если бы мы с ней не дружили столько лет, подумала бы, что издевательски, но понимаю, что у неё это нервное.

Артём, наш с Катей одногруппник, совсем недавно нам рассказывал, как этот самый Аскаров разделался со своим очередным конкурентом. У меня до сих пор мороз по коже.

— Может, это не он?

— Точно он! И ты даже знаешь, кому Демид нёс цветы.

— Он кому‑то нёс цветы? — от осознания того, что я столкнулась с самым опасным человеком, который весь наш город держит в страхе, у меня кожа мурашками покрылась.

Слухи про него ходят разные, и положительных среди них нет.

— Нашей Альбине он нёс цветы! — она кивает в сторону коридора, и мы уже синхронно выглядываем из‑за двери. — Она была его преподавателем, и он ей очень обязан.

— Чем?

— Не знаю. Кто что сочиняет, но то, что Аскаров безгранично уважает эту женщину, — факт!

— Что её уважает, я знаю! — говорю практически дрожащим голосом, наблюдая, как этот невежа и грубиян довольно‑таки галантно общается с нашим преподавателем.

Аскаров не только крутой бизнесмен, владеющий заводами, домами и пароходами. Он известен как криминальный авторитет, и про него действительно ходят такие слухи, что мороз по коже.

Только рядом с этой пожилой женщиной Демид не выглядит монстром. Напротив, кажется вполне себе воспитанным, серьёзным человеком.

— Так, ладно! Будем надеяться, что он тебя не запомнил! — Катя толкает меня обратно, сама начинает протирать салфеткой мою кофту, будто от этого есть какой‑то толк. Движения у неё резкие, нервные, и я вижу, что она сама едва сдерживает дрожь. — Я сейчас тихонечко выйду, посмотрю, может, они в кабинет Альбины зашли. Если это так, то быстро рвём когти отсюда!

***

Я не помню, чтобы когда‑то чего‑то так сильно боялась. В голову то и дело лезли воспоминания о человеке, который в прямом смысле снёс меня с ног. Перед глазами снова всплывает его ледяной взгляд, и я невольно вздрагиваю, обхватывая себя руками, пытаясь согреться.

— …Дарина? Ты где витаешь, я тебя спрашиваю?

— А? Да нигде, мам. Тут я.

— Разговаривай цивилизованно и членораздельно! — строжится родительница, вытаскивая пирог из духовки. — Что за «а»? Что конкретно обозначает слово «тут»?

— Мам, пожалуйста. Я нервничаю перед ужином не меньше тебя. Зачем ты мне портишь нервы?

Я до сих пор нарезаю салаты, хотя должна уже переодеваться к приходу гостей. Мама приготовления к знакомству с будущими сватами начала с самого утра и всё равно не успевает. От этого злится и на мне срывается.

— Я смотрю, под влиянием будущих родственников ты взрослая стала! — ну всё, сейчас будет скандал! — Не с того начинаешь, дочка. Ты Марка до ЗАГСа сначала доведи, потом уже рот открывай.

— Мама, я абсолютно ничего не сказала. Просто…

— Опять матери перечишь, дочка? — папа приходит на кухню как нельзя вовремя.

На самом деле он только делает вид, что на стороне мамы. В подобных вопросах он чаще всего за меня. Вот и сейчас, подмигнув мне украдкой, едва заметно кивнув, показывает мне свести конфликт к минимуму одним единственным способом.

— Мама, прости!

Только я не знаю, за что прошу прощения.

И так у нас в девяноста пяти процентах случаев. Да, бывает, что я действительно случайно могу использовать какой‑либо жаргон. Хотя это для мамы — жаргон. Я же называю это молодёжный сленг!

И вот, рассказывая о каком‑либо происшествии, не дай бог употребить слово «типа» или «круто», максимум «класс» можно сказать, и то мама посмотрит на подобное с укором.

Родительница ничего не ответила на мои извинения, но и, слава богам, продолжать конфликт не стала.

***

Наконец к ужину всё было готово, и я помчалась в душ.

Лёгкий макияж, исключительно для того, чтобы немного подчеркнуть глаза. Мама отправит умываться, если я вдруг переборщу.

Внешность у меня достаточно притягательная, и у парней я вызывать интерес начала ещё в школьные годы. В институте это стало ещё куда более заметным, и Марк, устав отбивать от меня поклонников, просто сделал мне предложение.

Звонок в дверь, и меня накрывает волнение. Ладони становятся влажными, а сердце стучит так громко, что, кажется, его слышат все в квартире.

— Так, дыши, Дарина, — начинаю вслух успокаивать себя. — Ты уже знакома с родителями своего жениха, нужно просто пережить этот вечер светских бесед, и всё.

— Дарина, дочка, иди встречай гостей! — мама уже включилась в роль аристократки.

— Иду, мам.

Торможу на секунду перед дверью, делаю вдох, резкий выдох и открываю двери.

Увидев Марка, широко улыбаюсь ему, вот только всего миг, и от моей улыбки уже ни следа не остаётся.

Марк смотрит совершенно непонятным мне взглядом. Он будто растерян. Рядом с ним Каролина Родионовна с каменным лицом. Не отстаёт от женщины и её супруг. Но больше всего меня поразили двое соседей с четвёртого этажа и полицейские в форме. Тоже двое!

— Воронцова Дарина Михайловна? — задаёт вопрос один из сотрудников.

— Да, это я! — ком застревает в горле, и я неосознанно делаю шаг назад. — Я прошу прощения, а что собст…

— Вы подозреваетесь в хищении ювелирных изделий стоимостью на общую сумму двенадцать миллионов рублей. У нас ордер на обыск вашего жилища, разрешите, мы пройдём…

2 Глава

Мир пошатнулся, и всё перевернулось с ног на голову. Шум в ушах заглушал биение собственного сердца, а перед глазами всё плыло, будто реальность рассыпалась на осколки.

— Каролина Родионовна, — мой голос предательски дрогнул, в нём слышалась не просто обида, а нечто большое, — я не брала у вас ничего.

По большому счёту мне было плевать на то, как смотрели на меня Пётр Петрович с супругой, но Марк!

Если изначально мой парень не верил — отводил в сторону взгляд, очевидно, потому, что его родители были уверены в том, что я обокрала их, а он, в свою очередь, мне доверял, — то после того, как в подкладке моей сумочки нашли один из самых дорогих браслетов, стоимость которого превышает стоимость нового авто, Марк поднял на меня взгляд, полный разочарования. В этом взгляде не было ни злости, ни ярости — только холодная, выжигающая душу пустота, от которой внутри всё сжималось.

Но я никогда в жизни чужого не брала!

— Вы же при мне положили браслет в бархатную коробочку, Каролина Родионовна! — стирая с щёк ручейки предательских слёз, я почти кричала, цеплялась за каждую деталь, будто это как-то могло меня спасти. — А затем вы лично убрали её в общую шкатулку, которую закрыли на замок. Мы же вместе уходили, и я шла впереди вас.

Это чистая правда. Два дня назад я была в гостях у Марка дома, и мама моего парня показывала мне свои украшения. Да я в комнату эту входить боялась, не то что что‑то там руками трогать, а тем более красть!

— Ах ты, дрянь какая! Вы посмотрите на неё только. У неё нашли браслет, который моей прабабушке подарила сама императрица…

— Но я же с вами выходила! — не унималась я, зная свою правоту. Скорее рефлекторно сжимала кулаки так, что ногти впивались в ладони — эта боль хоть немного отвлекала от той, что разрывала грудь.

— Ты в туалет отходила! — говорит Пётр Петрович, отец Марка.

— И что? Я у вас пробыла с трёх до восьми вечера. Да меня от силы не было…

— Марк? — договорить мне не дают. — Не ты ли мне говорил, что это девушка хоть и из бедной семьи, но очень воспитанная! — Из какой я семьи? — Не ты ли меня упрашивал принять её?

— Мам, я не знал!

Этот щенячий взгляд… Это вообще мой парень?

— Она впечатление производила порядочной девушки! — слова парня на куски разрывали моё сердце. — Мы же год почти встречались, и я ни разу не замечал в ней… — Минаев резко замолчал и впился в меня уничижительным взглядом. — Гнили, мам, не замечал.

— Марк, ты серьёзно?! — на эмоциях я спросила чуть громче, чем следовало, голос сорвался на хриплый, дрожащий крик, и в этот миг мне стало всё равно, кто и что обо мне подумает — главное, чтобы он меня услышал.

— Доченька, как же так? — мама была настолько растеряна, что едва улавливала связь с реальностью. Папа с посеревшим лицом подал ей воды. На меня не смотрел.

Дальше всё как в тумане. У меня кружилась голова, не хватало воздуха. Мама хваталась за сердце, дёргала меня за руку, спрашивала, за что я так опозорила их с отцом? И это было куда больнее, чем осуждающие взгляды соседей, которые с самого рождения меня знали, и перешёптывания родителей Марка между собой, да и взгляд самого Марка, впрочем!

Составив протокол, прямо в гостиной отчего дома с меня сняли отпечатки пальцев. Холодные пальцы криминалиста казались мне ледяными тисками, а каждое движение — ещё одним гвоздём в крышку моего прежнего мира.

Внучка академика и талантливого художника. Воспитанная девочка, с отличием закончившая школу, поступившая без каких‑либо усилий на бюджет. Не то что родители, я сама собой гордилась!

По‑настоящему гордилась тем, что вместо прогулок с подружками, дискотек и вечеринок я выбирала учёбу. Книги — мой отдых! Я жила в захватывающих боевиках, классических романах, фантастических приключениях.

Я жила там, являлась главной героиней каждого из рассказов, которые когда‑либо читала. Я переживала за героев, их боль и страдания пропускала через себя, но никогда не чувствовала себя так паршиво! Стоя посреди родного дома, я ощущаю себя чужой, словно меня сейчас стирали из собственной жизни.

Последняя фраза, которую мама бросила мне, перед тем как меня, скованную наручниками, позорно посадили в машину полицейских: «Бесстыдница, ты мне больше не дочь!»

Меня словно кипятком ошпарило. Содрогнувшись, я во все глаза уставилась на маму.

Значит, она мне не поверила!

Отец! Его каменное лицо, скорбное, не верящее. Я очень надеюсь, что хотя бы он всё так же останется на моей стороне. Но папа, папа тогда ничего не говорил. Смотрел на меня и стоял неподвижно, даже не моргал.

3 Глава

Всю ночь меня мучил следователь. В тесной, душной комнате запах дешёвого кофе и сигаретного дыма въедался в кожу, а тусклая лампа над головой будто специально слепила, не давая ни секунды передышки.

— Последний раз спрашиваю, где остальное?! — мужчина кричал так громко, что у меня болела уже не только голова, но и сами уши. — Я что, всю ночь должен с тобой тут сидеть?! Сейчас в обезьяннике тебя закрою, глядишь, посговорчивее станешь!

— Я ничего не брала, — в тысячный раз повторяю. — И вообще, я имею право на адвоката, — что я уже только не говорила. Как только не объяснялась. Впрочем, никто и не пытался узнать у меня, как всё было на самом деле. Даже в кино преступнику дают шанс рассказать свою версию событий. Сейчас же, как только я начинаю оправдываться, мне тут же закрывают рот и бесконечно спрашивают одно и то же: «Куда ты дела остальные украшения?»

— Я не брала, — я уже и кричала, и плакала, да и вообще много эмоций сменилось. Сейчас уже голос мой звучит монотонно, ровно.

— Сопли подбери, тварина! — а я и не плачу. Эмоции в самом деле уже сменились апатией, и я в данный момент какая‑то отстраненная.

Чувство беспомощности, но в то же время моментами от натуги следователя хочется рассмеяться. Наверное, так сходят с ума!

Мне ведь говорили девчонки из группы. Предупреждали, мол, я рано радуюсь. Никогда семья Марка меня не примет. Я для них неподходящая кандидатура.

Катя, которая всегда была за меня горой, успокаивала, говорила о том, что они завидуют мне.

Марк, голубоглазый блондин, профессионально занимающийся спортом. Невероятно красив и харизматичен, и я не слепая, видела, как на него смотрели девчонки, в том числе и из моей группы.

Я была согласна с Катей и уже очень скоро прекратила обращать внимание на подобные заявления.

Я всерьёз думала, что родители Марка приняли меня. Они так любезны со мной были.

У нас семья, может, и не слишком богата, но и мы себе позволить можем многое. И в отпуск за границу, и машины себе папа меняет не слишком редко. Но я думала, что Минаевы как минимум уважают меня и мою семью за наше происхождение.

Идиотка! Это же мама в голову мне всё это вбила, не я!

Чья‑то там внучка и правнучка — серьёзно?!

Сейчас мне действительно самой смешно от этого.

Нашла чем гордиться — дура! Плевать они хотели на наших предков.

Это всё мама!

Почему‑то я сейчас на неё так сильно злюсь.

Сколько раз распиналась она передо мной. Говорила, какая она у нас дворянка, а сама пользоваться столовым ножом толком до сих пор не умеет.

До острой боли прикусывая кончик языка, мысленно даю себе оплеуху. Я злюсь на маму, и на папу злюсь. Ничего поделать не могу, внутри всё огнём от боли горит, потому что они мне не поверили! Все эти мысли царапают изнутри, больно очень.

***

Первое слушание состоялось уже на вторые сутки. Меня официально взяли под стражу, и грозит мне максимальный срок — десять лет колонии! Адвокат, которого мне предоставили, вообще ничего не предпринимал для моей защиты. Зато Ирина Даниловна, мама Кати, как за родную вступилась за меня.

Её как свидетеля вызвали, и она едва ли не кричала о том, что девочка я хорошая и чужого не возьму никогда. Её голос то звенел в зале суда, то вибрировал от напряжения, и я, сидя за решёткой, глотая слёзы смотрела на неё с такой надеждой, будто её уверенность была способна достучаться до судьи.

Стоит отметить, что у родителей Кати, которая в зале заседания единственная, глядя на меня с дикой тоской, сопли на кулак наматывала, тоже свой бизнес и люди они не бедные. Сколько раз мы с Катериной примеряли дорогие наряды тёти Иры, и сколько раз украшения её надевали. Она об этом и говорила. Никогда ни одной даже самой мелкой безделушки из их дома не пропадало. Кстати говоря, они были удивлены, что мои родители адвоката хорошего мне не наняли. Об этом уже после позаботился папа Кати.

Только вот и он сделать ничего не смог. Даже то, что на браслете не было обнаружено вообще никаких отпечатков, повторный суд, который состоялся уже через две недели, во внимание не принял. Судья скользнул по этому факту взглядом, будто речь шла о чём‑то незначительном, и у меня внутри всё оборвалось — я поняла, что факты здесь ничего не значат.

Родители ко мне не приходили. Спасибо, хоть вещи передали.

Третий, решающий суд, состоится уже на этой неделе, и после я отправлюсь в самую настоящую колонию, если, конечно, не произойдёт какое‑нибудь чудо.

4 Глава

В камере я была не одна. Ещё три женщины, возрастом примерно от сорока до пятидесяти лет. Было видно: дамы уже не впервые оказались вне свободы. Вели они себя соответствующе, но меня не трогали. Никто из них не задавал никаких вопросов, и вообще они игнорировали меня, словно я и не существовала. Время тянулось мучительно медленно, и их равнодушные взгляды будто подчёркивали: я здесь чужая, лишняя, случайная. Но и в какой-то степени эти мысли меня и успокаивали, давали призрачную надежду, в которую я с каждым днём верила всё меньше…

Я, лёжа на жёсткой шконке, была полностью поглощена собственными мыслями. Да, впрочем, мыслей тех было не так много.

Первая и главная: кто, а главное, зачем подбросил мне это чёртово украшение? Я прокручивала в голове каждый миг того вечера, цепляясь за детали, как за соломинку, но всё равно натыкалась на пустоту — никакого ответа.

А ещё я думала про Марка! Перед глазами — его искривлённое ухмылкой лицо. Когда меня увозили, он именно ухмылялся. Только я тогда этого не заметила. Вспоминая происходящее, я вдруг так явно осознала это.

Сейчас мне уже казалось, будто бы Марк в глубине души от меня чего‑то такого и ждал. Цветы, подарки, прогулки. Серенада под окном в день моего совершеннолетия — дешёвый театр, не более!

С меня словно розовые очки слетели. Марк, он ведь не только на меня смотрел. Обнимая, Минаев мог кокетничать с другими девушками, а я, наивная идиотка, всерьёз думала, что это всё ерунда. Он же меня выбрал, и именно мне он сделал предложение. Горькая правда царапала изнутри, и я кусала губы, чтобы не закричать от этой обиды, которая накатывала волнами.